Жанр: Любовные романы
Отей
...личностью особенной, существом высшего порядка. Я как бы отошел подальше,
чтобы получше рассмотреть нас, стоящих и держащихся за руки. И я вновь начал
поддаваться очарованию. Мои чувства, подобно чудесной крови Неаполя, которая
вновь становится жидкой на праздник святого Януария, оттаивали капля за
каплей. С небольшим опозданием она вновь превратилась в святую Ирэн.
— Ты давно в Париже?
— Мы вернулись вчера. С путешествиями покончено. Мы собираемся провести
лето в Каннах. Сегодня вечером муж должен мне сказать, когда мы уезжаем.
Мы стояли в подъезде дома. Если Ирэн захочет подняться ко мне, она быстро
обнаружит, что там побывала другая женщина. На мгновение я запаниковал. Это
волнение вновь напомнило мне об опасении, которое мне всегда внушала Ирэн.
Вместе с ним вернулась и прежняя атмосфера тревоги, та неспокойная
обстановка, тот беспокойный мир, в котором я любил Ирэн. Я взял свою подругу
под руку:
— Пойдем. Ведь тебе наверняка нужно что-то купить?
— Всего одну вещь. А потом я буду свободна. Она улыбнулась мне. У нее
было грустное лицо, веселые глаза.
— Мне нужно поехать в Сент-Оноре, чтобы купить купальник. Вас это не
слишком затруднит? Это не очень далеко?
— Да нет. У меня целый день впереди. Никогда еще я так полно не ощущал,
что отдыхаю.
Этот
день впереди
напоминал маленький пассажирский поезд из мультфильма,
который, проезжая по деревне, делает бесчисленные повороты. По ходу движения
можно выйти, нарвать цветов и опять влезть обратно. Возникало желание
подтянуться и повиснуть обеими руками на ветках.
— Вы поможете мне выбрать, — сказала Ирэн.
Я вошел в магазин следом за ней. Мы стояли, как раньше, рядом, соприкасаясь
плечами. Купальник перешел из рук Ирэн ко мне в руки.
— Я хочу померить вот этот.
Она пошла за продавщицей в примерочную кабинку. Я остался в магазине один. С
улицы доносились приглушенные шумы; им не удавалось встревожить эти
невозмутимые голоса, долетавшие из задней части магазина, голоса, от которых
отдает тканью и которые звучат в Париже отголоском далекой провинции.
Продавщица вернулась ко мне:
— Мадам хочет узнать ваше мнение.
Неслышными шагами я прошел отрешенно в спокойную заднюю часть магазина, зону
полной интимности, вызывающую резкую тошноту, где женщины комбинируют резину
с кружевами среди изящного, но тронутого некой тайной ортопедией, тайной
гигиеной, беспорядка. Я отодвинул штору. Ирэн, стоя перед трельяжем, как в
рекламе масла для загара на задней обложке журнала, позировала с самым
серьезным видом. Она опиралась то на одно бедро, то на другое. Выставляла
ногу вперед, назад.
— Что вы об этом думаете?
— Хорошо.
Мой взгляд остановился на том месте, где купальник облегал ногу. Что-то там
мне не понравилось. Это была, конечно, не складка на коже и даже не признак
ее увядания. А все же нога плохо сопротивлялась сжимавшей ее ткани. Там была
некая зона, лишенная надменности, где тело Ирэн, казалось, теряло
уверенность в своих силах. Я поднял голову. Поймал взгляд Ирэн в зеркале.
— Покупать мне этот купальник?
— Думаю, да, он вам к лицу.
Я вернулся в магазин. Заплатил. Ирэн догнала меня на улице, около витрины.
Ее шляпку украшало забавное перо, придававшее лицу ребячливый вид.
— Где ты хочешь пообедать?
— Где вы пожелаете.
Контраст между моим
ты
и
вы
в ее ответе поразил меня, но совершенно не
так, как раньше, когда он наводил меня на столь горькие размышления. Это
вы
было даже чем-то похоже на саму Ирэн. Произнесенное тихим голосом, оно
казалось продолжением ее дыхания. Оно звучало естественно. А в моем
ты
я
ощущал усилие, постоянное упрямство, с которым оно было навязано. В самом
начале я искусственно ввел его в свою речь и удержал в ней насильно; я
словно вставил ногу в щель приоткрытой двери, чтобы помешать ей закрыться. Я
заслал его к Ирэн, как шпиона во вражеский стан. Это был агент, нанятый
мною. Правда, с течением времени он перенял нравы той страны, в которой жил.
Он стал для нее своим и полюбил ее. Однако, приглядевшись внимательнее,
нетрудно было распознать его происхождение. Он использовался как средство
давления. С самого начала я пытался завладеть Ирэн, не столько пробуждая в
ней желание отдавать — я уважал в ее жизни то, что не могло мне
принадлежать, — сколько, наоборот, то пытаясь ее купить, то заставляя
отдать награбленное с помощью целого ряда приемов, которые под внешней
покорностью таили в себе гораздо больше тирании, чем любви.
Мы шли рядом по освещенному солнцем тротуару. Я подумал о нашем последнем
проведенном вместе вечере — в присутствии мужа.
— Твой муж больше не говорил с тобой обо мне?
— Говорил. Вы ему понравились.
— А ты, ты не сердилась на меня за то, что я пришел некстати?
— Сердилась. Но все в прошлом, забудем об этом. Я толкнул перед ней
дверь ресторана. Она сделала несколько шагов по залу, потом обернулась и
улыбнулась мне. Она не изменилась. Сколько я ее знал, она оставалась
прежней. Разве что в течение этих трех лет, по мере того как мягче
становились черты ее лица, я наблюдал, как ее гордость, сосредоточенная
вначале только на ней самой, незаметно распространялась на принадлежавшие ей
блага: на мужа, на дом, может быть, на положение мужа и даже на меня,
любовника. Все то, чем владеет женщина, лишает ее самой себя. На том же
основании, что и ее муж, я являлся частью благосостояния Ирэн. Этим утром,
воспользовавшись своим свободным днем, она пустилась в путь с целью вновь
завладеть мною.
О чем еще я мог мечтать? Мы опять сидели лицом к лицу. Ирэн смотрела на
меня. Через секунду она сделает отличный заказ, который будет
соответствовать ее аппетиту, ее цвету лица и будет свидетельствовать о ее
скромности. Порция ракушек, ломтик ростбифа и бокал бордо.
Ее спокойная уверенность тронула меня. Я взял ее руку под скатертью:
— Мы с тобой знакомы уже так давно.
— Да, это правда. Так давно, что мне кажется, будто я никого до вас не
любила.
В наступившей тишине эта фраза не сумела затеряться. Прошли годы, прежде чем
Ирэн впервые произнесла фразу подобной важности. Я взял со стола свой бокал
и осушил его залпом. Фраза Ирэн пробуждала какие-то темные мысли, которые
лучше было не освещать, и в целом все обернулось к лучшему. Я наполнил свой
бокал. Как все-таки богата жизнь! Вот так человек сражается с призраками, но
в итоге все образуется. Вот он я — с бокалом в руке, весельчак, бойкий
малый, любитель девочек. Да ведь и я тоже кое-чем обзавелся. И словно затем,
чтобы оправдать устроенную мною неразбериху, с бокалом красного вина в руке
я обозрел свои владения: Ирэн, которую я любил сердцем; моя забавная
соседка, которую ничто не мешало мне вновь увидеть; Марина, которую я любил
за нее саму и которая была в любви самим милосердием; Даниэль, которая когда-
нибудь, возможно, станет приятной супругой.
Ирэн, по своему обыкновению молчаливая, тоже о чем-то думала. Время от
времени она поднимала крышечку кофейного ситечка, чтобы посмотреть, хорошо
ли сцеживается кофе. Послеполуденное время тоже текло капля за каплей. После
столь долгой разлуки мы непременно отправимся в отель.
— А почему не к вам? — спросила Ирэн. — Нам там будет
удобнее.
— Я достал свои чемоданы. И все разбросал посреди комнаты. Лучше в
отель.
Снаружи солнце казалось спелым фруктом.
— Август, уже осень, — сказала Ирэн.
В самом деле, от мостовых и с неба исходила такая истома, что отнимались
руки и ноги. Мы пересекли скверик.
— Не хочешь ли присесть на минутку на скамейку? Мне кажется, здесь
очень мило.
Она смахнула пыль с лавочки своими перчатками. Села и поставила сумочку
между нами. Достала пудреницу и поправила свой макияж. Голуби бегали как
заводные по краю тротуара. Туристы с фотоаппаратами на шее щелкали собор
Святой Мадлен со всех сторон. Ирэн кончила пудриться, навела порядок в своей
сумочке: ручка, письмо, платок.
— Ну пойдемте, — сказала она.
В этом районе мы знали много отелей. В первом, куда я вошел, не было
свободных мест. Второй изменил профиль: в нем больше не сдавали комнаты
случайным прохожим. Прямо напротив находилось специальное, ставшее почти
подпольным заведение старинный дом, обнесенный оградой. Я опасался, что
подобное заведение может Ирэн не понравиться.
— Не имеет значения, — сказала она, — зайдем сюда.
Холл был обит красным бархатом. Верхняя часть дверей украшена картинами с
известными эротическими сюжетами — со стрелами и ангелочками. Предложенная
нам кровать была сделана в форме античной галеры. Она плыла по комнате, в
которой все стены вплоть до потолка были зеркальными. Мы превратились в
добрую сотню разоблачающихся пар.
— Здесь неприятно находиться, — сказал я. — Я выключу свет.
— Не надо ничего делать. Я ужасно боюсь темноты.
— Но ведь мы будем видеть себя повсюду.
— Подумаешь! Если вам это не нравится, то сделайте, как я, закройте
глаза.
Она разделась. Голой прошлась по комнате, чтобы расправить складку на своем
лежащем на столе платье. Я закрыл глаза, вновь открыл. Я видел
приближающуюся ко мне наготу Ирэн, разумноженную стократно. Она легла на
меня. Я опять закрыл глаза. Напрасное старание. Мои руки вспоминали более
хрупкое и раскрепощенное тело моей соседки. Эмма тоже находилась в этой
кровати. Лучше открыть глаза и войти в этот эротический кошмар: Ирэн,
которую я больше не хотел, открыто выражала страстное желание, бесконечно
приумноженное игрой зеркал в спальне. Весь потолок колыхался, как океан
белой плоти, в которой мне предстояло утонуть. Я нажал на кнопку,
выключавшую свет. В темноте Ирэн тихо стонала. Она успокоилась. Наши голоса
звучали, как прежде. Я вновь почувствовал уверенность. Я обнял свою подругу.
Но мне хотелось солнца, воздуха. Может быть, мы окажемся когда-нибудь вне
этого мира, который мы так давно разделяли друг с другом.
До вечера я ходил рядом с ней по набережным. Мне редко приходилось видеть ее
такой веселой. Я купил ей книгу, гравюру. Она казалась счастливой и
доверчивой. Она спокойно смотрела на меня своими зелеными глазами, а потом
наклоняла забавное перо своей шляпки, запрокидывая голову к небу. Заговорила
об отдыхе:
— Когда вы ко мне присоединитесь?
Я поддержал игру. Я мечтал вслух вместе с ней. Поинтересовался расценками в
пансионах.
— В отеле Рош, думаю, вам будет хорошо. Это спокойное место.
— Когда ты уезжаешь?
— Самое позднее — через три дня. Сегодня вечером муж должен мне
сказать.
Она попрощалась со мной на набережной, как раз напротив купола Института.
— Не беспокойтесь обо мне. Мне нужно еще сделать кое-какие скучные
покупки, зубную щетку, нитки. Я с вами прощаюсь. До завтра.
Она пошла, но в это мгновение мимо проезжал автобус, и моя рука, пытаясь ее
задержать, скользнула по ее руке. Она перешла дорогу, заглянула в
антикварную лавку, обернулась ко мне. Потом ее постепенно поглотило уличное
движение, поток безразлично идущих людей, которые, приподнимаясь и
опускаясь, тем самым создают волны: в нем по мере удаления со временем
исчезает все. Между чьими-то двумя головами я еще раз заметил перо ее шляпы.
Немного дальше — ее светлое платье, похожее на световой сигнал в серой массе
толпы. Затем абсурдное безразличие мира окончательно поглотило Ирэн. И как
бы сквозь нее я устремился вдогонку своей собственной истории: как только
Ирэн исчезла, я вновь вспомнил о тех мыслях, что тревожили меня в это утро,
до нашей встречи. Мысли о моих склонностях, так долго воплощавшихся в Ирэн,
продолжали свой путь вдали от нее, в полном одиночестве, ведущем к Эмме.
Я вынул из кармана свою записную книжку. Поставил маленький крестик напротив
имени Эммы. А чуть ниже написал:
Купальник для Эммы, у Коринны, 436, Сент-
Оноре
.
Жан Фрестье
Жан Фрестье (1914—1983) родился в городе Либурне (департамент Жиронда) в
семье богатого виноторговца. По окончании лицея в родном городе поступил на
медицинский факультет университета в Бордо. В 1939 году он был мобилизован
как врач в действующую армию, где стал военным хирургом и участвовал в
боевых действиях в Северной Африке. После демобилизации Фрестье поселился в
Париже. Там он работал в клинике, а в свободное время начал писать романы.
Первый роман Фрестье —
Выдается только по рецепту
— вышел в 1952 году. В
этом произведении о страданиях морфиниста, пытающегося отказаться от
наркотиков, отразились как его профессиональный опыт, так и эпизод из
собственной биографии, когда после тяжелого ранения в 1941 году он
пристрастился к морфину и с трудом преодолел эту потребность. Начиная со
следующего романа —
Отей
(1954), — на первое место в творчестве
писателя выходит тема любви, присутствующая практически во всех его книгах.
Чаще всего главный герой в них — врач, но сюжетную линию составляет не
медицинская деятельность, а его чувства к разным женщинам, которых он
встречает в своей жизни. Жан Фрестье стал одним из наиболее гонких и
глубоких аналитиков любви. Большой успех имели его романы
Марта, или
Печальные любовники
(1958);
Девушки
(1959);
На небесных балконах
(1968);
Мостик
(1963);
Право старшинства
(1968). А его роман
Изабель,
или Конец сезона
(1970) был удостоен премии Ренодо, одной из высших
литературных наград Франции. Любовь в его романах предстает как своеобразный
наркотик, который помогает человеку забыться, уйти от отвратительной
действительности или же, напротив, оказывается источником страданий. Начиная
с 1961 года Жан Фрестье стал регулярно писать литературно-критические статьи
для журнала
Нувель обсерватер
. Поэтому он известен во Франции еще и как
яркий литературный критик.
В.НикитинЗакладка в соц.сетях
