Жанр: Любовные романы
Отей
... освещенной витрине. Свет превращал его в
холодного красавца, делая щеки впалыми, глаза неподвижными. Я обходил его
сзади, притворяясь, что не заметил. Его взволнованное лицо представлялось
мне иллюстрацией той горечи, что я чувствовал в самом себе. Я думал об Ирэн,
о всех несостоявшихся свиданиях, о тех наивных предлогах, что она мне
сообщала, о всей той лжи, на которую я в спешке ставил официальную печать,
боясь, как бы она не передумала и не бросила мне в лицо правду, еще более
тягостную, чем ложь. Я принимал ее оправдания, но в темной комнатенке души
моей работал частный детектив, менее доверчивый, чем официальная полиция. Он
сравнивал ложные оправдания с истинными. Ему не всегда удавалось найти для
меня те доказательства, которые я от него требовал, но одного его
присутствия уже было довольно для того, чтобы осудить Ирэн. Он словно бы
говорил:
Верьте мне. Я здесь неспроста. В такого рода делах сомнение — лишь
первая предпосылка уверенности
.
События подтвердили его подозрения. Отныне я больше ничего не ждал. Оставив
Лакоста на улице, я вошел к себе. Включил свет. У меня слегка щемило сердце
при виде телефона на одноногом круглом столике. Я вышел на балкон. Аромат
липы наполнял улицу узнаваемым мною ароматом, долетавшим, казалось, из
далекой поры моего отрочества; его тайна так и не поддалась моим любовным
переживаниям — большим и малым, — с помощью которых я намеревался ее
раскрыть.
__________
Я задержался у Марины допоздна. И недавно вернулся. Ко мне в дверь постучал
сосед. Он был в халате. Растрепанные светлые волосы делали его еще бледнее.
— Пожалуйста, пойдемте скорее к нам. Моя жена поранилась.
Я вошел вслед за ним в квартиру, хорошо обставленную, но выглядевшую так,
словно из нее в скором времени собирались переезжать. Вдоль стен были
выставлены коробки с посудой. Ковры свернуты. Кресла стояли валетом, одно на
другом.
— Вот здесь, доктор. Мы с ней поспорили. Я ее толкнул, она ударилась о
камин.
На ковре, вытянувшись во всю длину, лежала стройная девушка. Кровь стекала в
таз. Опершись на локоть, она свободной рукой придерживала на весу свои
длинные густые волосы. Страшного ничего не произошло, рана оказалась
поверхностной; я наложил на нее шов.
— Мне пришлось сделать вам больно... Но теперь все в порядке.
Она вытерла слезы. Поверх ночной рубашки надела кимоно. Муж настоял на том,
чтобы я выпил чашку шоколада.
— В любом случае я каждый вечер готовлю его для Эммы.
Он успокоился. Он улыбался, но ему не удавалось растопить свою холодность,
столь меня оттолкнувшую. Он поднял телефон, лежавший на полу вместе с
проводом. Диск у него отвалился.
— Моя жена иногда бывает слишком резкой. Приложив ладони к вискам, она
села на край постели.
— Как вы думаете, я смогу завтра работать?
— Лучше бы вам отдохнуть денек-другой.
Лакост принес в кувшинчике дымящийся шоколад.
— Мы с женой собираемся развестись.
Он сказал это так, будто хотел тем самым извиниться. Он давал мне понять,
что в скором времени ему больше не придется беспокоить меня среди ночи,
чтобы я починил голову его жене. Я быстро выпил свою чашку шоколада:
— Ну ладно! Ничего страшного. Через три дня я сниму шов.
Я пересек лестничную клетку, вернулся к себе. Спать больше не хотелось. Я
достал из шкафа чемоданы, вытер с них пыль. Нужно было подумать об отдыхе.
Карл уезжал на следующий день. Я обещал присоединиться к нему через неделю.
Даниэль ждала меня.
По ночам я часто думал о Даниэль. Я представлял ее на песке голой, сильно
загоревшей, нижняя часть тела освещена солнцем; я садился верхом ей на
спину. Мое путешествие в Бретань свелось бы, вероятно, к нескольким
эротическим картинкам, которые ненадолго задержались бы в моей памяти. В
сущности, эпидемия отъезда, поглотившая весь город, меня пощадила. Все новые
и новые дома на моей улице к утру не пробуждались; железные занавесы
магазинов оставались опущенными. В моей работе теперь была прелесть
опустошенных корью школьных классов, в которых учитель перед двумя-тремя
вакцинированными учениками рассказывает охотничьи истории. Мне хотелось
послоняться без дела. Я бы охотно остался в Париже. Марина вскоре должна
была взять отпуск. Я всерьез подумывал о том, чтобы на месяц переехать к
ней. При доме был садик величиной в четыре квадратных метра, в котором росло
персиковое дерево со стволом толщиной в палец и кустик дикого винограда.
Здесь мы ужинали почти каждый вечер на раздвижном столике, который сначала
надо было просунуть через окно. Марина, в восторге от этой придавшей ей
значительность церемонии, то и дело появлялась на единственной ступеньке —
перроне
, как она ее называла, — то с супницей, то с котлетами в
руках. Она надевала свежие блузки, оставлявшие руки голыми, на бедра
повязывала белый фартук. Ее руки тоже были пропитаны свежестью. За ужином
она то и дело целовала меня. Выпив стакан вина, громко комментировала нашу
трапезу.
Дыня просто восхитительна. Я купила ее у Кассара. Больше никогда
не пойду к Дюбуа, он просто вор. Хочешь еще ломтик? Пить не хочешь? Тебе не
жарко?
Еще она говорила:
Давай вычищай свой котелок. Бог напитал, никто не видал.
Твое здоровье.
Ее речь являла собой смесь рабочего жаргона, доставшегося ей от отца, в
прошлом железнодорожного служащего, и мещанского языка матери, белошвейки на
дому, пережившей своего мужа на несколько лет. От матери у Марины остались
лежавшие в ящичках вышитые скатерти, белые фартуки, и она была счастлива
воспользоваться ими в мою честь. Изящные ручки, накрахмаленные воротнички —
все, что в ней было от мещанки, сочеталось с внутренней серьезностью и
насмешливым тоном рабочей. Когда она получала какой-нибудь рекламный
проспект не очень пристойного, по ее мнению, содержания, она, покачивая
головой, возмущалась. Потом смеялась. И говорила:
В конце концов, эти люди
не из Армии спасения
.
Она больше не испытывала отвращения к любви. Она победила свой страх. И в
постели оказывалась такой же болтливой, как и за столом. Ее монолог,
насыщенный тревожными вопросами и не очень отличающийся от того, что
предшествовал ему за ужином, свидетельствовал о возрастающем интересе к
интимным отношениям. Я радовался этому началу, которое в скором времени
должно было, вне всякого сомнения, привести к полному перевоплощению. Но оно
же меня и беспокоило. Снисходительность Марины во всем, что касалось меня,
была безгранична. Я опасался, что ее привязанность возрастет, а я не смогу
на нее ответить.
— Я скоро поеду в Страсбург к моему дяде, — сказала она, — но
мне хочется побыть с тобой до последнего момента. Ты когда уезжаешь?
Мысль о том, что она могла бы отправиться на отдых вместе со мной, не
приходила ей в голову. Радость, которую доставил бы ей этот план, выскажи я
его, искушала меня это сделать. Однако такой поступок мог бы придать нашей
связи большее значение, чем это соответствовало моим реальным чувствам. И
потом, я ведь уже что-то пообещал Даниэль. Я хотел Даниэль. Лучше было ни о
чем не говорить и не принимать никакого решения. Тем не менее я начал
предупреждать моих больных о предстоящем отъезде, давать им адрес моего
коллеги, который должен был заменить меня на это время.
Я отмечал свои визиты к больным в карманном ежедневнике.
В 13 часов, Дельма, проспект Иена. В 14 часов, Лакост
. Мой взгляд упал на
календарь в начале ежедневника. В первые месяцы года я ставил маленькие
крестики напротив имен святых; они напоминали о счастливых днях с Ирэн.
Подобно тому как женщины аккуратно помечают в календаре дни своих
недомоганий, я вел счет дням радостным. В январе крестики стояли везде,
кроме тех нескольких дней, которые, очевидно, были помечены крестиками в
календаре Ирэн. Мы с ней чествовали разных святых. В феврале и марте урожай
удовольствий был скромным, в апреле же стал совсем ничтожным. Начиная с июня
в моем дневнике не было больше ни одного крестика.
Я пожал плечами. Пересек лестничную площадку. Позвонил соседям. Дверь мне
открыла Эмма. В полумраке прихожей я узнал ее по запаху духов, по светлому
пятну голых рук. Я сделал шаг вперед. Внезапно оробев, остановился. Голос
кашлявшего мужчины заставил меня пойти дальше. Я шел на свет. Лакост
встретил меня в пустой комнате, где нашим голосам вторило эхо. Он снял два
кресла и поставил их на ножки.
— Присаживайтесь.
Он развалился в кресле. Пока я занимался его женой, он не двигался. Я снимал
шов. Эмма сидела, я стоял у нее за спиной. Внимание мужа было приковано к
моим движениям. Я не мог поднять глаз, не встретившись при этом с ним
взглядом. С его лица не сходила неподвижная улыбка, от которой уголки губ
становились толще.
— Вот и все, я закончил.
— Спасибо, — сказала Эмма. — Ну, я пошла. У меня встреча в
три часа. Я должна позировать для серии фотографий.
Она взяла с камина свою сумочку и перчатки.
— Если вы едете в центр, могу вас подвезти, — сказал я.
Лакост направился ко мне, словно желая протянуть руку. Но передумал и сунул
руку в карман.
— Я выйду с вами. Мне нужно кое-что купить.
Я спустился по лестнице первым. Супруги спорили за моей спиной. Я не
понимал, о чем они говорили. Поведение Лакоста меня раздражало. Я был
охвачен порывом, увлекавшим меня к выходу. Мое ухо улавливало слова:
Остаться... Не выходить... Елисейские Поля...
Но я, опережая события,
чувствовал себя на улице. Я уже открыл для Эммы переднюю дверцу машины.
Лакост уселся сзади, хотя его никто не приглашал. Мы тронулись с места. Он
сразу же наклонился ко мне, всунул голову между моим плечом и плечом жены.
— Вы не волнуетесь за Эмму?
— Нисколько.
— А не будет ли каких-нибудь последствий от ее падения?
— Никаких.
— Некоторые говорят, что столбняк...
— Да нет, что вы.
Он умолк так внезапно, что я даже забеспокоился и посмотрел на него в
зеркальце. У него был такой вид, словно в мыслях он остался где-то далеко
отсюда. Правда, и ехал я быстро.
Около Трокадеро он попросил меня остановиться. Поблагодарил. Наклонился к
жене:
— Сегодня вечером не возвращайся слишком поздно.
Держа шляпу в руке, он неуверенно пошел по направлению к площади. Эмма
вздохнула. Я увидел, как тень от ресниц упала на ее щеку. Машина, внезапно
став шире, покатилась бесшумно, с хозяйской вальяжностью.
— У меня ревнивый муж, — сказала Эмма.
— Неужели?
— Да, я-то его хорошо знаю. Он не осмелился открыто выразить недоверие,
но не смог удержаться и не прокатиться с нами.
Я поднял правую руку и, улыбаясь, снова опустил ее на руль. Я почувствовал
себя ужасно снисходительным.
— Ну вот я и приехала, — сказала Эмма.
Она протянула мне руку. И пошла в тени каштанов по роскошному проспекту, где
витал дух модельеров и креп-жоржетта, по проспекту, оживлявшему серые фасады
своих зданий полосатыми навесами из бело-зеленой и бело-вишневой ткани. Я
посмотрел вслед моей соседке и почувствовал, что мне нечем заняться. Я как
будто выполнил все, что мне предстояло сделать: посетить больных, несколько
раз спуститься и подняться по лестницам, сесть в машину, уехать. Эти
действия не могли заполнить день, так и оставшийся пустым. Воображение
внезапно оказалось выключенным, мои действия, как шатуны перегруженного
мотора, стали вращаться быстрее, но они уже ничего не могли привести в
движение.
С тех пор как уехала Ирэн, сколько у меня было таких поломок в течение
месяца! Мой отказ от нее выливался в непрерывные кризисы. Когда я начинал
было подумывать, что освободился от воспоминаний об Ирэн, я тут же вновь
начинал терзаться ими. И вот такой момент наступил снова. Кризис заявлял о
себе ощущением пустоты, в которую сначала хлынули воспоминания, оставшиеся
об Ирэн: ее формы, ее голос, ее запах; потом — еще быстрее — воспоминания,
которых у меня не было, но которые могли бы быть, если бы Ирэн меня не
бросила, воспоминания чудесные, несравненные. В ответ на эти последние
воспоминания во мне шевельнулось странное ощущение: отрицая реальность, я
оставался перед нею беззащитным и растерянным. Я был вполне способен
отправиться в ожидании Ирэн на то место, где когда-то ее ждал. Конечно, в
моем ожидании не будет надежды. Но, по крайней мере, из всех событий
прошлого я постарался бы извлечь именно то, чьим хозяином я являлся, в
котором присутствовало бы мое не желавшее меняться
я
.
Моя соседка исчезла в воротах. Я уехал. Я сумею не поддаться своему порыву.
Я знал, как это сделать. Как можно глубже погрузиться в реальность.
Спрятаться в обыденности. Я принялся за мои визиты. Улица Сент-Люк, острый
нефрит; улица Перроне, паренек со скарлатиной.
Работа закончилась поздно. Я должен был поехать на ужин к Марине. Но было
уже слишком поздно. Я поужинал один в ресторане. Вернулся домой. В доме было
тихо. Многие жильцы разъехались на отдых. Я сел за стол, стоявший между
двумя окнами. Мне захотелось написать Даниэль. Вверху листа я написал ее
имя:
Даниэль
. Ничего не приходило мне в голову. Я нарисовал парусник. Смял
листок. Вышел на балкон. Между деревьями я увидел освещенный переход метро,
продавца газет, который складывал вещи.
__________
Следующий день я был занят посещением бесплатных больных в диспансере,
последний раз в этом сезоне. Сон рассеял мои заботы. Стояла прекрасная
погода. Лето, казалось, навсегда утвердилось в небе. Консультация находилась
недалеко от моего медицинского кабинета, на маленькой улочке, где перед
каждым магазином были выставлены овощные лотки. Здание легко узнавалось
издалека благодаря печной трубе, проложенной между квадратами окон и за
многие зимы окрасившей фасад в черный цвет. Однако стояла хорошая погода, и
все окна были открыты: нижний этаж ничем не отличался от всех прочих —
прохладный и темный, из него можно было увидеть просвет неба над улицей. Он
был как бы пристанищем хорошего настроения. Встретившиеся мне люди
подтверждали это своими улыбками и рвением в работе, которое, несомненно,
присуще чистилищу.
Медсестра в ожидании моего прихода уже отделила зерна от плевел: разделила
по группам молодых матерей с грудными детьми, мужчин, девушек. Она прошла за
мной в кабинет:
— Кто-то только что звонил вам. Вам просили передать, что сегодня
вечером вас ждут.
Она протянула мне листок, где был записан адрес Марины. Она вышла, затем
вернулась, пропуская вперед себя щуплую девочку с большой грудью.
Сегодня же вечером я объявлю Марине, что мы едем отдыхать вместе. Этот долго
сдерживаемый проект был готов сорваться у меня с языка. Он сделал то утро
восхитительным. Прием показался мне непродолжительным. Я вернулся в свой
кабинет около полудня. Вдова Нюри передала мне список предстоящих визитов.
— Вы быстро с этим справитесь. Большинство больных я переадресовала
вашему заместителю. Я подумала, что вам еще нужно собрать вещи.
Она сняла очки, протерла их. Глаза у нее были сиреневато-голубого цвета,
какой часто встречается у пожилых людей.
Как только решение было принято, мне безумно захотелось поскорее уехать. Две
недели с Мариной и две недели с Даниэль. Это было справедливо. Сам я
предпочел бы остаться в Париже, но речь шла не о моем удовольствии. Главным
было счастье Марины. Я заранее наслаждался ее удивлением.
Я освободился раньше шести часов. Вернулся домой. Начал раскладывать одежду
по чемоданам. Мне понадобился крем для ботинок. Я спустился за ним в
москательную лавку. Поднялся на свой этаж, на лестничной площадке я встретил
мою соседку. Она стояла перед своей дверью и рылась в сумочке. Она
улыбнулась мне:
— Не могу попасть домой. Забыла ключи.
— Попробуем открыть моим. Нет. Не подходит. Я отодвинул половичок.
Посмотрел под дверью, нельзя ли открыть вторую створку.
— Ваш муж должен скоро вернуться. Подождите его у меня. Я сейчас как
раз собираю чемодан.
— Уезжаете отдыхать?
— Да, завтра. А вы? Остаетесь в Париже?
— Пока да. Нужно представлять осеннюю коллекцию.
Она прошла за мной в спальню. Я протянул ей иллюстрированный журнал.
— Присаживайтесь. Я продолжу свои сборы. Как ваша голова?
— Иногда бывает мигрень.
— А шрам? Покажите. Подойдите поближе.
Я повел ее к окну. Отодвинул прядь волос. Мои пальцы совсем легко коснулись
ее волос. Я взял ее голову в обе ладони, в мои свинцовые ладони, которые
затем упали сзади, на плечи Эммы, увлекая за собой отяжелевшие руки и все
мое тело, потерявшее опору под тяжестью внутреннего веса. Мой вес сместился,
и я пошел ко дну. Я оглох, Эмма падала в темноту вместе со мной, ее рот был
прижат к моему. На секунду я всплыл на поверхность. Эмма говорила
Нет,
нет...
все более слабым голосом. Волна уложила нас на кровать, как на плот.
Накатила следующая. Нужно было все расчистить, убрать паруса, и мы
суетились, каждый со своей стороны, играя локтями и изгибаясь, чтобы
раздеться. И все это — не теряя лица, с достоинством, которое даже в случае
кораблекрушения не позволяет мужчине находиться в рубашке и в ботинках с
голыми ногами. Что же касается иронии, то она затрагивала мысль, оставляя
лицо невозмутимым; вскоре вновь полностью вернулась к нам вместе с
разбросанной одеждой, выпавшей из карманов мелочью и всем тем бесполезным
хламом, что мы привыкли носить с собой.
Осталась одна нагота. Безукоризненная нагота Эммы была ей очень к лицу. Эмма
яростно сражалась, желая отделаться от этого совершенства. Мне с трудом
удавалось удерживать ее тело рядом со своим. Свое сознание я оставил где-то
далеко позади. Ему хотелось вернуться. Оно запрыгивало мне на спину, как
кошка, которую возбуждает наслаждение хозяев. Оно возвращалось каждую
секунду, а я его снова и снова отталкивал. И вот в конце концов оно вонзило
мне в спину свои когти.
Мы долго лежали молча. Эмма не спала. Я ощущал легкий жар ее дыхания на
своем плече. Ее ресницы порхали у меня на шее. Я подложил ладонь ей под
голову, ее волосы оказались у меня в руке.
Я услышал звук шагов на лестничной площадке. Где-то в замочной скважине
шевельнулся ключ, дверь открылась. Эмма повернула голову. Она приподнялась и
прислушалась. И хотя не было произнесено ни слова, завязался диалог.
— Это твой муж?
— Да, но это неважно.
— В самом деле. Он ведь не знает, что ты здесь.
— Как он мог бы об этом узнать?
— В самом деле. Так что можно о нем забыть.
— Ну да. Мы же не причиняем ему никакого зла.
— Совершенно никакого. Лишь только тот, кто обманут, беспокоится о том,
что его обманывают.
— Конечно, и он сам себя обманывает. Мы просто о нем забыли.
— Давай забудем о нем еще разок.
Дверь закрылась. Мы сбросили простыни. Эмма была чересчур активной, она
нарушала мою игру; мне бы хотелось получить от нее более полное отречение.
Но она была ужасно нетерпелива в наслаждении и переигрывала. Мне приходилось
все время обрывать ее. Наш собственный стиль мы стали искать где-то
посередине между жаром Эммы и моим желанием доминировать в игре, сделать ее
более ясной. Время от времени я возвращался к глазам Эммы. Они мимоходом
посылали мне нежный и лукавый привет.
Потом в комнате наступила полная темнота. Мы так долго молчали, что мне
пришлось даже откашляться, чтобы прочистить горло.
— Ты хочешь сегодня спать у меня? Мужа не боишься?
— Я остаюсь. Мне хорошо.
Она заснула, положив голову мне на плечо. Я пошевелил пальцами; они еще
могли слабо двигаться. Потом мне это надоело. Я отвлекся от своей руки.
Заснул, но среди ночи проснулся. Присутствие Эммы не давало мне покоя. Оно
преследовало меня даже во сне. Даже проснувшись, я продолжал от него
страдать, как от неизлечимой болезни. Я вспомнил о маленьком, круглом, как
монета в десять су, следе от ожога на внутренней стороне бедра Эммы. И эта
деталь тоже превратилась в наваждение. Я никогда не смогу от нее
освободиться. На ощупь я нашел этот маленький, круглый и незаметный след. Я
накрыл его ладонью и неподвижно пролежал так до наступления утра.
Лакост ушел из дома довольно поздно. Эмма, уже давно одетая, поджидала его
выхода. Она подошла к чемоданам, в которые я побросал свою одежду.
Опустошила их и вновь так ловко сложила каждую вещь, что чемоданы вскоре
стали слишком большими для своего содержимого.
— Здесь хватило бы места и для вашей одежды, — сказал я. —
Вас это не соблазняет?
Она обняла меня за талию:
— Куда бы мы отправились?
— Куда пожелаете.
— Неплохой план, — сказала она. — Жаль, что нужно
представлять эту коллекцию. Это продлится неделю, но вы уже уедете.
Я не ответил. Я бросил ей это предложение, не подумав. И удивился тому, что
оно было воспринято всерьез. Эмма держала меня за талию, я обнял ее за
плечи. С задумчивым видом она обвела взглядом комнату.
— Вам не хотелось бы иметь свою собственную квартиру с такой мебелью,
которую вы сами бы себе выбрали?
— Я уже думал об этом. Но пришлось бы искать, печатать объявления в
газетах...
Она подняла руку, чтобы прервать меня. Лакост хлопнул дверью. Я посмотрел в
окно. Точно, он. Эмма взяла с постели сумочку и перчатки:
— Боже мой, как я опаздываю!
Я проводил ее до площадки. Поцеловал ее. Она сделала два шага вперед,
вернулась ко мне, погладила меня по голове:
— Счастливо отдохнуть!
Она исчезла на лестнице. Я вернулся к себе. Вышел на балкон. Эмма шла вверх
по проспекту. Она торопилась. Этот образ наложился на все предыдущие,
которые я сохранил о моей соседке. Как и раньше, она шла быстро и свернула
на первую же пересекавшую проспект улицу, и при виде того, как быстро она
скрылась, можно было с уверенностью сказать, что вернется она только поздно
ночью, путаясь в ложных оправданиях. Впервые я сблизил в своей памяти эту,
которую я познал очень близко, и другую замужнюю женщину, словно пропитанную
запахом свободы, которую я видел делающей покупки по субботам и воскресеньям
в брюках, свитере и с продуктовой сеткой в руке. Из этих наложенных друг на
друга образов возник неожиданный портрет.
У нас с ней было общее прошлое. Я был готов с ходу придумать его:
И в тот
вечер, когда она пришла... И в тот вечер, когда я пошел...
Я вспоминал Эмму
в недавнем прошлом такой, какой я множество раз видел ее в очередях у входов
в магазины квартала. Она на голову была выше других женщин; не смущаясь,
демонстрировала всем свое ненакрашенное лицо с большим ртом, с сильным и
прямым носом. Остальные женщины завидовали этой красоте, состоящей из
искусных несовершенств. Чего только не говорили о ней в нашем квартале! Увы,
но до меня также доходили эти слухи. Лакост не может ни слова сказать в
упрек жене, чтобы она не бросилась на него и не покусала... В прошлом году
она четыре раза делала аборт... Какой-то араб, служащий газовой компании,
боясь быть изнасилованным, снимал показания счетчика только тогда, когда муж
бывал дома...
Эти разговоры, вызывающие у меня смех, тем не менее оставили во мне след. Я
видел, как Эмма скрылась на углу улицы. И хоть я считал себя лишенным
предрассудков, но, вспоминая, как просто оказалось добиться ее расположения,
понимал, что женщина, отдающаяся легко, это радость, приобретаемая в кредит.
Рано или поздно ревность предъявит счет.
Вот и первый срок платежа! Он же будет последним. Я уеду из Парижа сегодня
же вечером вместе с Мариной, единственной женщиной, которой я обладаю по-
настоящему. Я закрыл балконную дверь. Повернулся лицом к моей комнате,
комнате меблированной и убогой. Заметил свои чемоданы, еще вчера полные, а
сегодня наполовину пустые благодаря тому, что к ним прикоснулась Эмма. С
таким багажом нельзя путешествовать. Невозможно. Я выбежал из квартиры и
пулей спустился с четвертого этажа. Если мне чуть-чуть повезет, я смогу
догнать Эмму на автобусной остановке. Но как раз в тот момент, когда я
выходил из дома, вошла Ирэн.
— Как хорошо, я успела вовремя. Я пошла к вам в кабинет. Мне сказали,
что я, может быть, смогу застать вас здесь.
Я отступил, пропуская ее в коридор. Я узнал ее высокомерный вид, нисходящую
свысока улыбку. Но все мои мысли рвались вдогонку за Эммой. Эта встреча
застала меня врасплох. Я нашел Ирэн перед своей дверью, готовую подняться ко
мне; и это не было чудом. Я взял ее протянутую мне руку. Этот жест остановил
мой бег. Удивление, которое я не испытал вначале, зарождалось теперь. Я
понимал, как оно созревает где-то далеко в прошлом, в моих воспоминаниях, в
моем прежнем удивлении, в чувстве, в течение многих лет делавшим Ирэн
...Закладка в соц.сетях
