Жанр: Любовные романы
Гармония
...sp;Представляешь, этот негодник шьет себе и шьет своей кривой иглой,
словно перед ним не человек лежит, а какой-то кусок войлока. Так уверенно,
прямо чересчур уверенно. Я ему раз говорю: осторожнее, два говорю:
осторожнее, рядом проходит бедренная кость! И на четвертом шве это
случилось. Кровь хлещет струей. Невероятно обильное кровотечение.
— Ну и чем все закончилось? — спросил Полиак, страшно любивший
рассказы о хирургических драмах.
— Еле-еле выкрутились. Мне удалось наложить шов, когда я уже ни на что
не надеялся.
— Да, — сказал Вальтер, — пришлось нам поволноваться в тот
день.
— Это хорошо, — заключил, вставая, Полиак. — Когда однажды
сделаешь глупость, обретаешь уверенность, что в другой раз ее не повторишь.
Ну, господа, я полагаю, нам пора.
Люди за соседними столиками тоже поднимались. Они выходили со двора фермы
небольшими группами. В гуще деревьев уже стояла ночная тьма, но на тропинке
сухая трава слегка отражала свет неба. Хорошо освещенный госпиталь на
хлебном поле, и прожектора, направленные на крыши палаток, на белые
полотнища с красными крестами, а в главной аллее — зажженные фары санитарных
машин — все это напоминало какой-то праздник или ярмарку. Посреди аллеи три
соединенные между собой просторные палатки образовывали зал сортировки,
одновременно выполняя функцию главного входа для хирургических служб. Два
операционных блока из разборных деревянных щитов с настилом с помощью
брезентового туннеля соединялись с одной стороны с сортировкой, а с другой —
со службой реанимации, простой продолговатой палаткой, где в два ряда, по
шесть с каждой стороны от прохода, стояли койки, пронумерованные от первой
до двенадцатой, а в глубине находилась отгороженная ширмой ниша, заменявшая
кабинет.
Заступавшие на дежурство врачи и медсестры прошли через загроможденное
носилками приемное отделение и в туннеле разделились.
— Я попрошу позвать тебя, если ты мне понадобишься, — сказал Давид
Вальтеру.
А Полиак махнул на прощание рукой:
— Ну ладно, до скорого.
Вальтер вслед за двумя медсестрами вошел в свой блок и направился прямо к
Грину, который регулировал капельницу у ампулы с плазмой.
— Все в порядке?
— Если можно так выразиться.
— Пояснишь?
— Сию минуту.
Грин в последний раз проверил, хорошо ли сидит в вене раненого троакар,
потом, вытерев о халат испачканные кровью пальцы, взял Вальтера под руку,
отвел его в угол палатки и вполголоса описал ситуацию.
— Так вот. Пока все без особой сумятицы. Второго нужно убрать. Только
что умер.
Он показал подбородком на лежащую в начале ряда с четной нумерацией
человеческую фигуру, укрытую с головой шерстяным одеялом цвета хаки. Затем
повернулся в другую сторону.
— Подготовься к серьезным неприятностям с первым номером: проникающее
ранение грудной клетки. Он под кислородом. Большая потеря крови. Давление
низкое, но уже час как стабильное.
Один — исповедуясь, другой — внимая ему, они прошли вдоль нечетного ряда,
вплотную к походным койкам, поскольку практически все пространство между
двумя рядами было заставлено высокими плетеными корзинами, забитыми бельем и
прочим имуществом; эти же корзины, накрытые белыми простынями, превращались
при надобности в столы.
— Пятому запланирована ампутация. Сильный, но классический шок. По всей
видимости, выдержит. Еще один источник неприятностей для тебя — это с другой
стороны, восьмой — множественные осколки. Парня подобрали не сразу, потому
что в ходе боя он оказался на отшибе. Ты сам увидишь: со стороны левой ляжки
идет неприятный запах. Рана чревата нехорошими последствиями. Если начнет
вздуваться — сразу же в операционную. Естественно, антибиотики. За десятого
тебе нечего беспокоиться. Правое полушарие практически отсутствует. Полная
кома. Нельзя ни прикасаться, ни транспортировать. На всякий случай, как
видишь, я вливаю немного крови. Внешне он уже на том свете, но что касается
боли, то тут никогда не знаешь. В случае чего — морфин, понемногу.
— Это все?
— У остальных ничего особенного. В общем, ты меня понимаешь... Не
берусь утверждать, что там все хорошо, но это обычные вещи. Истории болезни
найдешь на столе: они на виду.
— Пойду посмотрю, — сказал Вальтер.
Он знаком подозвал Джейн. Слушая Грина, он машинально следил взглядом за
манипуляциями медсестер. Они тоже потолковали между собой с обеспокоенным
видом, сдающие смену и заступающие на работу, одни, сбрасывая с себя голубые
халаты, другие, надевая их.
— Джейн, пожалуйста, я начинаю заниматься всеми, койка за койкой, через
пятнадцать минут. А пока вы наблюдайте прежде всего за первым и пятым.
Гармония пусть займется восьмым. Откиньте одеяла и проверьте, нет ли у кого-
нибудь кровотечения.
Грин исчез за ширмой кабинета и вернулся к Вальтеру в накинутой на плечи
шинели.
Странно, после двенадцати сегодня никакой артиллерийской стрельбы.
— Они передислоцировались в другое место. Кстати, триста первый
госпиталь проехал мимо нас вперед.
— Ясно. Я бы не сказал, что это некстати. Мне все порядком осточертело.
— Иди поспи.
— Если смогу. А кстати, свет у нас сейчас есть?
— Есть, есть, мне удалось сделать себе личную отводку. Даже
радиоприемник работает.
— Так, — сказал, смеясь, Грин, — это признак того, что скоро
придется перебираться в другое место.
Вальтер направился к кабинету. Оттуда вышел санитар, он поставил на стол
чашки и кофейник с дымящимся кофе.
— Спасибо, — поблагодарил Вальтер.
Он сел в маленькое складное кресло перед папками, которые, прежде чем
ознакомиться с их содержимым, разложил на четные и нечетные номера. Обратить
внимание на три элемента: характер ранения, была ли сделана операция и
последняя запись Грина. Это заняло у него не больше десяти минут. В любом
случае, пока сам не осмотришь раненых, четкого представления о ситуации не
получишь. Он взял из плетеной корзины чистый халат с длинными рукавами,
облачился в него, надел поверх еще фартук, взял со стола стетоскоп и аппарат
для измерения давления. Сначала направился к первому. Подбежала Джейн,
которая вместе с двумя санитарами занималась выносом второго, стараясь
сделать все как можно незаметнее, хотя, к сожалению, эта процедура слишком
бросалась в глаза.
— Нет, не надо, — сказал он, — продолжайте ваш обход.
Он ввел правило, согласно которому без особой необходимости не следовало
подходить к одной койке вдвоем; благодаря этому наблюдение за палатой
получалось более равномерным и всеобъемлющим. Сам он постоянно находился в
движении, обходя палату против часовой стрелки. Дойдя до двенадцатого,
возвращался к первому. В принципе это было непрерывное движение, которое,
естественно, он прерывал, когда та или другая медсестра обращала его
внимание на какое-нибудь показавшееся ей не терпящим отлагательства
обстоятельство.
— Я только собиралась поменять ампулу с плазмой. Эта подходит к концу.
— Хорошо.
Он обогнул койку, не обращая больше внимания на медсестру, укреплявшую на
кронштейне новую ампулу, чтобы затем соединить ее с трубкой, ведущей к левой
руке. На правой руке он проделал обычные измерения: пульса и давления. С
этим все было относительно нормально. Легким кивком головы он дал это понять
раненому, который быстро и отрывисто дышал под кислородной маской, и взгляд
последнего посветлел. Вести какие-либо разговоры не имело смысла. За многие
месяцы работы в реанимации Вальтер хорошо усвоил, что это безъязыкая служба.
За очень редким исключением обессиленные люди, о которых он заботился, не
стремились разговаривать. Разумеется, когда им было больно, они кричали,
стонали, но почти всегда без слов или же если что-то и произносили, то
только одно слово, повторяемое до бесконечности, на все лады, пока какой-
нибудь укол не прерывал его. Чаще всего они казались дремлющими, но под
прикрытыми веками угадывалось самое бдительное внимание. Соответственно
мысли выражались главным образом с помощью знаков, и в этом было одно
преимущество: устранялось такое понятие, как национальность, и даже не имело
значения, к своему лагерю принадлежит раненый или к противоположному. По
несколько иным причинам Вальтер требовал от своих медсестер, чтобы они
разговаривали с ним только тихо, в стороне от коек и ни в коем случае не на
ухо. Дело в том, что все эти лежачие немые, у которых тревога за свою жизнь
обостряла внимание, имели склонность истолковывать в неблагоприятном для
себя смысле любой, как им казалось, имеющий к ним отношение жест. А что
касается тех, кто пребывал в коме, то поди-ка догадайся, в чем они
отсутствуют, а в чем присутствуют; лучше уж на всякий случай соблюдать
осторожность. Так что в палате царила относительная тишина, которую нарушало
множество звуков, доносившихся извне: хождение взад-вперед санитаров,
тарахтенье моторов санитарных машин и электрогенераторов, голоса людей,
проходивших между палатками, стрекотание насекомых, порой далекие разрывы
снарядов, ритм которых иногда становился столь частым, что они сливались в
непрерывный гул, длившийся и час, и два, а то и больше.
У третьего, как и сказал Грин, не было "ничего особенного": ему ампутировали
руку, и следовало поскорее отправить его в тыл, чтобы освободить место.
Раненый закурил сигарету, держа ее в пальцах левой руки с едва заметной
неуверенностью, говорившей об отсутствии привычки. Увидев приближающегося
врача, он поискал глазами, куда бы бросить сигарету.
— Нет, нет, курите.
Вальтер проверил бинты, потом, откинув одеяло, послушал стетоскопом сердце,
скорее из дипломатических соображений, машинально. Он сразу сделал себе
мысленно выговор за невнимательность, но тут же нашел оправдание, что ему
важно не столько послушать, сколько услышать. Как бы он ни был рассеян из-за
рутинности своих действий, ничто не помешало бы ему воспринять сигнал
отклонения от нормы. В действительности получалось так, что он никогда не
слушал, потому что мысль всегда опережала его действия, но когда в самом
деле нужно было сделать какой-то вывод из такого контроля, то все
происходило так, словно второе
я
вдруг хлопало его по плечу, чтобы
насторожить внимание. Если же его двойник не вмешивался, то он шел дальше,
что он сейчас и сделал.
У пятого восстановилось нормальное артериальное давление. Его левая нижняя
конечность, закрепленная в металлической шине и скрытая под несколькими
слоями ваты и бинтов, не позволяла сделать сколько-нибудь определенного
вывода. Торчал один только большой палец. Немного холодный. Вальтер решил
при первой же возможности направить его в операционную. Он подумал о
восьмом, о котором ему говорил Грин, но которого он еще не видел. Мысленно
он определил для себя теоретическую очередность: восьмой и пятый.
Он сунул тонометр в карман фартука. Гармония остановилась в центре палаты и,
казалось, дожидалась его. Он подошел к ней, стоявшей как-то очень прямо в
двух метрах от него.
— С десятым, — сказала она, — все кончено. Ты подойдешь?
Вальтер пошел за ней, рассеянно глядя на ее стройные ноги, на легкие ступни
в белых сандалиях. Раз она говорила ему, что десятый умер, сомневаться в
этом не приходилось, но он был просто обязан убедиться в этом банальном, а в
данном случае даже положительном факте, поскольку Грин сообщил ему, что
вероятность какого-либо другого исхода тут совершенно исключена. Он
приподнял верхнее веко единственного глаза, не закрытого толстым слоем
бинтов, из-под которых торчали два носовых зонда и трубка в том месте, где
должен был находиться рот. Он попытался обнаружить пульс, почти сразу
отказался от этой мысли, долго прослушивал область сердца, сильно прижимая
свой стетоскоп, чтобы меньше мешали внешние шумы.
Потом, выпрямившись, он перехватил задержавшийся на нем серьезный детский
взгляд Гармонии.
— Можешь позвать санитаров.
Когда она уже удалялась, он окликнул ее:
— Впрочем, постой-ка минутку.
Он подошел к восьмому и скинул с него одеяло. Запах действительно был не из
лучших. Увидеть что-нибудь не представлялось возможным, кроме чистых, туго
наложенных бинтов на всех четырех конечностях и грудной клетке. На шее и на
лице, а также везде, где была открыта кожа, виднелись небольшие,
обработанные меркурохромом ранки. Наверняка от минных осколков. Мужчина
дремал, температура у него была повышенной.
Вальтер взял Гармонию за руку, отвел ее к центральному проходу.
— Распорядись, чтобы вынесли десятого. Займи очередь в операционной на
восьмого и пятого, объясни, что это очень срочно. Надо иметь в виду, что они
вернутся сюда, так что постарайтесь сохранить за ними две койки. Сейчас твоя
главная задача — сделать все, чтобы прооперировали этих двух парней.
Настаивай.
Он спокойным шагом вернулся к седьмому, задержался около него. По дороге он
встретил Джейн, которая несла ампулу с кровью. Остановил ее, положив ей на
плечо руку.
— Все в порядке?
— В полном порядке. Я немного беспокоюсь насчет крови. В холодильнике
осталось всего пять литров. Подвезти нам должны часа в четыре.
Он задумался.
— Я полагаю, этого хватит. Старайтесь больше использовать плазму. Ни в
коем случае не расставайтесь с последними двумя литрами, пока вам не
отпустят новой порции. В общем, если удастся. В крайнем случае найдем каких-
нибудь доноров... И еще: как можно скорее отправляйте третьего. Ему здесь
уже делать нечего.
Он возобновил обход. Седьмого хорошо было бы отправить в обычную палату:
наблюдение там не такое строгое, но ему хватит и этого. Так же обстоит дело
и с девятым. Загроможденность помещения стала навязчивой идеей Вальтера. Он
все время опасался разных осложнений, какие порой выпадали на его долю: с
носилками во всех углах и вытекающим отсюда беспорядком. Бывало даже, что
наплывы раненых случались, когда атакой и не пахло. Скажем, целый взвод
попадает в засаду или накроет снарядом командный пункт. В радиусе
десяти—пятнадцати километров, размышлял он, то есть в часе езды на
санитарной машине по плохим дорогам, случается всякое. Поэтому известие о
смерти десятого, как бы оно ни было достойно сожаления по мотивам
нравственного характера, все же, по здравом рассуждении, удовлетворяло его
потребность в порядке. Кто умер, тому уже не надо умирать. Одна проблема, и,
что важно, ложная проблема, поскольку не могло быть и речи о выживании,
оказалась разрешенной. Теперь он мысленно говорил себе, что Грину,
великолепному врачу, не хватало дара предвидения. В такой палате следовало
всегда занимать не больше двух третей коек. В тот момент, когда Вальтер
собирался занести в список отправляемых также и одиннадцатого, он, как бы в
подтверждение правильности своей мысли, увидел, что за низкой перегородкой
из превращенных в столы плетеных корзин на десятую кровать несут нового
пациента, крупного и совершенно голого парня, которого двое санитаров тащили
на носилках, а двое других с трудом удерживали на них, поскольку он отчаянно
вырывался. Вся сцена происходила без единого крика, без единого слова.
Слышалось только прерывистое дыхание раненого и дыхание носильщиков, которые
теперь пытались переложить его на кровать. В палатку вошел Фонда,
краснолицый, с седой прядью на лбу.
— Вальтер! Подойдите сюда! Вальтер неторопливо подошел.
— Что случилось?
— Этого парня подобрали на дороге — сбит грузовиком. Вроде никаких повреждений, но сильный шок.
— Очень уж беспокойный, мне кажется.
— Вот и разберитесь почему, старина. Вы ведь свое дело знаете. Не так
ли? Займитесь им немедленно.
Майор исчез в направлении сортировочной палаты, где он находился чаще всего,
выкрикивая приказы и сея вокруг себя панику. "Болван несчастный! —
подумал Вальтер. — Что теперь еще взбредет ему в голову?"
Он подошел к дергавшемуся человеку, знаком показал Джейн и Гармонии,
привлеченным этим зрелищем, чтобы они продолжали свой обход. Человек,
которого, не слишком церемонясь с ним, прижимали к кровати четверо
санитаров, тяжело дышал и продолжал отбиваться. Взяв его за волосы, Вальтер
осмотрел кожу головы. Никаких повреждений. Никакого кровотечения из носа или
ушей. Ему удалось удержать стетоскоп на груди больного: сердце билось
учащенно, но ритмично. Для человека в шоковом состоянии это не так уж плохо.
Не очень надеясь на успех, он сам сделал ему сначала укол морфина, а потом
укол обычного успокоительного.
О внутривенном вливании пока не могло быть и речи. Мужчина был очень
крепкого сложения, и заставить его лежать смирно во время этой процедуры не
представлялось возможным. От него пахло спиртным. Вальтер подозвал Гармонию.
— Усыпи-ка мне его.
Она послушно подкатила к кровати маленький столик анестезиолога, которым
пользовалась редко, в основном когда, следуя не слишком классической, зато
проверенной на практике методике выбора наименьшего из двух зол, приходилось
усыплять зараженных столбняком. Четыре санитара держали крепко. Ей удалось
прижать маску к лицу мужчины, хотя тот крутил головой то вправо, то влево,
пытался встать и дышал в трубку аппарата с шумом, похожим на шум морского
прибоя.
Первым эффектом анестезии, или его физических усилий, или того и другого
вместе явилось то, что у мужчины поразительно быстро поднялся член. "Ничего
себе штуковина, — подумал Вальтер, перехватив взгляд Гармонии,
прикованный к этому громадному органу, который вздрагивал при каждом ударе
сердца и казался на грани оргазма. Воспользовавшись тем, что раненый все-
таки немного поутих, один из санитаров набросил на его тело одеяло, тем
самым прервав зрелище, грубая эротичность которого становилась неприятной. И
тут же мужчина как-то расслабился, размяк и наконец уснул.
— Можешь прекратить, — сказал Вальтер, обращаясь к Гармонии.
Он быстро приготовил шприц, чтобы заменить наркоз через дыхательные пути
наркозом внутривенным. Проткнул вену, очень медленно ввел жидкость.
— Хорошо. На полчаса хватит. А вы можете идти и спасибо за помощь.
Санитары ушли, складывая на ходу носилки, свертывая одеяла.
— Надо сделать поясничную пункцию, — сказал Вальтер, взглянув на
Гармонию. — Позови сюда Джейн.
— Что с ним? — спросила подошедшая немного погодя Джейн, плеснув спирта Вальтеру на руки.
— Вероятно, внутримозговое кровоизлияние. Вальтер и Джейн зашли с
другой стороны кровати, в то время как Гармония поддерживала больного в
сидячем положении, левой рукой прогибая ему спину, а правой рукой
приподнимая подбородок. Вальтер воткнул между двумя позвонками троакар.
— Ну вот видите — кровь, причем много. И тут, — признался он
вполголоса, — я не очень хорошо представляю себе, что надо делать.
Постарайтесь немного снизить ему давление, только не слишком. А потом
посмотрим.
Он еще некоторое время постоял у кровати, внимательно вглядываясь в лицо
мужчины, которого снова уложили и который теперь спал. Вот когда Вальтер
охотно спросил бы совета у Давида. Он решил, что так и сделает, только чуть
позже. Нужно уметь ждать прежде всего в неотложных случаях. Эта вроде бы
парадоксальная мысль пришла ему в голову как своего рода призыв к
спокойствию и бдительности. Возобновив свой обход с того места, где прервал,
он увидел, что у Гармонии возникли трудности с неотчетливо проступающими
венами двенадцатого.
Ему еще во время прошлого дежурства Вальтера сделали операцию на брюшной
полости, и он не ожидал его снова увидеть. Больной смотрел на врача: в том
враждебном мире, в котором он оказался из-за своего ранения, новая встреча
со сменой, занимавшейся им накануне, успокаивала, возвращая пациента в
привычную обстановку. Вальтер подбодрил его добродушной гримасой за спиной
медсестры, но без какой-либо насмешки над нею; с заговорщицким видом,
придававшим ситуации относительную безмятежность, он как бы говорил: "Когда
меня нет, дела здесь тоже идут довольно хорошо, хотя и чуть-чуть похуже".
Он взял шприц из рук Гармонии.
— Ты забываешь про основной принцип, — сказал он, — колоть
нужно не в ту вену, которую видишь, а в ту, которую чувствуешь.
— Только что с ней было все в порядке.
— Только что — вполне возможно. Но не сейчас. Вальтер снова, уже во
второй раз, протер руки спиртом. Прижал указательным пальцем левой руки,
самым сведущим из всех пальцев, внутренний сгиб локтя, нащупал мягко
сопротивлявшуюся вену, которую искал, резко воткнул иглу с коротким
скошенным острием; он сделал это без малейшего колебания; ему удалось бы
сделать это и с закрытыми глазами; то, что делаешь часто, получается хорошо,
и это доставляет удовольствие; ведь самоутверждаешься обычно в самых
обыденных ситуациях; его прельщала мысль о том, что можно вообще уметь
делать какую-нибудь одну-единственную малость, но только делать ее хорошо.
У Гармонии в этом тоже не было сомнений. Она промокнула лоб больного новым
тампоном, который достала из кармана передника. Вальтера, однако, беспокоила
одна вещь. Ему было непонятно, почему у этого больного, с которым в принципе
он сегодня уже не должен был встретиться, артериальное давление остается
таким низким. Сначала он по инерции подумал о внутреннем кровотечении, он
попытался мысленно представить себе под бинтами открытую брюшную полость,
наложенные накануне швы в кишечнике. Пощупал живот поверх повязок и с боков,
нашел его достаточно мягким. И глубоко задумался, что случалось с ним
нередко, но потом решил, что за ночь сумеет понять, что же тут не в порядке.
И именно в этот момент началась столь ненавистная ему канонада — это
зенитная артиллерия возобновила свои дурацкие игры под тем предлогом, что ей
нужно защищать военные объекты, в частности ближайший склад горючего; она со
всех сторон обступала красные кресты госпиталя — ошибка, на которую не раз
обращалось внимание, но которую по неизбежности ли, по чьей-то злой воле
или, возможно, просто из-за головотяпства исправлять никто не собирался. Для
Вальтера, хотя он и возмущался, проблема здесь была отнюдь не морального
плана. Он не считал себя лучше других людей, не думал, что ему полагаются
какие-то особые привилегии. В конце концов, почему бы и не уничтожить этих
полуживых и полумертвых людей, а вместе с ними и тех, кому поручили
поддерживать их жизнь во время этой абсурдной игры, в которой нужно лишь
убивать и убивать. Здесь не было никакой проблемы ни для Гармонии, ни для
раненого, чью сжатую в кулак руку она сейчас держала. Все трое испытывали
страх. Вальтер подумал, что в наихудшем положении здесь находятся те, кто
ценой немыслимых порой увечий, казалось бы, вырвались из лап смерти, а тут
вынуждены снова испытывать страх. Всякий раз, когда зенитная артиллерия
открывала пальбу, раненые начинали нервничать и ругаться. А кроме того, если
в такие минуты приходилось действовать, кое-кому из медицинского персонала,
хотя и не всем, работалось хуже обычного. Можно было, основываясь на долгом
опыте, сколько угодно повторять, что канонада эта создает больше шума, чем
наносит вреда, но нервы давали о себе знать. Раненые, выдерживавшие
многочасовые артиллерийские обстрелы, которые их отупляли, прежде чем
поразить, никак не могли смириться с этим последним испытанием, которого они
не ожидали. Вальтер, сидя на краю койки, смотрел на свою молоденькую
медсестру. Она стала совсем бледной. Ей мучительно было слышать эту
какофонию, эти многократно повторенные залпы по шесть снарядов. А в редкие
интервалы, когда ближние орудия молчали, где-то наверху начинали рваться
снаряды дальнобойных пушек, стрелявших с другого берега озера или, наоборот,
с восточных холмов, — голоса у этих последних были низкие, глухие,
раскатистые. Разумеется, многочисленные осколки от снарядов падали на землю.
В городе нередко было слышно, как они звенят по черепичным крышам. А в
открытом поле, где нет никакой защиты, многие задавались вопросом, каким
чудом не убивают людей разорвавшиеся на высоте снаряды, падающие вниз
кусками железа. Наверное, все же убивали, хотя и очень редко, в такой
ничтожно малой пропорции, что с этим можно было бы даже смириться, если бы
не грохот, разрушительный уже сам по себе. Кстати, накануне Вальтер
обнаружил недалеко от своей постели еще теплый осколок весом больше ста
граммов, который пробил брезент и упал в песок посреди палатки
...Закладка в соц.сетях
