Жанр: Любовные романы
Отей
... тело. Мы сидели
лицом к лицу. Я говорил, чтобы скрыть свое смущение, и в то же время боялся,
как бы не вырвалась наружу правда, о которой я не переставал думать. Я
следил за каждым своим словом и одновременно пытался сохранить
естественность речи, хотя ее темп никак не поддавался контролю. Я вымотался
смертельно, как рабочий на перегруженном конвейере. Я бросался в погоню за
своими словами, после того как они срывались с языка, мне приходилось
составлять из них фразы, которые я через мужа адресовал Ирэн. Я ждал ее
появления с нетерпением и тревогой.
— Мы вчера вернулись из Италии. А во вторник снова уезжаем.
— Вы много путешествуете?
— Да, особенно в это время года. Зимой я остаюсь в Париже. Отпуск беру
в августе и сентябре.
Я подумал о зиме, о том времени, когда мы с Ирэн могли видеться почти
ежедневно и когда взаимопонимание между нами возрастало. Я подумал о снеге,
о покрытой льдом дороге. Здесь, напротив мужа, я был посреди лета. Я вспотел
под рубашкой. Я видел, как блестят капельки пота у меня на ладонях. Я боялся
не мужа, я боялся Ирэн. Никогда еще она не казалась мне такой далекой. Я
чувствовал, как с каждой минутой увеличивается дистанция между нами. В
сравнении с этим Италия была пустяком. Существовали поезда, самолеты. Но
здесь, в доме ее мужа, ни один коридор, ни одна лестница не вела к Ирэн. В
отсутствии больше не было ступенек.
Вошла Ирэн. Она появилась в дверном проеме. Но казалось, что она вышла из
зеркала. Здесь она появлялась и исчезала через бесплотные стены. Ни на шаг
она не могла ни приблизиться ко мне, ни отдалиться от меня. Она втолкнула
столик на колесиках между мужем и мной. Сухо и равнодушно взглянула на меня:
— Немного сельтерской? Да? Нет?
Я чуть было не обернулся, чтобы посмотреть, с кем это она говорит. В комнату
вошло еще одно действующее лицо: голос Ирэн превратил меня в незнакомца, но
не в непрошеного гостя, а скорее в некое существо, которому вежливо
улыбаются.
— Все жалуются на жару, — сказала она. — А лично мне Париж
кажется прелестным в это время года.
Я взял свой стакан. Осушил его залпом. Нужно было уходить. Лучше уж
одиночество, чем эта внешняя оболочка Ирэн, внезапно возникшая между мужем и
мной. Муж мстил за себя. Когда-то я хотел превратить его в предмет, в
автомат. Теперь он обрел человеческий облик, а Ирэн стала бесплотной. У меня
на глазах она играла с бутылками и стаканами, ее движения были одновременно
точными и неуклюжими, как у дамочек в мультфильмах.
Я собрался встать и уйти, но тут же представил себе этот вечер в поисках
Ирэн, ставшей неуловимой. И ужаснулся. Мне захотелось поговорить.
Собственный голос показался мне чужим. Говорил не я, говорил другой, тот
незнакомец, которого породила холодность Ирэн. Я испытывал нечто вроде
паники, чувствуя, что далек от себя самого и что очарован воображаемой
женщиной. В этой гостиной от меня настоящего уже ничего не осталось.
— Сегодня воскресенье, — сказал муж, — и вы, наверное, не так
заняты. Позвоните вашей медсестре. Поужинаем вместе. Мы просто перекусим вот
за этим столом, а потом поедем к друзьям, там, кстати, будет ваш коллега,
Груссар. Вы должны познакомиться с Груссаром, он может быть вам полезен.
Я ерзал в кресле, улыбаясь своими холодными улыбочками, глупыми улыбочками,
говорящими и
да
и
нет
. Не надо было оставаться. Я не должен был
оставаться. Это было запрещено. Это запретила Ирэн.
— Да нет же, — сказала она, — оставайтесь. Кому повиноваться?
Которой Ирэн? Настоящей или поддельной? И чью волю ей противопоставить? Мою
собственную или того, другого, незнакомца, приглашаемого на ужин?
Я наклонился, чтобы поставить стакан на стол. Мое запястье коснулось кисти
Ирэн. Я узнал ее тело. И свое тоже. Я вновь обрел желание, а вместе с ним и
самого себя, и Ирэн, чьи движения опять стали, теснясь, сменять друг друга;
одно движение порождало следующее, а от рук к плечам и глазам заструилось
пламя. Я желал ее. Жизнь была в ней похожа на хорька, который появляется то
тут, то там, открывая подземные глубины; я всегда хотел в них затеряться
вместе с Ирэн, но до конца мне это так никогда и не удавалось.
Весь вечер я не сводил с нее глаз. Желание пробудило во мне дурное
настроение, глухой гнев, в котором я узнавал себя. Я смотрел на Ирэн, больше
не заботясь о муже. Почему бы мне не быть чувствительным к ее красоте? В том
не было ничего дурного. Если мы с Ирэн и были в чем-то виноваты, то наша
ошибка, казалось, стерлась. От нее ничего не осталось. Наша совесть могла
быть чиста. С какого-то времени у нас не осталось даже воспоминания о том
зле, что мы, может быть, когда-то сотворили вместе. Теперь мы творили добро,
творили холодно, с сухостью в душе. Перейдя границы целомудрия, мы двигались
к гарантированному нам искуплению, держа в руке бутерброд из гусиной печенки
и натуральное шампанское.
В тот вечер напоминало о естестве только шампанское. Мы встретились с
друзьями. Груссар оказался высоким блондином в золотых очках. За ним семенил
жирный коротышка и две чертовски красивые дамы. Шампанское вновь возникло на
столике ночного клуба под приглушенный звук оркестра, чьи взрывы
обрушивались на набивные стены и, словно мокрые блины, падали вниз.
Я пригласил Ирэн танцевать. Это был единственный способ обнять ее. Через мое
плечо она смотрела куда-то вдаль, в глубину оркестра. Я сказал, что люблю
ее. Эта фраза вырвалась у меня, покатилась на пол и тут же была раздавлена
танцующими.
— Я никогда вам не прощу того, что вы сделали сегодня вечером, —
сказала Ирэн.
Эта фраза задела меня за живое. Она еще долго звучала в моей голове, вихрем
разрушая все на своем пути: надежды, чувства, воспоминания. После этого
осталась одна лишь правда, но зато очевидная. Возле моего лица была ее кожа,
запах которой я так любил. Глазами я наметил место, куда хотел бы ее
укусить, — между плечом и шеей. Этот участок загорелой кожи был
единственной правдой в мире.
— Я прошу вас после этого танца больше меня не приглашать, —
сказала Ирэн.
Я проводил ее к нашему столику. Она ушла танцевать с другими. Муж
рассказывал мне о Милане, о Флоренции, об итальянских художниках. Ирэн
танцевала с мужчиной в золотых очках. С ним ей было хорошо, она смеялась. И
с тем, который говорил мне о Микеланджело, тоже. Я встал на середине фразы.
— Я только что вспомнил, что мне нужно зайти к одному больному. Чуть
было не забыл.
— С ним что-то серьезное?
— Боюсь, что да.
— Тогда бегите. И ни о чем не беспокойтесь. Снаружи было почти так же
жарко. Правда, небо было настоящим, хотя и не таким уж красивым, —
наполовину запачканное облаками, наполовину — чистое. Никто меня не ждал. Я
медленно спустился к Нейи. Мне в последний раз захотелось увидеть ставни
комнаты, где спала Ирэн. Любимая мною женщина спала на этой тихой вилле, за
которой наблюдал прожектор Эйфелевой башни, мигающий над деревьями.
Мне не оставалось ничего другого, как все забыть или отдаться во власть
давно уже сдерживаемой горечи. А я ведь смог поверить в то, что Ирэн
настоящая
женщина; я говорил об этом всем подряд.
Настоящая женщина. У
нее чувства и разум находятся в paвновесии
. Я вспомнил эту фразу,
сформулированную мной однажды в порыве энтузиазма много месяцев назад. За
эту фразу мне хотелось надавать себе пощечин. Я уехал. Вернулся в центр.
Отправился побродить по бульварам. Везде, на каждом углу, были
настоящие
женщины
. Для них этот час был последним шансом. Казалось, они уже были
готовы отдаться со скидкой. Они обещали золотые горы глупым и невинным
тоном, удивившим меня. Та, за которой я пошел, похоже, думала, что мы
займемся чем-то отвратительным, и пыталась меня в этом убедить. Она
наверняка считала себя грешницей высокой марки. Для пущей важности она стала
заранее знакомить меня с предстоящей программой с помощью смешных жестов,
которые, по-моему, вряд ли могли заинтересовать ее клиентов.
Если она рассчитывала на грех, то ошибалась. Смертельными во всем этом были
лишь тоска и бесконечные истории с деньгами. Я был клиентом и для Ирэн.
Только она могла разбудить мое воображение. Она умела разговаривать, умела
вести себя. У меня в ушах все еще звучало щелканье замка ее сумки, когда, по
случаю именин или дня рождения, я пытался заставить ее принять от меня
немного наличных денег. Она отказывалась. Я настаивал. В конце концов нас
примиряла крокодиловая пасть ее сумки. Она раскрывалась и в одну секунду
проглатывала деньги...
То был мой последний приступ раздражения за этот вечер. Я выпалил в воздух
последнее ругательство в адрес Ирэн. Как и предыдущие, оно обрушилось мне же
на голову. Я испробовал все, что мог, чтобы почувствовать отвращение к Ирэн,
все, что только было простого и не требующего никакого усилия воли. Мне
удалось почувствовать отвращение только к самому себе. Но и это было
полезно. Мои слабые попытки, мои скрытые усилия освободиться от Ирэн привели
к своеобразному разрыву. Смелое решение пришло извне, но совершенно
случайно.
__________
Сначала у меня еще сохранялась какая-то надежда. Ирэн уезжала в путешествие
только через два дня. Она могла передумать, подать мне знак. Я ждал этого.
Ее образ прочно обосновался во мне, но в окружении того печального
беспорядка, что обычно предшествует переезду. У себя в спальне я нашел
маленькую шпильку для волос, которая застряла — сколько месяцев тому
назад? — между камином и зеркалом. Шпилька тех времен, когда Ирэн еще
любила меня. Я недолго подержал ее на ладони. Если бы счастливые дни,
пережитые мною с Ирэн, больше не зависели от счастья в будущем, то мне могло
показаться, что их было бесконечно много. Они сделали бы отказ от нее
невыносимым.
Два дня я надеялся. Ничего не произошло. Произошло то, чего я так боялся в
течение трех лет, — Ирэн больше не желала меня видеть.
Ближе к вечеру я пошел к Карлу. Алина собирала чемоданы.
— Мы боялись, что уедем, не увидевшись с вами, — сказала она мне.
Она повела меня в свою комнату:
— Садитесь сюда. Я как раз считала простыни. Буду продолжать, как будто
вас здесь нет.
Я сел на край кровати, как будто меня здесь не было. Меня и в самом деле
здесь почти не было. С того момента, когда я понял, что нужно отказаться от
Ирэн, малейшее расхождение между моими поступками и чувствами выводило меня
из равновесия. Я все еще любил Ирэн, а вести себя должен был так, словно
больше ее не люблю. Моя жизнь, как дублированный фильм, шла в двух
плоскостях, которые никогда не накладывались друг на друга полностью. На
языке оригинала она больше не демонстрировалась.
Я посмотрел на Алину. Она подняла руки, пытаясь дотянуться до высокой клетки
с белыми домашними птицами, которая стояла на шкафу. Встав на цыпочки, она
прогнула спину, как бывало это делала Ирэн;
тогда, подойдя к ней сзади, я брал ее за бедра, а она, положив свой затылок
на мое плечо, обращала ко мне запрокинутое лицо — такое по-новому волнующее
— и неуловимый рот.
— Две дюжины с одной стороны и три — с другой, — сказала
Алина. — Нет ли у вас чего-нибудь, чем можно записать?
Я протянул ей ручку. Сделал несколько шагов по комнате:
— А Даниэль дома?
— Она у себя в комнате. Собирает свой чемодан. Я прошелся по квартире.
В Даниэль тоже вселилась болезнь отъезда. Стоя в пижаме, она наводила в
комнате порядок. Я увидел ее слезящиеся от пыли глаза, распущенные волосы и
испачканные руки.
— А! Вот и ты. Тебя так долго не было. А мы завтра уезжаем.
Голос у нее охрип. На постели как попало были накиданы ее платья вместе с
книжками, словарями и туфлями. Обеими руками она пригладила свою белокурую
гриву. Она была красива, как совершенно новенькая тетрадь для черновиков. Я
поцеловал ее.
— Ты можешь передавать мне платья? Нет, сначала красное. Потом
шотландское.
Я снова обнял ее. Через пиджак я ощущал ее грудь.
— Надеюсь, ты скоро к нам присоединишься, — сказала Даниэль.
Она показала мне стопку бумаги для писем зеленого цвета, марки Нил, которые
купила специально для того, чтобы писать мне.
— Я буду писать тебе через день.
Свое слово она сдержала. Каждые два дня консьержка передавала мне зеленый
конверт.
— А больше ничего?
— Если бы что-то было, я бы вам отдала.
Я получил щелчок по носу, но ничего не ответил. Завтра я постараюсь не
подставить себя. Но назавтра консьержки на месте не было, и я, как вор,
пробрался к ней в комнату. Заглянул в ящики других жильцов, желая убедиться,
что письмо Ирэн не попало туда по ошибке.
Привычки делали мою жизнь тяжелой. Видя, что чувство, которому они долго
служили, находится в смертельной опасности, они организовали регентский
совет. Будучи весьма консервативными, они старались удержать меня в прежнем
русле. Они боялись смены династии. Они заставляли меня искать письмо Ирэн
там, где его быть не могло. Своими действиями они пытались продлить чувство,
которое я хотел побороть. Мне не всегда удавалось им противостоять. Но я
старался. Иногда я ничего не спрашивал у консьержки. Иногда я даже, не
бросив в ее сторону ни единого взгляда, на полной скорости проносился мимо и
мчался к выходу, унося под мышкой надежду, которая вырывалась и вопила так,
что могла переполошить весь квартал. Надежда трех лет давала о себе знать.
Я попытался выработать контрпривычки. Я заранее думал о письмах Даниэль. Я
симулировал нетерпеливое ожидание:
Если она внезапно перестанет мне писать,
какое это будет разочарование!
Консьержка звонила в мою дверь. Я шел
открывать. Может быть, это газовщик? Но нет, это была консьержка с зеленым
письмом в руке.
Находящаяся в отсутствии Даниэль была для меня всего лишь несколькими
строчками на зеленом листе бумаги. Сила же Ирэн действовала даже в
отсутствие Ирэн в виде моих постоянных комментариев. В период последнего
кризиса, более серьезного, чем предыдущие, эта сила все еще давала о себе
знать, но питала ее хрупкая надежда, которую в конце концов надо было
вырвать с корнем.
Подчас мне казалось, что разрыв уже произошел. И тогда я чувствовал себя
свободным, точнее, совершенно равнодушным. Передо мной было чистое поле, но
я продвигался по нему, как охотник на рассвете. Я шел вперед, и пейзаж
развертывался передо мной как на ладони. Лучше уж эта нагота, чем
бесконечное и примитивное коварство леса. В течение нескольких часов все шло
хорошо. Затем эта неподвижность стала меня утомлять. Нет ничего более
утомительного, чем поставлять миру события.
Вечером, когда я возвращался домой, мне было достаточно заметить на
затененном балконе четвертого этажа моего соседа Лакоста, поджидающего
возвращения своей жены, чтобы вновь оказаться в засаде смятенного и
восхитительного чувства ожидания. Вот уже несколько часов, как я перестал
страдать от скрытой ревности, так долго поддерживаемой отсутствием Ирэн. Я
искал в себе привычную муку. И не находил ее. Я испугался. Выйдя из круга
моих привычек, пусть и причинявших мне страдания, я растерялся: земля
уходила у меня из-под ног. Еще бы чуть-чуть, и я позавидовал бы несчастьям
моего соседа. Заметив Лакоста на балконе, я на мгновенье закрыл глаза, чтобы
испытать вместе с ним взлеты и падения надежды. Три, четыре прохожих — а
среди них был и я — одним лишь цоканьем своих каблуков по тротуару
заставляли сердце Лакоста биться быстрее. Четырежды за одну минуту менялось
настроение моего соседа, переходя от ярости к нежности, он и сам уже не
знал, хочет ли он скорого возвращения жены или ее длительного, из ряда вон
выходящего опоздания. Его жена возвращалась поздно. Ее возвращение означало
начало ссор, которые я слышал сквозь стены спальни. Лакост, по крайней мере,
хоть ждал кого-то.
Я поднялся к себе. Вышел на балкон и послушал, с расстояния в несколько
месяцев, последние отголоски ожидания, моего ожидания в тот или иной вечер,
когда Ирэн обещала прийти и заняться со мной любовью. Я вновь увидел ее
силуэт, появившийся из-за угла. Она шла быстро, прижимая к груди сумку. Она
запыхалась. И сказала мне:
Ты знаешь, еще бы чуть-чуть, и мне не удалось бы
прийти
. И мы вместе порадовались, что этого
чуть-чуть
удалось избежать.
Я стоял на балконе, на этой испачканной уличной пылью сторожевой вышке, и
мне открывался вид на несбывшиеся надежды. В один из первых июльских
вечеров, проведя довольно много времени в воспоминаниях об Ирэн, я вновь
поехал в Сен-Клу. Это неизбежно должно было случиться. Я больше не мог
ссылаться на верность Ирэн в качестве оправдания. Внезапно возникающая мысль
о возможности безотлагательно получить удовольствие вызывает удивление.
Удовольствие одновременно новое и старое, новое и проверенное. От
удовольствия, к которому я направлялся, мне все же было немного не по себе.
Это был еще один довод в пользу того, чтобы его удовлетворить. Я был
разочарован. Какая же другая женщина в такой ситуации могла подойти мне
лучше, чем Марина? Фригидная женщина — вот что отодвигало мои амбиции на
задний план, туда, где их желала видеть моя горечь. Это притворное смирение
имело и другой мотив, столь же лживый: Марина была струйкой дыма над крышей.
Я изображал возвращение блудного сына. По мере моего приближения к цели
сквозь эти две лжи начинала проступать правда. Мое приближение, так же как и
двухмесячное добровольное отсутствие, усиливало сохранившееся во мне желание
к Марине. Я перестал понимать, что побудило меня к отсутствию.
Какое-то время я покрутился между домами квартала. Последний флигель справа
в глубине аллеи или последний слева? Я не знал, какой прием меня ожидает.
Наконец я узнал дверь, провинциальную дверку, снабженную дверным молотком в
форме маленькой качающейся руки, держащей стальной шар. Я коснулся этой
холодной и подвижной руки. Она показалась мне дружелюбной. Словно Марина уже
простила мне долгое отсутствие.
Я постучал, и то, на что надеялся, пришло ко мне. Без удивления я увидел,
как приоткрылись створки маленького окошка над дверью. Услышал голос Марины:
— А! Это вы. Сейчас открою.
Она появилась за дверью в ночной рубашке в цветочек, в хлопчатобумажной
ночной рубашке, сохранявшей еще тепло постели. Она подставила мне свое
горячее помятое сном лицо и наивное тело под рубашкой, которое, казалось,
очутилось здесь просто потому, что не могло находиться где-то в другом
месте, но это было тело свободное, не догадывающееся о собственной прелести,
открытое для любого желающего.
Марина не будет ни о чем спрашивать. Она не станет выпытывать, почему я так
долго отсутствовал. Я поцеловал ее у двери, а мои руки, скользнув в вырез
рубашки, сжали ее плечи, мои губы искали ее жаркий рот. Я захлопнул дверь за
своей спиной. Она отстранилась.
— Иди сюда. Разувайся. Хочешь чаю, бульона?
Я снял туфли. Я уже и забыл, что здесь нужно надевать фетровые тапочки,
чтобы не испачкать паркет. У меня был подарок для Марины, флакончик духов,
купленный — увы! — для Ирэн, который мне так и не представилась
возможность ей вручить. В тапочках и с подарком в руке я был похож на
королевского посла у султана Константинополя. Мы с Мариной были
представителями важных персон, не более того. Я был послом того, кто любил
Ирэн, а Марина получала для Ирэн подарки.
Она поблагодарила меня. Как она красива, нежна, тонка. Как прелестно она
благодарила. Она поднималась по лестнице передо мной. Я шел за ней, мое
желание вцепилось ей в бедра. За нами никого не было. Поднимаясь по
лестнице, я себя не видел. В тот момент моя личность пыталась
сконцентрироваться. Мои душа и тело слились воедино. Когда речь идет об
удовольствии, звать никого не приходится: все уже здесь.
Взрыв наслаждения разбросал меня в разные стороны. Я находился в постели
Марины, которая, пользуясь моим безоружным состоянием, обращалась со мной,
как с плюшевым медведем. Я ласкал ее грудь, но в то же время обводил комнату
глазами, расшифровывал названия книг на полках и морщил нос, глядя на
гравюры в рамках. Другая же часть меня — надменная и к тому же торопившаяся
уйти — потихоньку, на цыпочках спустилась с лестницы и надевала туфли. А
самая передовая — уже вернулась домой. К ней я скоро и собирался
присоединиться.
— Ты уходишь?
— Поздно.
— Ты вернешься?
— Ну конечно вернусь.
Я возвратился в Париж. Проехал по тем кварталам, где прежде часто бывал с
Ирэн. Я узнавал перекрестки, на которых мы прощались друг с другом до
следующего вечера, и эти воспоминания о временных расставаниях усугубляли
ощущение непоправимого отсутствия. Следовало бы, вопреки правилу, прощаться
всегда в одном и том же месте, тем самым ограничивая арену расставаний.
Однако человек редко по-настоящему задумывается о будущем.
Мне хотелось возвращаться к Марине каждый вечер просто потому, что за
сегодняшним днем наступает завтрашний и изо дня в день иллюзия возрождается.
И еще потому, что, несмотря ни на что, радости, которые мы не испытывали
вместе, нас объединяли. Один давал, другой получал. Марина, будучи
безучастной в моменты близости, воспринимала наслаждение через меня и любила
его так, что я видел в ее лице — наверное, более чистом, чем когда-
либо, — то отображение самого себя, которое мужчина обычно пытается
найти в лицах женщин.
Марина жила одна, изо дня в день рассчитывая только на собственные силы. Она
любила свой дом, подобно тому как осажденный отряд любит свою крепость. Живя
одна, она должна была укрыться, спрятаться в нем. Она, разумеется,
защищалась от одиночества, развешивая тут и там гравюры, расставляя на
камине в кухне разные горшочки: соль, перец, пряности, купленные ею в
магазине Призюник. По утрам, если я оказывался рядом, то видел, как она,
встав пораньше и надев на голову платок, то и дело смахивает перьевой
метелочкой невидимую пыль. Затем она прерывала работу, оборачивалась ко мне.
Метелка падала на пол и оставалась лежать — такая смешная, с рукояткой, как
у плетки, и разукрашенная, словно индейский вождь. Марина расслаблялась
рядом со мной. Она выпускала из рук все, что прежде прижимала к себе, ища
защиты. Мебель, вышитые скатерти, гравюры переставали быть броней и вновь
становились предметами комфорта или удовольствия. Марина отдавала их мне,
как, впрочем, и свое тело.
— Как тебе кажется, будет лучше поставить буфет точно в середине панно
или чуть правее, а рядом — стул?
На подобный вопрос мне нельзя было отвечать неопределенно. Мое мнение,
должно быть, имело силу закона. Именно этого ожидала Марина. Я поддерживал
эту игру больше с показной, чем с истинной убежденностью. И все же в
некоторые вечера мне начинало казаться, что здесь я у себя дома и что я
окружен предметами, спокойно стоящими на тех местах, что указал им я. Я
ездил в Сен-Клу почти каждый вечер.
Было 14 июля. Я повез Марину показать ей салют с Монмартра. Она вцепилась в
мою руку.
Как это красиво, дорогой мой, — говорила она мне. — Как
я с тобой счастлива!
А на следующий день, словно в продолжение праздника, по залитым солнцем
пустынным улицам разъезжали автобусы с двумя флажками над ветровым стеклом,
похожие на толстых пьяных новобранцев. Город, понемногу становившийся
безлюдным, обретал сходство с деревней. Он суетился около вокзалов, чтобы
заставить поверить, что уезжает. В мечтах он уезжал на отдых.
Иногда я спал у Марины. А в те вечера, когда у нее не оставался, шел к
Карлу. Он намеревался присоединиться к своему семейству в Бретани. Мы,
разумеется, собирались ехать вместе. Хотя я и поддерживал этот план, но не
очень-то в него верил. Мне было необходимо оставить все пути открытыми.
Главное — не выбирать. Поезда люкс, в которых путешествовала Ирэн, больше не
шли в мою сторону. Я превратился в сортировочную станцию: вагоны медленно
катились в обе стороны, мягко выполняя свою призрачную работу; время от
времени слышался удар наковальни над пустынным пейзажем, а поезд, несмотря
ни на что, готовился к отправлению.
Я отвечал на письма Даниэль. Я говорил Карлу, что поеду в отпуск вместе с
ним. И чувствовал, что он мне не верит. Он смущался, начиная рассказывать о
недавно изученных им растениях. Теперь он стал предписывать своим больным
только травяные настои.
Я возвращался к себе. В этот час воспоминания об Ирэн были особенно
мучительными. Из гаража домой я шел пешком. И часто встречал Лакоста. Он
рыскал возле станции метро. Поняв, что его узнали, он пришвартовывал свое
ожидание к какой-нибудь еще
...Закладка в соц.сетях
