Жанр: Любовные романы
Гармония
...а
прогулки — не самое подходящее занятие в день заключения любовного союза.
Они решили спуститься обратно по своим следам или рядом с ними.
— Ты понимаешь, — щебетала Гармония, осмелев и не боясь теперь
вообразить самое худшее, — измотанные, злые солдаты, которые давно не
видели женщины, такие способны на все.
Она опять взяла Вальтера под руку.
— Какой ужас! Ты только представь себе, что они насилуют меня прямо
здесь, у тебя на глазах. Каково бы тебе было?
— Да, — ответил он, чуть подумав, — это был бы совсем не
пикник. Хотя если бы они ограничились только этим... Само по себе это не так
уж страшно. Единственное, чего я не смог бы перенести, так это если бы они
сделали тебе больно.
— Мне бы и было больно, дурачок. Только, может быть, не между ног, а
вот здесь, у меня в груди. Ты что, не можешь понять этого? Это все-таки
странно: ты самый большой моралист из всех знакомых мне людей, а всегда
уходишь от неудобных для тебя мыслей с помощью разных материальных
соображений.
— Может, ты и права в том, что касается моего характера, — ответил
он. — Но только не будешь же ты мне говорить, что любишь меня.
— Я не буду тебе этого говорить, потому что знаю, что тебе это не
понравится. Но ты ведь не станешь запрещать мне испытывать чувства, какие
мне нравятся. У тебя нет возражений?
— Никаких. Мне нравится быть с тобой, работать вместе с тобой,
заниматься с тобой любовью.
Но я терпеть не могу точных определений, они все убивают.
— Посмотри, как здесь красиво, — сказала она, чтобы сменить тему
разговора, — какие замечательные кусты, а эти поздние цветы на них, а
деревья будто с лакированными листьями. Просто фантастика для таких, как мы
с тобой, кому приходится проводить дни и ночи взаперти с больными. Перемена
обстановки — это невероятное удовольствие. Но при этом сделаю тебе
признание, которое наверняка покажется тебе глупым. Я все-таки люблю ту
жизнь, которую мы ведем, и у меня такое ощущение, что по-другому я уже и не
смогла бы жить. Я часто боюсь, устаю дальше некуда, у меня часто опускаются
руки, иногда становится очень грустно, но это — как наркотик.
— Черт возьми, это так хорошо известно. Когда включаешься полностью в
работу, какой бы абсурдной она ни была, в конце концов это тебя совершенно
оболванивает. Таково действие ради действия — самый лучший способ не
оставаться наедине с самим собой. И еще — таким образом обретаешь иллюзию,
что ты чем-то полезен.
— Это не иллюзия.
— Все в какой-то степени иллюзия.
Он остановился, потянул носом воздух. По правде сказать, это был даже не
запах, скорее интуиция. Ветер дул с суши в сторону озера, по направлению к
которому они неторопливо спускались, помогая друг другу отводить в сторону
ветки или преодолевать каменистые препятствия. И все же он почувствовал, что
это не иллюзия.
— Подожди меня немного здесь. Никуда не отходи.
— А что такое?
— Надо кое-что посмотреть. Жди меня здесь.
Он пробрался сквозь густую лесную чащу и вышел к небольшой прогалине,
которая там, где начинались заросли кустарника, заканчивалась широким
плоским камнем в форме стола, приблизительно на полметра возвышавшегося над
песчаной почвой. Сначала он застыл в недоумении, потом им овладела ярость,
от которой у него даже помутилось в голове. "Сволочи!" — сквозь зубы
прошептал он. Распростертый грудью на камне и прижатый к нему правой щекой,
перед ним на коленях стоял совсем молодой солдат вражеской армии.
Горло его было перерезано от уха до уха. Вытекшая кровь черноватой лужицей с
бордовым отливом запеклась на камне, и над ней черной тучей кружились мухи.
Штаны его были спущены до земли. На ногах тоже застыл ручеек крови. В задний
проход ему вонзили почти по самую рукоятку одну из тех коротких лопаток,
которые иногда входят в снаряжение саперов. Вальтер смотрел на этого
молодого парня с бледным лицом, местами уже тронутым тленом, с открытыми
глазами, в которых застыло страдание. Ужасная картина, а что было до того?
Что ей предшествовало? Чтобы представить себе это, богатого воображения не
требовалось. Однако Вальтер понемногу успокоился. Не секрет, что война
состоит также и из этого. "В этом мире ни от чего нельзя себя
застраховать, — размышлял он. — В детстве меня пытались уверить в
противном, внушить, что я живу в устойчивом обществе с незыблемыми законами,
которые создаются добродушными государственными деятелями, открывателями
выставок, людьми миролюбивыми, хотя, возможно, и не отличающимися
нравственной чистоплотностью. Все это ложь. Случиться может все, что угодно,
и нет ничего, что было бы абсолютно незаслуженным. Самая ужасная смерть где-
то смыкается с самой благочестивой смертью. И неважно, есть ли какие
заслуги, или никаких заслуг нет. Есть ли мораль, или ее нет. В конечном
счете все сводится к скотской истории, смысл которой мы совершенно
сознательно утратили".
Он отошел в сторону, снова пробрался сквозь заросли. Гармония сидела
прислонившись спиной к дереву. Она показалась ему в этот момент
необыкновенно красивой и юной; увидев ее такой, он словно выпил одним махом
большой бокал какого-то крепкого напитка. Одновременно ему подумалось, что
то, что называется красотой, очень и очень неоднозначно. Хотя все-таки лучше
сохранять в себе это опьянение, поскольку это настоящее чудо — упиваться
Гармонией, которая, к счастью, существовала и которая доставляла радость
всем органам чувств одновременно. При взгляде на нее он, конечно, ощущал и
страх, что счастье это вот-вот исчезнет, — страх, который заставляет
людей закрывать ставни, превращать двери в баррикады, погружаться в иллюзию
мнимой безопасности. И он будет играть с ней в эту игру хотя бы для того,
чтобы пройти вперед еще на один шаг, чтобы немного отдалиться от этого
маленького театра ужасов.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего. Один убитый. Сколько мы с тобой их видели. Пошли вниз. Уже
много времени.
— У тебя такое странное лицо. Что там было?
— Говорю же тебе — ничего. Просто иногда мне это зрелище становится
невыносимым.
И, как бы желая забыть о только что увиденной картине, он стал рассказывать
ей про одну более давнюю драму, свидетелем которой он оказался незадолго до
того, как они встретились. Случайно оставшись без дела и наслаждаясь этим
необычным отдыхом, он получил распоряжение главврача присутствовать на казни
близ деревни Б. двух человек, осужденных военными властями. Эти двое
гражданских воспользовались наступлением противника, чтобы совершить
разбойное нападение на одну стоящую на отшибе ферму. Они изнасиловали дочку
хозяина, а ее отцу слегка поджарили ноги, чтобы узнать, где у того спрятана
кубышка.
— Понимаешь, почти ничего особенного. Вполне заурядная мерзость. И все
было решено очень скоро. В двенадцать часов их осудили, а в четыре уже
расстреляли. При этом я должен был надеть белые перчатки (такое существует
правило) и констатировать их смерть. Назидания ради с помощью барабанного
боя созвали всю деревню, и люди пришли. Они образовали квадрат позади
расстрельной команды. Так представь себе, я до самой последней секунды не
верил, что приговор будет приведен в исполнение. Мне казалось, что я
нахожусь в кино. И это действительно произошло совсем как в кино. Вкопали
столбы. Построили расстрельную команду. Потом привели тех двух типов,
которые заметно дрожали. Один из них был высокий, другой — низенький. Первый
держал второго за руку. А я говорил себе: вот сейчас все остановят и скажут,
что это была шутка. Всерьез я стал воспринимать происходящее, когда увидел,
что два моих разбойника почти не могут шагать. Можно было подумать, что у
них на ногах тяжелые цепи, но цепей не было: просто им, совершенно здоровым
людям, тяжело было идти на казнь. Лилиан там тоже была, она тебе подтвердит.
Она была так же, как и я, удивлена, что их все же умертвили, тех двоих
парней. Вот видишь, а мы из сил выбиваемся, чтобы спасти людей, которые
вовсе не стоят того. Расстрелять людей вот так, совершенно хладнокровно —
это произвело на меня сильное впечатление. По существу, я стал соучастником
в действии, совершенно противоположном тем, которые я должен совершать
каждый день. Тот случай врезался у меня в память на всю жизнь.
— Я тебя понимаю.
— А я себя не понимаю. Как тогда воспринимать эту нашу профессию
спасителей? Как солидарность и долг! Это все чертовщина и глупость. А я,
идиот, покупаюсь на все это. Почему? Отчего бы это?
Он все больше распалялся.
— Нет, ты не находишь это абсурдным: когда покойники, получившие
отсрочку, приговаривают других людей к смерти? И я — один из этих абсурдных
людей. Если сейчас мы встретим какую-нибудь из тех отбившихся от армии
групп, которых ты так боишься, я, наверное, вполне буду в состоянии бросить
в них эту гадость, которая лежит у меня в кармане. А давай попробуем, что из
этого получится, взорвем одну.
— Успокойся, прошу тебя, — сказала она. — Что с тобой? Что
случилось?
— Ничего, если не считать того, что я идиот, который никогда и ничего
не понимает, никогда. Ложись.
Он вытащил гранату из кармана.
— Умоляю тебя, не делай этого.
— Ложись, я тебе говорю, это пустяки, просто петарда. — Он
выдернул из гранаты чеку. — Да ложись же ты, черт возьми!
Она легла и прижалась к земле. Он бросил гранату поверх деревьев, бросил
нелепо, словно теннисный мяч. Последовавший через три секунды взрыв оказался
не таким громким, как предполагал Вальтер, зато было хорошо слышно, как
свистят осколки, вероятно разлетавшиеся с достаточной скоростью, чтобы
поразить любую встретившуюся у них на пути плоть.
Он усмехнулся, пожал плечами.
— Время от времени нам нужно разыгрывать сцены из комедии, только из
другой комедии, а не из той, что заставляет нас играть наша чистая-пречистая
совесть.
Его выходка позволила ему расслабиться. Он помог Гармонии встать, на
мгновение задержав ее в своих объятиях, целуя ей щеки, губы, шею.
— Боже, как от тебя хорошо пахнет, — сказал он. — Что ты
делаешь, чтобы так хорошо пахнуть и быть такой красивой?
Она грустно улыбнулась.
— Что ты делаешь, чтобы я казалась тебе красивой? Вот как нужно ставить
вопрос.
Они молча двинулись в обратный путь. После примерно четверти часа ходьбы они
увидели блеснувшее между деревьями озеро. Пляж был уже недалеко.
— Ты устал, — задумчиво сказала Гармония.
— Ты не жалеешь себя. Я иногда так за тебя волнуюсь.
— Здесь можно остановиться, — предложил он.
— И даже расстелить твою накидку, и именно потому, что мы устали. Мы бы
растаяли друг в друге. Потом поспали бы друг у друга в объятиях. А на
остальное наплевать.
— Ты правда хочешь? Значит, я тебе все же немножко нравлюсь?
— Нравишься? Еще бы!
Какими словами можно было бы ответить на эту тревожную страсть? Трава там,
где они остановились, была высокой. Они расстелили голубую накидку в
дрожащей тени дерева и сделали так, как решили. Она не сняла только своих
длинных белых носков. Он знал, что на всю оставшуюся жизнь у него сохранится
память о ее хрупком девичьем теле, о ее внезапно обнажившихся ослепительно
белых зубах, о словах, застрявших у нее в горле и превратившихся в
сдержанные стоны. Потом она уснула, но не так, как утром, когда он велел ей
пойти отдохнуть; в ее полуприкрытых глазах какое-то время сохранялось нечто
похожее на воспоминание о счастье. Он укрыл ее полой накидки, чтобы она не
простудилась. Вальтер не задавался вопросом, каким образом после стольких
усилий ей удается держаться наравне с ним, потому что сам он с безумным
упрямством, являвшимся побочным продуктом его усталости, решил сдаться лишь
в том случае, если перст Божий укажет именно на него. Он решил закурить
сигарету, но ему стало противно от табачного дыма, и он загасил ее о траву.
Он подумал о седьмом, о девятом, об одиннадцатом, о лежащем на плоском камне
парне с перерезанным горлом, о тех двоих, расстрелянных в деревне Б. Нигде
нет никакой безопасности. По правде сказать, никто не обязан был давать нам
ни жизнь, ни смерть, а самое главное — счастье. Следовательно, нужно все
время быть начеку, даже если это и бесполезно, потому что ничего больше не
остается и потому что все испокон веков только и занимаются тем, что
пытаются уберечь то, что в конечном счете все равно у них отнимут. История
мира — это история часовых, история стерегущих, тех, кто стоит за зубцами
крепостных стен, бодрствует у постели больного, поддерживает огонь в очаге и
порядок в часовне, следит за медленным ростом растений. Вся история — это
лишь настороженное внимание, а в результате зубцы оказываются все равно
разрушенными, больные умирают, огонь гаснет, часовни превращаются в руины,
засуха губит урожаи, и все это повторяется снова и снова, но уже с другими
исполнителями.
А потом он подумал о страхах Гармонии, об этих стаях изголодавшихся волков,
которые, возможно, бродят где-то поблизости. И ему представилось, как на его
глазах разыгрывается сцена. В этой сцене люди говорили на чужом языке,
подмигивая друг другу и посмеиваясь. Он видел ее в каком-то ненастоящем сне,
где вдруг слышались и слова из его родного языка, такие, например, как
"любезная мадемуазель", и он чувствовал, как в грудь ему с силой упирается
ствол винтовки. Он видел, как Гармонию прижимают к земле, раздвигая в
стороны руки и ноги, и как она яростно мотает головой, тщетно выражая таким
образом свое несогласие, а сам он присутствует при всем этом, видит, как
берут то, что отныне он считал своим единственным достоянием, и не может
ничего сделать. Только что, расстегивая ее халат, он сказал Гармонии:
"Понимаешь, в любви хорошо хотя бы одно: всегда имеешь при себе то, чем она
удовлетворяется; это и недорого, и дается как бы в довершение ко всему
остальному". А оказывается, даже это может быть украдено. Во сне, который,
несмотря на все усилия, хватал его одновременно и за волосы, и за ноги, он
стал добычей воров. В меньшей степени, чем Гармония, а, впрочем, в меньшей
ли? Добычей ведь является и человек, у которого отнимают то, что он любит.
Он дергался, ругался, умолял, поминал Бога, этого злого вора, бандита из
бандитов, который решает, не давая никаких объяснений, самого изощренного из
всех тиранов. "Я понимаю, — размышлял или грезил Вальтер, — почему
в его честь жгут свечи и курят благовония, почему его стараются веселить и
отвлекают его внимание, принося ему в жертву черных кур и баранов. Он,
наверное, страшно скучает, причем постоянно. Вот люди и стараются его
развлекать, опасаясь, как бы он не нахмурил брови". Ему показалось — значит,
то и в самом деле был сон, — что он находится в одном из тех огромных
сооружений, которые строятся во славу высшего существа. Солдаты, одетые в
лохмотья, лишившиеся конечностей, исходящие кровью, размашистыми ударами
молотков прибивали к стенам поминальные доски, на которых везде была одна и
та же надпись: "В память о Гармонии". Они вбивали гвозди все быстрее и все
больше суетились. От стука молотков у него уже раскалывалась голова. Кое-кто
из работавших, глупо хихикая, стал проявлять какую-то нездоровую, таящую в
себе опасность инициативу. На досках, которые они теперь прибивали, было
написано: "В память о пипке Гармонии", "В память о прелестной попке
Гармонии". Это были взрывоопасные доски, которые нужно было прибивать
осторожно, но безумцы не понимали этого и били своими молотками, как глухие,
как настоящие сумасшедшие. Вдруг ужасный взрыв сотряс здание. Вальтер
вскрикнул и скорчился на земле. И тут же посмотрел налево. Гармония спокойно
спала, подобрав ноги, укутанная в свою просторную накидку. Она повернулась
во сне набок, и щека ее покоилась на траве. Озеро казалось теперь более
темным, солнце было уже не в зените.
Он обнял ее и стал тихо нашептывать ей на ухо. Она спросонья лепетала: "Что?
Что такое?" Он целовал ей лицо. Она улыбнулась, не открывая глаз. Отбросив в
сторону свою обычную сдержанность, он называл ее своей козочкой, уточкой,
водяной курочкой, кошечкой. Перебрал весь зоопарк влюбленных.
— Пора идти. Уже поздно. Нас будут ждать. Понимаешь?
Она открыла наконец глаза, обняла любимого за шею.
— Мне было так хорошо.
— Нам будет хорошо еще не раз, немного погодя. А теперь надо идти.
Она потянулась, села, чтобы надеть трусики. Он помог ей застегнуть халат.
Она вздрогнула и закуталась в свою накидку, машинально пробуя пальцами
ткань, словно это был отрез, который она только что купила в магазине.
— Очень хорошая материя, — заметила она с рассеянным видом
человека, который на вопрос отвечает вопросом, совершенно несвязанным с тем,
который задали.
Однако, встав на ноги, она тут же обрела свою обычную невозмутимость. Она
сказала просто:
— Боюсь, как бы нас не застукали.
— Кто? — спросил Вальтер. — У нас есть право на наши восемь
часов. В кои-то веки. К тому же прибыло подкрепление.
И все же на пляже они немного ускорили шаг, невольно возвращаясь в свой
обычный жизненный ритм. Гармония, как могла, поправила прическу. Она шла
своей легкой и непринужденной походкой, быть может, чуть веселее и
увереннее, чем в предыдущие дни. Вальтеру, ревновавшему ее к самому себе,
пришла в голову одна из тех мелких мыслишек, какими он любил травить себе
душу: "Когда с ними как следует поработаешь, они становятся совсем другими".
Однако ему не пришло бы в голову сформулировать свою мысль по-другому и
сказать, например: "Когда их любишь, они выглядят более счастливыми". Тогда
ему пришлось бы взглянуть на проблему по-другому и признать, что и сам он
тоже немного изменился оттого, что несет теперь в себе, словно сокровище,
эту потаенную любовь, о существовании которой раньше и не подозревал. Они
прошли сразу на берег, в лагерь. Давид сидел перед палаткой в шезлонге,
похоже поджидая их, и как только они показались из-за поворота, замахал им
рукой. Потом встал. Он улыбался шире, чем обычно, своей молчаливой
вопросительной улыбкой, но почти не видя их, будучи погруженный в свои
мысли, наверняка доброжелательные, которые, однако, он не решался высказать.
— Дело движется, — сказал он. — Отправляемся ровно в девять
часов куда-то далеко, и мы, то есть реанимация, и операционная, естественно,
в первом эшелоне. А здесь, как и предусматривалось, все передали в руки
подразделения один-тридцать шесть.
— Фонда не появлялся? — спросил Вальтер.
— Его никто не видел.
Давид посмотрел на часы.
— Сейчас четыре, — сказал он. — Вам бы нужно сходить в
палату, чтобы проследить за отправкой имущества. Джейн уже там. А я займусь
тем же самым по первому блоку.
Действительно, существовало правило, что в случае переезда всем руководил
начальник каждой из служб и даже участвовал в подготовке переезда вместе со
своим персоналом в полном составе. Не теряя времени, Гармония направилась к
тропинке в тростниках.
— Что касается наших личных вещей, — сказал Давид, показывая на
лагерь, — то санитары ими займутся. Что делать с твоей мебелью?
— Оставить здесь. Неужели я не найду что-нибудь такое же или даже лучше
там, куда мы едем.
— Тогда надо им сказать. Может быть, они захотят взять твой
радиоприемник.
— Пусть берут. Мне больше не нужно никаких новостей; тех, которые я
сообщаю себе сам, мне будет более чем достаточно.
Они прошли немного по той же стороне дороги, по которой пошла Гармония.
— Все в порядке? — спросил Давид.
Они заговорщицки переглянулись.
— Да, все в порядке, даже очень.
— Что ж, прекрасно.
Они прошли мимо столовой во двор фермы. Шатер уже разобрали.
— Здесь нам было не так уж плохо, — сказал Вальтер, — и мы,
может быть, будем вспоминать все это с сожалением.
Они расстались на том месте, где раньше находился небольшой брезентовый
туннель, боковые части которого уже сняли.
Двое голых по пояс мужчин расшнуровывали теперь крышу. Прежде чем
направиться в свою палату, Вальтер прошел до конца большой аллеи, туда, где
находилась лаборатория. Терри и его коллега упаковывали в обитые изнутри
войлоком ящики свои драгоценные инструменты.
— Я пытался найти тебя во время обеда, — сказал бородач.
Он вытащил из нагрудного кармана гимнастерки цвета хаки, на которую успел
сменить свой халат, листок бумаги.
— Результат твоего анализа. Отрицательный. Тебе, наверное, стоило бы
понаблюдать за своими белыми кровяными тельцами, которых чуть-чуть больше
нормы. А так больше ничего, совсем ничего.
Вальтер облегченно вздохнул. Он пробежал листок глазами. То, что он услышал,
полностью соответствовало тому, что было написано. У него мелькнула мысль,
что стоит рассказать Гармонии про свои нелепые опасения. А хотя зачем? Ведь
ничего нет. Он поблагодарил товарища, спросил его, когда они уезжают.
— Они отправляют нас в два часа ночи, собаки. Те, кто нас должен
перевозить, уверяют, что раньше никак не могут.
— Ну все равно, счастливого пути. До завтра.
Он вышел за ограду, побродил немного между палаток мобильной группы один-
тридцать шесть в надежде встретить кого-нибудь из друзей. В этом
хирургическом подразделении было не так уж много народа, и он даже подумал,
что на такой большой территории она может потеряться. Он обнаружил Тампля,
который курил трубку, сидя на матерчатом стуле у входа в палату.
— Я дал возможность немного поработать Ришару. Там и одному-то делать
нечего. А тебя что-то не было видно на обеде.
Он сделал довольно грубый, но многозначительный жест, хлопнув правой ладонью
по левому кулаку. Так он по-своему выражал солидарность, улыбнувшись лишь
уголками рта.
— Ну да это меня не касается, я вообще не представляю, как можно было
бы лучше провести время в этой чертовой жизни... Ты пришел посмотреть на
своих пациентов?
Они вошли в палатку. Вальтер сразу же узнал
живот
и "грудную клетку". Те
тоже узнали его, что было видно по веселой искорке, промелькнувшей у них в
глазах. Больные, может быть, оттого, что они лежат неподвижно, очень чутко
реагируют на такое явление, как постоянство.
— Видишь, — сказал Ришар, — они чувствуют себя хорошо. Я их
немного подкачиваю, им лучше, и я надеюсь, что через несколько дней смогу
отправить их в тыл.
Он говорил достаточно громко, чтобы больные могли его слышать. Вальтер
склонился над койками, по привычке сосчитав, пожимая руки, пульс.
Действительно, все шло так, как он предвидел и как предсказывал Тампль:
хорошо у одного и плохо у другого.
Он попрощался с друзьями.
— Встретимся там, впереди.
— А кто знает — где? — возразил Тампль. — У черта на
куличках, это уж точно.
В реанимационной работа по переезду спорилась. Знакомые Вальтеру санитары,
хотя он и не всех их знал по имени, складывали койки, грузили легкие
матрасы, отстегивали брезент, выполнявший роль стен. Джейн и Гармония
окончательно испачкали свои белые халаты, тщательно укладывая в помеченные
красными буквами плетеные сундуки запасы медикаментов, хромированные
металлические коробочки со шприцами. Вальтер немного подсобил им. Поскольку
стен уже не было, вечернее солнце ярко освещало теперь эту небольшую арену,
делая сцену похожей на картину деревенского праздника. "С таким же
успехом, — подумал Вальтер, — здесь можно было бы делать леденцы и
сахарную вату и торговать ими, и это было бы гораздо приятнее". Он сказал,
что нужно закончить все до наступления темноты, поскольку в восемь часов
должны отключить электричество. Распорядился, чтобы корзины с грязным
бельем, самые сомнительные одеяла и матрасы отнесли в прачечную, а коробки с
сухой плазмой, которой у них было более чем достаточно, — в аптеку.
— Не забывайте, что нам выделили всего три грузовика.
В первый грузовик, где они должны были ехать сами, они собирались по
обыкновению положить в несколько слоев чистые матрасы и не слишком
испачканные одеяла, чтобы комфортабельно провести на них ночь, прижавшись
друг к другу в том порядке, который со временем у них сложился: сзади
Вальтер между Джейн и Гармонией,
...Закладка в соц.сетях
