Жанр: Любовные романы
Между двух огней
...й
степени, поражен мышечный слой вплоть до кости! Взгляните. Вот здесь, на
левой руке.
— Ладно, ваша взяла, — сказал Харрисон. А стажер, сознавая свою
некомпетентность, предпочел не вмешиваться. — Если парень умрет, это
будет на вашей территории.
— Он не умрет, Харрисон, — сурово произнес Иден Хартфилд. Хирурги
смотрели друг другу в лицо. Потом Харрисона позвали в другую палату. Он
молча вышел.
— Его надо срочно поднять к нам на этаж, — сказал Хартфилд,
указывая на пострадавшего. — Будь там, Ханна, дел очень много, а я
останусь пока внизу. Посмотри, в порядке ли процедурная, узнай, как скоро мы
можем ввести в работу
искусственные почки
. Возможно, понадобятся сразу три
аппарата. Двоим сегодняшним острая почечная недостаточность угрожает на
семьдесят пять процентов. А там ведь еще есть Шон Кэролл. Его только недавно
подключили.
— Меня беспокоит первичный струп у этого парня со сломанной
ногой, — сказала Ханна. — Наверное, придется удалять, а то ожоги
не пройдут.
— Скорее всего, скорее всего. Возможно, прибегнем к иссечению.
Удаление струпа, иссечение, даже резекция непременно находились в арсенале
хирургов ожоговых отделений. Только так можно было снять давление на
пораженные ткани, избежать осложнений. К этим необходимым операциям придется
приступить уже через несколько часов. Под местной анестезией, конечно.
Домой сегодня не попасть, подумала Ханна.
Первого пациента доктор Ханна Ломбард лично сопровождала в отделение. Едва
перешагнув порог, она поразилась напряженно-возбужденной обстановке среди
персонала. Ожоговый центр немедленно вызвал всех своих сотрудников; особая
нужда в медсестрах, так как на первом этапе лечения каждый пораженный должен
находиться под индивидуальным присмотром. Тем не менее Нэнси Эванс сообщила
Ханне, что завтра утром некому будет выйти на смену. Некому, потому что
далеко не все медсестры в госпитале имеют опыт работы в ожоговых отделениях.
А Сэнди О'Рурк вообще до вторника в отпуске...
— Тогда обратитесь в интенсивную терапию, — отрезала Ханна. —
Но найти народ необходимо. Мы прекрасно умеем распоряжаться, но забываем,
что в наших руках четверо тяжелейший больных. Да, коллектив у нас новый. Тем
более мы не имеем права потерять кого-нибудь из пациентов лишь потому, что
не справились с оргвопросами и не укомплектовали штат!
Конечно, все понимали это. Прошло всего несколько часов, и бестолковая суета
сменилась четким, даже жестким порядком. Прибыл наконец Брюс Рэйт. Наладили
и подключили третью
искусственную почку
. Младший медперсонал следил за
капельницами, периодически обрабатывал пораженные участки кожи, фельдшеры
готовили результаты экспресс-анализов, при необходимости меняли внутривенные
растворы. Каждый работал на своем месте.
Приняв в отделении скорой помощи последнего больного, поднялся на седьмой
этаж и доктор Хартфилд. Обойдя больных, он нашел Брюса и Ханну и выложил им
свои соображения:
— Бог знает, что творится. Все толкуют о травмах, об угрозе сердечной
недостаточности, но забывают, что обожженные прежде всего нуждаются в
обильном введении жидкости! А они свое: жидкость — это лишняя нагрузка на
сердце! Приходится вступать в дискуссию, доказывать, отстаивать...
— Не горячитесь, — посоветовал Брюс. — Знаю по опыту, что
непросто найти оптимальное решение. Каждый пациент — это особый случай. Не
может быть унифицированной схемы.
— Да, конечно, — вздохнул Иден. — Так или иначе троих я уже
отправил в операционную. Обширные ожоги плюс проникающие ранения,
кровотечения... В реанимации с ними будут наши специалисты. Придется и
капельницы держать, и дренажи... Ладно. Как здесь дела?
— Хорошо, — кратко сообщил Брюс.
— Народу не хватает. И тесновато, — подсказала Ханна. —
Кстати, Дженис Питерс, по-моему, уже можно переводить в общую хирургию.
Передадим им наши инструкции, сами будем делать перевязки, а с остальным они
справятся.
— А что? Это идея! — согласился доктор Рэйт.
— Да уж, вот не думали, что все восемь коек понадобятся в один день. Я
бы еще кого-нибудь перевел в общую, но сомневаюсь, что у нас есть еще
кандидаты.
Три их старых пациента — Шон Кэролл, Крис Гарднер и Гленн Эйс хотя и пошли
уже на поправку, но до сих пор требовали внимания специалистов. Нельзя было
бросать их на произвол судьбы, поэтому пока отделение ограничилось переводом
Дженис Питерс — к большой ее радости. Ханна лично повезла больную.
— Двое-то очень тяжелые, а? — опасливо спросила ее Дженис в лифте.
— Да, очень...
— Я сразу поняла. Столько шума... Вы не подумайте, что я... Просто себя
я не помню в первые часы после несчастья, не помню, не хочу помнить и не
хочу знать, как это бывает...
— Конечно, не нужно вам этого знать, — поторопилась успокоить ее
Ханна. Какой бы ни была эта женщина — приятной, неприятной, обаятельной или
угрюмой — она человек. Она имеет право на сострадание.
— Не волнуйтесь, — продолжала Ханна. — В хирургии у вас будет
прекрасная компания. Я слышала, там после операции лежит одна актриса с
телевидения. К сожалению, фамилии не помню.
— Да? — оживилась Дженис. — Интересно, кто же?
Спустя час, а может и больше (трудно уследить за временем в такой запарке),
старшая сестра Гретхен Олдер сообщила Ханне:
— Больной Джон Юбэнкс будет в операционной через пять минут. Доктор
Хартфилд уже готовится, ему начинать. А вы, если хотите, можете задержаться
еще немного. Вы не голодны? Мы заказали пиццу. Хотите кусочек?
— Нет, спасибо, не хочется, — рассеянно отказалась Ханна,
отправляясь готовиться к операции.
А ведь я должна быть голодна, подумала она, и, наверное, я устала. Но все
это не имело сейчас значения. Неважно, что на часах уже одиннадцать.
Пациенты ждут. Джон Юбэнкс, сказала Гретхен Олдер. Значит, его фамилию
выяснили... А того, другого? Кто-то еще не знает, что муж, сын, брат попал в
такую переделку. Кто-то еще не знает, какой тяжкий период начинается в его
жизни. Срочные операции, шок, перевязки — это только начало. Главные
страдания больного впереди...
Ханна Ломбард сбросила за этот день уже шестой комплект стерильной одежды,
умылась и вышла из отделения в вестибюль седьмого этажа, с наслаждением
вдыхая свежий, прохладный воздух. Светлый зал ожидания не был пуст: в
креслах сидели несколько человек. Все они разом обратили на Ханну тревожные,
выжидающие взгляды. Она заставила себя проигнорировать их. Общение с
родственниками взяли на себя Брюс Рэйт и Нэнси Эванс. А у доктора Ханны
Ломбард и доктора Идена Хартфилда сегодня другая задача — оперировать. Они
больше ни о чем не имеют права думать. Пока.
— Как Юбэнкс перенес иссечение? — спросил Хартфилд.
Со дня аварии прошло уже больше недели. В понедельники Ханна по графику не
оперировала, но при таких обстоятельствах, когда она не отходила от своих
пациентов ни днем, ни ночью, и речи не было о том, чтобы перепоручать
тончайшую операцию кому-либо еще. Точно так же вел себя всю неделю и Иден.
Он выглядел осунувшимся и усталым. Наверное, я на вид еще хуже, подумала
Ханна. Они встретились случайно в маленькой комнате отдыха возле
ординаторской. Войдя, Ханна рухнула в кресло. Ноги не слушались ее.
— Надеюсь, нормально, — одними губами молвила она.
— А я сегодня занимался с Шоном, — негромко сказал
Хартфилд. — Тоже закончилось благополучно. Да, за эти десять дней мы
неплохо попрактиковались в лечении тяжелых ожогов. Тут тебе и консервативные
методы, и хирургические, и физиотерапевтические. Брюс должен быть доволен.
— Ты видел сегодняшнюю газету?
— Нет, а что? — поднял брови Хартфилд.
— Тот журналист снова выступил со статьей. Авария стала поводом
продолжить материал. Поет дифирамбы нашему центру.
— А у тебя есть этот номер.
— Увы, нет, мне в ординаторской показали.
— Ничего, я получаю газету на дом. Вечером прочитаю.
— Если не заснешь раньше!
Иден рассмеялся. Неожиданно в дверь постучали.
— Кто это? — встрепенулась Ханна. — Опять вызывают?
— Не должно быть. Надеюсь, это моя пицца.
— Пицца?
— А что? Только на ней и живу вот уже неделю. Дома пусто... почти
пусто; каждый раз открываю холодильник и понимаю, что там кое-что еще есть.
Не решаюсь только посмотреть внимательнее, больно уж скверный от него запах.
Ханна чуть не прыснула со смеху. Хартфилд расплатился.
Почему мне не пришло в голову заказать обед на работу, подумала Ханна,
тщетно пытаясь отвлечься от дразнящего пряного запаха. Ей давно хотелось
есть, но только не в душной, шумной столовой. Она специально пришла сюда, в
эту комнатушку, чтобы отдохнуть от людей. И застала здесь Хартфилда. Скорее
всего, он тоже пришел сюда ради этого.
Ханна машинально следила за Иденом: вот он поставил коробку на стол, полез в
шкаф за тарелкой, салфетками...
Хартфилд заметил взгляд девушки, взял вторую тарелку, отрезал один огромный
кусок, потом второй. Ханна так устала, что не сразу сообразила, что он
собирается ее угощать.
— Нет, Иден, не стоит, что ты... — слабо возражала она, а Хартфилд
с иронией поглядывал то на нее, то на румяную, ароматную пиццу.
— Ты хочешь, чтобы тебя полдня откачивали нашатырем и холодной
водой? — наконец сказал он с притворной строгостью.
— Нет, но...
— Тогда ешь!
Оба сидели и молча уплетали пиццу. Наедине они не встречались уже восемь
дней, с тех пор как довольно натянуто расстались после его встречи с Джиной.
Несколько раз за это время Ханна ловила себя на том, что думает, чем бы
обернулся этот несостоявшийся выезд на природу. Но всякий раз что-нибудь, в
зависимости от обстоятельств, отвлекало ее: то брал свое сон, то лифт
приезжал на нужный этаж, то входила медсестра и вызывала к больному...
Наверное, это было к лучшему. Не стоит сосредоточиваться на пустых
предположениях. Тем более что Хартфилд не возвращался к этому, да и ей не
мешало бы поскорее все забыть.
Они работали бок о бок, виделись ежедневно, ежечасно, с того дня как
авиакатастрофа перевернула размеренную жизнь клиники. Общения им было вполне
достаточно. Оказалось, у них одинаковый подход к медицине, много общих идей,
несмотря на то что опыта они набирались в разных концах земного шара, он — в
Америка, она — в Европе. У операционного стола они понимали друг друга с
полуслова.
Хартфилд отрезал себе второй кусок пиццы, а Ханна вдруг вспомнила слова
Джины, которые прозвучали как приговор: Иден Хартфилд навеки обручен со
своей работой, личная жизнь для него не существует.
Очень может быть, размышляла она, возможно, это относится и ко мне, у меня
личной жизни просто нет, всякие патрики не в счет. У меня есть только
работа...
А что касается нашей с Иденом попытки сблизиться... С неизбежностью она
вспомнила сладость того единственного поцелуя, вспомнила пьянящее
предвкушение совместной поездки... Слава Богу, все это кончилось без
последствий, не успев начаться. Я рада, твердо сказала себе Ханна. Теперь мы
просто коллеги и единомышленники, нам ничто не мешает в работе... И чтобы
утвердиться в этой мысли, она непринужденно окликнула Хартфилда:
— Дай мне, пожалуйста, вон тот журнал. Хочу десять минут повитать в
стихии голливудских скандалов.
— Неплохая затея, — с серьезным видом пролистав журнал, заметил
Иден. — Светская хроника всегда пригодится хирургу. Завести в
операционной разговор о пластических тайнах Элизабет Тейлор, и анестезия не
понадобится даже на ампутации! Пожалуй, я воспользуюсь этим приемом. Итак,
что там красотка Лиз надевала на церемонии вручения Оскара?
Ханна шутливо замахнулась на него журналом, он увернулся, и оба рассмеялись
весело и беспечно, хотя для этого и не было особого повода. Неожиданно
вошедшая секретарша Аннет Кенион была явно заинтригована... А у Ханны стало
легко на сердце.
Но она думала сейчас, что если захочет
озадачить
свое сердце каким-нибудь
романом, то это будет роман не с Иденом Хартфилдом.
6
— А ведь вы моего красавца со вчерашнего утра не видели, а, доктор
Ломбард? — спросила ночная сиделка Сэнди О'Рурк. Со дня авиакатастрофы
прошел уже целый месяц, долгий, тяжелый, изнуряющий месяц. Все в отделении
уже привыкли к больным, а Сэнди О'Рурк, веселая, крепко сбитая женщина
средних лет, ласково величала своих подопечных
мой красавец
или
моя
красавица
.
Ханна остановилась у койки Джона Юбэнкса, на которого указывала сиделка. Он
спал. Почти все лицо было скрыто бинтами, нога в гипсе, на теле —
множественные красные сетчатые пятна: следы недавней пересадки кожи.
— У нас с ним новости сегодня, — улыбалась Сэнди.
— Неужели пришел в себя?
— Да-да! Огонек вновь горит!
— Потрясающе! Это большое достижение.
— Он такой молодец! И ему страшно хочется поболтать. Интубационные
трубки скоро снимем?
— Вообще я собиралась подождать еще неделю — до следующей операции. Но
если он готов...
— Ради его же пользы, а? Это так его подбодрит!
— Что же, раз так,
освободим
его уже сегодня.
— Вчера он нацарапал что-то на бумаге, пытался даже говорить, но
получилось неважно; Нэнси Эванс сказала, что он расстроился... Еще бы,
правая рука-то плохо слушается.
— Да, с ней предстоит повозиться... Спасибо, Сэнди, мы обсудим сегодня
все его проблемы. А пока пусть он спит.
Ханна с удовольствием разбудила бы его сейчас, чтобы лично удостовериться в
том, что
огонек вновь горит
, как образно выразилась Сэнди О'Рурк. Для
обожженного то был добрый знак. Медицина до сих пор не дала четкого
объяснения, почему такие пациенты первые дни, а то и недели, проводят в
состоянии прострации, близком к коме. Ни один врач не квалифицировал бы их
полузабытье как кому, но родные в первую очередь предполагали именно это.
Комы и боялась Кэрри Юбэнкс, глядя на своего лежащего в беспамятстве мужа.
Джон был безучастен ко всем и ко всему, кроме боли, хотя получал огромные
дозы болеутоляющих.
В таком состоянии пациенты обычно находятся до тех пор, пока не удалены
первичные струпы.
Кожа отмирает и травит тело. А когда струпы сняты, то и кровь
оживает
, — говорили старые санитарки в лондонской клинике, где
начинала работать Ханна. Объяснение антинаучное, но приемлемое.
В ожоговом центре жизнь шла своим чередом. Выписались Крис Гарднер и Гленн
Эйс, скоро поедет домой Шон Кэролл. Всем троим, конечно, еще придется
вернуться в клинику для заключительных операций. Но это будет спустя лишь
несколько месяцев.
У Ханны, помимо обожженных, было много и других пациентов. Пластическая
хирургия помогает людям с косметическими недостатками, корректирует пороки
развития гениталий, ликвидирует старые рубцы от неудачных операций.
Пациентов у доктора Ханны Ломбард с каждым днем становилось все больше;
к ней направляли больных из других городов и даже регионов.
Рассталась наконец с отделением и Дженис Питерс. Ханна и Хартфилд могли
гордиться своей работой, хоть она и твердила, что поедет в Калифорнию, где
ей сделают лицо фотомодели. К счастью, Ханне не без помощи Анны Галлахер, с
которой Питерс очень подружилась, удалось убедить пациентку не тратить на
это деньги. Расстались они тепло.
Оставался Джон Юбэнкс — совсем другой человек, совсем другая история. Этот
тридцатипятилетний преуспевающий бизнесмен, точнее его организм, проявлял
похвальную волю к жизни. И вот сегодня появились веские причины, чтобы
удалить интубационную трубку и зонд, через который его кормили весь этот
месяц. Хартфилд, на совещании узнав об этом, задумчиво сказал:
— Может, и пора. Безусловно, это укрепит его душевное состояние,
стимулирует жизненные процессы, вот только сможет ли он нормально питаться?
Часто пациенты ожоговых отделений страдают отсутствием аппетита, что
совершенно недопустимо, так как пораженный организм требует в сутки
удвоенного, если не утроенного количества калорий.
— Джон разумный и покладистый человек. Мы объясним ему необходимость
обильного питания. Жизненную необходимость.
— Надо поговорить об этом с Линдой Йоргансен. Она сумеет убедить его.
Линда — прекрасный диетолог, — заметил Иден.
Ханна непроизвольно прищурилась и взглянула на Хартфилда. Она давно поняла,
что диетолог Линда ценит в Идене не только блестящего хирурга... а он,
интересно? Впрочем, какое мне дело? — рассердилась на себя Ханна и
отогнала эту мысль.
— Семейных проблем у Джона, по-моему, нет, — продолжал Иден. Во
всей клинике, пожалуй, только в ожоговом отделении персонал позволял себе
неформально общаться с больными. Ведь люди, месяцами находясь в руках
медиков, становились больше, чем просто пациентами.
— В семейной жизни ему повезло, — согласилась Ханна. — Керри,
его жена, бывает здесь каждый день, часто и утром и вечером. А если не она,
то обязательно приходят брат Джона или его кузен. Керри записывает на
магнитофон голоса детей, включает ему их
концерты
. На стенах висят их
картинки. Видел?
У Юбэнксов было двое детей — шести и восьми лет, но в отделение их не
допустили бы ни в коем случае. Детям до шестнадцати запрещалось бывать
здесь. Может, слишком суровое правило, но для их же блага.
— Может быть, Керри будет готовить ему? — предположил Иден. —
Наверняка у Джона есть любимые блюда, и он скорее захочет питаться по-
домашнему, чем...
— Я уверена, что она будет готовить все, что мы скажем. Хоть три, хоть
десять раз в день.
— Решено.
Через час Элисон Стедвуд освободила больного от паутины трубок; Иден
Хартфилд отправился на плановую операцию, а Ханна пошла на амбулаторый прием
в соседнее здание. Во внутреннем дворе царил безмятежный покой: яркий,
мягкий газон, щебечут в кустах птицы... Вряд ли сейчас у Хартфилда
безмятежно на душе, подумала Ханна. Ему предстояло оперировать Джоан Тейт,
пожилую женщину, еще одну жертву злосчастной авиакатастрофы. Ожоги у этой
больной были не так глубоки и обширны, как у Юбэнкса, но опасения внушало
общее состояние ее организма: шалило сердце, барахлила печень, то и дело
давали сбой почки. Пересадку кожи Джоан делали как бы маленькими шажками,
ибо каждое хирургическое вмешательство грозило тяжелыми осложнениями.
Не успела Ханна попрощаться с последним пациентом, который побывал у нее на
приеме, раздался звонок от Нэнси Эванс. Неужели Джоан Тейт? Нет, сюрприз
преподнес Джон Юбэнкс.
— Он очень беспокоен. Требует зеркало. Сдернул трубку
капельницы, — с тревогой говорила Нэнси.
— Что, специально?
— Нет, случайно. Он так метался... Я его еще не видела таким.
— Он начинает осмысливать, что с ним произошло, — задумчиво
произнесла Ханна. — Он человек знающий, образованный. Тем хуже...
— У него множество вопросов, доктор Ломбард.
— Еще бы. Я немедленно иду к вам.
Нэнси Эванс встретила Ханну в приемном отделении.
— Успокоился немного, — сообщила она. — Капельницу мы
поставили снова. Он даже извинялся. Но... зеркало по-прежнему требует.
Юбэнкс не шевельнулся, когда Ханна вошла в палату, казавшуюся тесной из-за
аппаратов, мониторов и датчиков. Головная часть кровати была приподнята,
Джон находился в полулежачем положении, так что мог смотреть доктору прямо в
глаза. Казалось, он хотел именно таких прямых взглядов и прямого,
откровенного разговора.
— Вы пришли меня увещевать и успокаивать, так? — сходу начал
Юбэнкс, будто опасаясь, что ему не дадут сказать. Речь его была не совсем
отчетливой, так как ожоги захватили нижнюю часть лица, шею, голову. Волос
почти не осталось. Да, нескоро еще его лицо приобретет обычный цвет, не один
сеанс пересадки кожи предстоит перенести, не один рубец иссечь... Но человек
жив. Он сознает это. Он рад этому. Однако...
— Все зависит от вас, — доброжелательно отозвалась Ханна. —
Вы уже проявили завидную выдержку и благоразумие.
— Нэнси так не думает.
— Главное, что думаете вы.
— Я в каком-то странном состоянии пребываю. Сколько дней прошло с того
столкновения? Я ведь здесь уже порядочно?
— Несколько недель, — подсказала Ханна. — И это было не
столкновение, а авиакатастрофа.
— Да? Самолет, что ли? Ах да, я же летел в Дабо... Только мне казалось,
что до аэропорта мы не доехали...
— Не мучайте себя, — посоветовала Ханна. — Ваш разум щадит
вас. Он не хочет, чтобы вы вспоминали страшные минуты.
— Мне здорово досталось.
— Да уж.
— Я кое-что помню... обрывками. Мне говорили, что будет больно, но я
верил, что это для моей же пользы, старался терпеть... я знал... Я понимал,
что все это... — Он запнулся и неловко указал рукой на медицинское
оборудование.
— Да, Джон, вас очень легко лечить. Вы идете навстречу помощи,
навстречу врачу, — похвалила его Ханна.
— Но ведь как было больно... Я кричал? Мне давали какие-то средства,
так? Наркотики? Может, поэтому все в тумане? Доктор, может, надо снизить
дозу? Я не хочу...
— Джон, боль еще долго не отпустит вас. Героического терпения не нужно
ни вам, ни нам. Боль изматывает организм, замедляет выздоровление.
— Керри приходит, да?
— Каждый день.
— Керри, Керри... И что она думает, глядя на все это безобразие? Ведь у
меня все лицо обожжено, так? На теле одни бинты... Я же чувствую. Дайте
зеркало. Я хочу знать, я хочу видеть, какие же... клочья... сохранились на
мне. — Он помолчал. — Вы здесь единственный лечащий врач?
— Нет, но...
— А что за мужчина ко мне приходит? Темноволосый, светлоглазый...
— Это доктор Иден Хартфилд. Он врач нашего отделения. Хирург. Он
занимается вашими руками. У вас пострадали не только кожа, но и сухожилия, и
мышцы. Доктор Хартфилд будет вас оперировать, чтобы восстановить
двигательные функции.
— Я хочу поговорить с ним! Это возможно?
На какое-то мгновение Ханна рассердилась. Раз она женщина, значит, с ней и
говорить не стоит! Ничего себе! И вдруг она поняла, что Юбэнкса волнует
совсем иное. Да, он выжил. Но останется ли он полноценным мужчиной, не
рухнет ли его супружеская жизнь — вот о чем хотел знать Джон Юбэнкс. Его не
устраивали бесцветные дежурные фразы, что ожог захватил лишь определенные
части тела и что физиологических трудностей в сексуальной жизни быть не
должно. Ему нужен был откровенный разговор, разговор с мужчиной. Иначе не
избежать неловкости, а следовательно, недоговоренности.
В дневной смене в тот день работал фельдшер Алан Хэммет. Ханна спокойно
могла бы обратиться к нему. Алан был добросовестный работник и вообще
славный малый, но, увы, простоват и фамильярно-грубоват. Его манера могла
только усугубить тревожное состояние Джона Юбэнкса. Безусловно, ему нужен
только доктор Хартфилд.
— Разумеется, вы можете поговорить с ним, — сказала Ханна, —
но не сейчас. В настоящее время он в операционной. — Она заметила
откровенное огорчение на его лице и поспешно добавила: — Зато пока вы можете
встретиться с вашей женой.
— С Керри? Я не хочу видеть ее.
— Но почему...
— Повторяю, я не хочу видеть ее!
Голос прозвучал жестко. Джон резко повернулся, вскрикнул, ибо движения все
еще причиняли ему боль... Мгновенно запели датчики, фиксируя возбуждение
пациента. В дверях появилась Нэнси Эванс. Покачав головой на ее недоуменный
взгляд, Ханна сама подошла к Джону, поправила капельницу, проверила повязки.
А он тем временем чеканил слова:
— Прошу принять к сведению следующее: Керри Юбэнкс не должна появляться
в этой палате вплоть до моего разрешения. Я требую встречи с поверенным. Я
аннулирую банковскую доверенность, выписанную мной на имя Керри Джейн
Юбэнкс. Все счета, предъявленные ею, отныне недействи
...Закладка в соц.сетях
