Жанр: Любовные романы
Колючая звезда
... в
плен. Или это у вас талант наследственный, передающийся в роду военных из
поколения в поколение? Как актерство в роду Бьюмонтов. — Молчание,
последовавшее за этим, не сулило ничего хорошего, и она внезапно утратила
хладнокровие. Склонив голову, она посмотрела на поднос и сказала: — Выглядит
хорошо.
Она выразилась достаточно четко. Попала в десятку. Несомненно одно —
солдатские навыки въедаются в душу военных навечно. Поднос с едой, и тот
выглядел у него, если можно так сказать, по-военному. Даже колбаски выложены
с армейской четкостью.
Клаудии трудно было представить его лохматым, свои густые короткие волосы он
носил так, что нигде не выбивалось ни прядки, любая одежда всегда сидела на
нем безукоризненно. Да и сам он так выдержан, так невозмутим, так сноровист
и ловок во всем, что делает, — целует ли женщину или готовит еду.
Казалось, он способен действовать с завязанными глазами — и женщина осталась
бы довольна, и еда под его руководством радостно жарилась бы и парилась на
огне.
Габриел наклонился, чтобы передать ей тарелку, и она испытала почти
непреодолимое желание протянуть руку и взъерошить ему волосы. Она, конечно,
не позволила себе этого сделать. Габриел Макинтайр не плюшевый мишка.
Единственный медведь, на которого он походил, — гризли. А девушки,
вздумавшие потрепать по холке гризли, подвергаются страшной опасности.
— Не желаете к вашей картошке масла? — спросил он с холодной
вежливостью.
— Благодарю.
Он подошел к ней, ожидая, когда она разомнет свои картофелины, и потом
положил ей масла.
— Соль? Перец?
— Да не беспокойтесь вы обо мне.
— Вы моя гостья.
— Нежеланная гостья. От которой одно беспокойство.
— Это не так.
Но она покачала головой, не соглашаясь с ним.
— Простите меня, Габриел, я постараюсь вести себя хорошо. Я прекрасно
понимаю, что вы приехали сюда, чтобы помочь мне, иначе вас здесь не было бы.
— Да, скорее всего я действительно сюда не приехал бы, но вы ни в чем
не должны винить себя Тем более что это оказалось не так уж страшно, как я
ожидал.
У Клаудии все сжалось внутри. Что, черт побери, он хотел этим сказать?
А он, ничего больше не добавив к сказанному, вернулся на свое место и
занялся подмасливанием и приперчиванием своего кушанья. Клаудии хотелось
побудить его говорить дальше, но что-то подсказывало ей, что это ему не
просто, а потому она решила промолчать. Поковырявшись вилкой в тарелке, она
немного поела. А Мак будто забыл про еду, держа тарелку на коленях.
— Вы бы должны понимать, — заговорил он, прерывая наконец
тягостное молчание, — мне казалось, что это и без объяснений ясно.
Короче говоря, я не был здесь с тех пор, как не стало Дженни.
Она не поддалась на соблазн задать один из вопросов, во множестве
теснившихся в ее голове, решив, что молчание скорее побудит его говорить
дальше, а вопросами можно лишь вновь загнать его в замкнутое пространство
болезненных мыслей. И, попридержав язык, она была вознаграждена за терпение.
Он заговорил опять:
— Я не приезжал сюда, все время откладывал, говоря себе, что надо бы
съездить в следующий уикэнд, потом — в следующий... — Он помолчал,
ожидая, а может быть и надеясь, что она что-то скажет. Но Клаудия, что
совершенно не было ей присуще, как воды в рот набрала. — Когда я не
смог больше обманывать себя таким образом, то сказал себе, что благоразумно
дождаться более теплой погоды, времени, когда вечера станут длиннее и я буду
посвободнее. Здесь действительно надо много чего сделать. — Он
огорченно махнул рукой. — Потом опять подоспела зима. А теперь лето.
Два года прошло.
После долгой паузы Клаудия осторожно прокашлялась и сказала:
— Вам вообще не стоило сюда возвращаться. Почему вы не продали все это
хозяйство? Покупатели нашлись бы. Здесь можно понастроить дачных домиков да
и этот коттедж починить, а еще озеро. — Но, говоря это, она понимала,
что для него такой вариант вряд ли возможен. И признала свою неправоту: —
Вы, должно быть, очень сильно любили ее.
— Любил? — Помолчав, он буркнул: — Ваш ужин стынет, Клаудия.
И, показывая ей пример, уделил все свое внимание тарелке с едой.
Когда они поужинали, Габриел не предложил ей помочь ему с мытьем посуды, и
она, поняв, что ему надо побыть одному, решила не навязывать свое общество,
оставшись у камина. Но вскоре он появился в дверном проеме.
— Если вы не передумали заняться умственной гимнастикой, то сейчас
самое время.
Лицо Габриела находилось в тени, а по голосу определить его настроение было
трудно. Он успел взять себя в руки, и Клаудия сомневалась, что теперь с его
стороны последуют дальнейшие откровения.
— А пока вы будете перебирать и оценивать возможные варианты, я хочу
подсказать вам вот что. Примерно восемьдесят процентов женщин считают себя
жертвами беспрестанных притеснений и жестокости со стороны тех, с кем они
находятся в каких-либо отношениях, с кем им приходится общаться, отчего их
жизнь кажется им невыносимой. Может, и среди ваших коллег и знакомых есть
кто-то, кто считает себя незаслуженно обиженным.
Она вняла его совету и решила хорошенько поразмыслить и над этим аспектом
сложившейся ситуации. Кто-то хочет напугать ее. Нет. Так можно было думать
лишь до банки с краской, вылитой ей на лицо, Кто-то хочет ужаснуть ее. А это
много хуже. Да, Габриел прав, надо перебрать всех знакомых. Незнакомцу
проделать все эти пакости было бы гораздо труднее, да и риску больше. Она
раскрыла сумочку, достала все, что нужно, и приступила к составлению списка.
Сначала родственники, затем близкие друзья, знакомые. Список получался
длинный, а он еще был очень далек от полноты.
Вернулся Мак, она взглянула на него и увидела, что он принес два стакана с
какой-то темной жидкостью Что это? Какао? Да он смеется над ней! Какао!
Нет, он не смеялся, а, увидев выражение ее лица слегка улыбнулся.
— Я подумал, что раз уж мы решили уютно посидеть у камелька, то можем
позволить себе и кое-что еще, хотя ни одна нянька не одобрила бы прием
внутрь такого напитка, как
скотч
, что я считаю в некотором отношении
спорным. Дело в том, что в коробке с продуктами я обнаружил полбутылки
виски.
Только полбутылки? Видно, Адель учла, что, когда он нанесет свой первый, со
времени гибели жены, визит в коттедж, ему захочется выпить, но целую бутылку
положить не рискнула.
— Мне кажется, что для одного дня с меня и так достаточно, —
сказала она, отставляя стакан на каминную полку. — Но это не значит,
что вы и себе должны отказывать в глотке-другом.
Но он тоже не выглядел человеком, жаждущим глотнуть спиртного.
— Чем вы тут занимаетесь?
— Составляю список всех, кого знаю. — И она передала ему листок.
— Но вы знаете множество людей.
— Ох, в том-то и дело! Огромное множество. — Клаудия смотрела, как
он пробегает взглядом имела. — Как вы думаете, — спросила она,
когда он вернул ей список, — кого скорее следует подозревать — близких,
друзей или просто знакомых? Или кого-то, с кем я и общалась-то от силы один-
два раза где-нибудь на телестудии или за кулисами театра, кого-то, чье имя я
сразу же забыла или вообще никогда не знала? — Она помолчала, ибо
другая мысль пришла ей в голову. — А может, кто-то из завзятых
театралов, которому не понравился мой спектакль? Допустим, человека
раздражает, что я не так хороша, как была моя мать.
— Да по этой причине можно подозревать полстраны.
— Ну, спасибо.
— Я не хотел сказать...
— Ах, вы не хотели!
Их взгляды на миг пересеклись, но он тотчас отвел глаза и показал на список.
— Кто все эти люди? К примеру, вот этот Мэтью? Бедняга Мэтью! Что с ним
будет, когда он увидит ее грубо обкромсанные волосы!
— Это мой парикмахер. Можно спокойно вычеркнуть его. Если бы он был
злодеем, то придумал бы что угодно, но только не порчу волос. С волосами он
никогда бы так не поступил.
— А Питер Джеймсон?
— И Питера можно вычеркнуть. Это мой агент, его заработки зависят от
моей работоспособности.
— Джоанна Грей. Кто она?
— Подруга. Мы с ней вместе учились в Королевской академии
драматического искусства. Она очень хорошая актриса, фактически она должна
была бы играть в
Сыщике
, но сломала руку. Сегодня вечером она подменяет
меня в спектакле.
— О спектакле я и не подумал. Клаудия поежилась.
— Я так плохо играла, что решила на время отказаться от роли. Почему
из-за моих неприятностей должен страдать зритель?
— А Филлип Рэдмонд? Он, кажется, одержим образом вашей покойной матери?
— Насчет одержимости не знаю. Она дала ему первую работу в театре. Да
вы сами видели, как он относится к ее памяти. Вы же помните, как он укорял
меня, мол, она, моя матушка, никогда бы не сделала того, что позволила себе
сделать ее дочь на смехотворном телешоу. Впрочем, он в этом не одинок.
Клаудия, несмотря на тепло августовского вечера и огонь в камине, время от
времени продолжала поеживаться и растирать ладонями плечи.
— Вам холодно?
— Малость знобит.
— Это, вероятно, реакция. Вы до сих пор не можете освободиться от
тяжкого груза случившегося.
— Я пытаюсь.
Ее глаза были полны боли, и она закрыла их, боясь, что снова могут нахлынуть
слезы. Нет, плакать она не станет. Не должна.
— Ну-ну, будет вам!
Габриел наклонился к ней, и она почувствовала на своей щеке его дыхание,
затем он поднял ее из кресла, обнял и прижал к себе, пытаясь согреть. Его
губы прикасались к ее макушке, но в этом не было никакой угрозы, только
желание успокоить.
— Вы пережили несколько трудных дней. И знаете, ведь никто не смеялся
над вами из-за того, что вы сделали на этом шоу.
— Вы полагаете? Так позвольте доложить вам, что на свете существует
множество людей, которые прост о счастливы будут видеть, как золотая девочка
оплошает, споткнется, например, и грохнется во весь рост.
— Золотая девочка?
Она уткнулась лицом ему в плечо.
— Кто-то из газетчиков назвал меня так. Написал, что я имею все.
— Никто не имеет всего. — Он осторожно повернул ее голову так,
чтобы заглянуть в лицо. — Посторонние, не знающие вас люди могут
говорить что угодно, вы все равно не сможете убедить их в обратном, потому
что больше всего они верят в иллюзии.
Клаудия внимательно посмотрела на него. Вся ее жизнь прошла под знаком
иллюзии.
— Это моя работа, Габриел, создавать иллюзии, но существуют вещи,
которых нам не избежать.
— Мы попытаемся. Мы просто обязаны попытаться.
Его голос звучал убедительно, и он так бережно держал ее в своих объятиях,
что она чувствовала себя защищенной, а когда он теснее прижал ее к себе, она
вновь ощутила его силу и заметила, что в этот момент он будто забыл о
собственных горестях.
Клаудия подняла руку, прикоснулась к его лицу так же, как он касался ее
щеки, и вслед за этим движением поцеловала его, вернее, легко прикоснулась
губами к его губам. В этом поцелуе не было ни страсти, ни чувственности,
ничего, кроме воспоминания об их прежних поцелуях, дававших ей право
чмокнуть его просто из благодарности.
Она благодарила его за то, что он рядом с ней, что он предоставил ей убежище
в своем коттедже, который некогда разделял с женой, хотя приезд сюда, судя
по всему, заставил его страдать. Благодарила за то, что он поддерживает ее,
заботится о ней. Но тревожило то, что она испытывала к нему чувство,
способное обостриться от одного ощущения его силы. Она впервые имела дело с
таким сильным мужчиной, как Габриел Макинтайр. Вот что смущало. Она начинала
слишком уж желать Габриела Макинтайра.
И именно потому, чтобы не вводить в соблазн ни себя, ни его, она отпрянула
от него и вновь впорхнула в безопасность глубокого кресла, подогнув под себя
ноги и протянув руки к угасающему теплу очага, как будто оно могло
возместить тот жар, который исходил от его тела. Нет, возместить это,
конечно, было нечем. А Габриел, ни слова не сказав, присел на корточки между
ней и камином и долго ворошил угли, прежде чем поместить в камин еще пару
чурок. Потом он поднялся, взял с камина стакан и вложил ей в руку, даже
придержал ее пальцы, чтобы она не выронила его, после чего отошел к окну и
уставился в прозрачную черноту ночи.
Потеряв его из поля зрения, она будто осталась в комнате одна. Более того, у
нее явилось ощущение, что она лишилась друга, и это заставило ее обернуться
и посмотреть на него. Зубы ее начали выколачивать дробь, и она отхлебнула
немного виски, сразу же почувствовав приятное тепло, скользнувшее вниз и
согревшее ее изнутри. Но и это не возмещало потери его близости.
— Не думаете ли вы, что все произошло из-за
Сыщика
, Габриел? —
спросила она, видя, что он слишком уж долго задерживается у окна. —
Появились первые сообщения о готовящемся сериале, и кого-то осенило
воспользоваться этим в своих целях.
— Вполне вероятно, — сказал он, вернувшись к камину, но оставаясь
на почтительном расстоянии от нее. В голосе его звучало сомнение. —
Сама тема сыщиков, возможно, побудила их к тому, чтобы наказать любимый
объект за собственное разочарование в нем. Они хотят, чтобы их жертва знала,
что они страдают.
— Нет, все же я не уверена.
В какой-то момент их взгляды встретились, он первый опустил глаза, потом
подошел и кончиками пальцев погладил ее по щеке.
— Возможно, вы догадываетесь, кто это мог сделать, просто не хотите
додумать мысль до конца. — Она слегка отстранилась от него, и его рука
повисла в воздухе. — Человек, Клаудия, так уж устроен, что он изгоняет
из своего сознания неприятные мысли. Не хочет смотреть в лицо фактам.
— Нет, это не про меня, — возразила она. Он отвернулся и уставился
в огонь.
— Пусть так, Клаудия. Но никто из нас не застрахован от подобных вещей.
Прежде чем заснуть, постарайтесь мысленно перебрать всех ваших друзей и
знакомых еще раз. — Помолчав, он добавил: — Возможно, это кто-то из
среды коллег или друзей. Подойдите к проблеме осознанно, и это поможет вам в
поисках ответов...
— Ответов? Каких ответов?
Она подалась вперед и встала, пытаясь заглянуть ему в лицо. Он воспринял это
как движение женщины, которая терпеть кого-то не может, но вынуждена иметь с
ним дело, поскольку он ей полезен. Ему вдруг вспомнился Тони, и хотя он не
думал, что между ними могло быть что-то серьезное, но нечто, похожее на
ревность, вновь шевельнулось в нем. Он возвратился в свое кресло.
Хорошо, он не прав, но он слишком сильно зафиксировал свое внимание на ее
публичном имидже, так что не был готов рассмотреть ее поближе, и она
определенно не намерена раскрываться, предпочитая и дальше прятаться под
маской известной актрисы. Это ее единственный способ защититься от него, от
человека, который ей не верит. Он и в самом деле не верил ей. Фактически
единственная причина, по которой он проявил такое заинтересованное внимание
к ее проблемам, заключалась в том, что угрозы ей волею судьбы каким-то
образом начались с его парашютов. Мак всеми силами старался удалиться от
правды, но внутри него все протестовало против такого насилия над
собственной природой.
— Знаете, Клаудия, я просто имел в виду, что, может быть, вам пора
самой себе задать несколько вопросов.
— Каких вопросов?
Он смотрел на нее. Его глаза оставались спокойными, все еще оставались
спокойными. Кажется, ей удалось завладеть его вниманием, и она решила
воспользоваться этим.
— Каких вопросов, я спрашиваю? Ведь вы единственный человек, которого я
посвящала во все. Вы один знали тогда, что я еду к Физз...
— Клаудия! — воскликнул он, вскакивая с кресла.
Она будто не слышала, слишком была занята неожиданно пришедшей ей в голову
мыслью. Страшной мыслью, потому что тогда все сходилось.
— Вам ничего не стоило, воспользовавшись своим обаянием, проникнуть в
мой дом и подсунуть под дверь ту ужасную записку. Вы могли это сделать
накануне вечером. Теперь у меня ни в чем нет уверенности. — Клаудия
нахмурилась. — Да вы же просто взломщик, вы без моего ведома проникли в
квартиру, чувствовали себя как дома, могли сделать что угодно...
Она вскочила с кресла и смотрела на него чуть ли не с ужасом.
Доверьтесь мне. Отдайте себя в мои руки
. Она и доверилась ему, приняв его
покровительство, а в результате оказалась в изолированном коттедже, без
телефона, без малейшего шанса на спасение...
Когда он протянул к ней руки, она издала легкий возглас испуга, отпрянула
назад и чуть не упала, споткнувшись о ножку кресла. Он успел схватить ее за
плечи предотвратив падение.
— Почему, Клаудия? — спросил он тихо. — Почему вы вдруг
решили, что именно я виновник всех ваших несчастий? — Она покачала
головой, не имея сил отвечать, но он настаивал: — Вот уже второй раз вы
начинаете подозревать меня в том, что я способен причинить вам вред. Я не
понимаю...
Его густые темные брови грозно сошлись, лоб прорезали глубокие складки.
Она не пошевельнулась. И вдруг сама ужаснулась тому, что наговорила. Нет, в
это невозможно поверить. Он пытался защитить ее от всех напастей, от
разорванных фотографий, от всего этого кошмара, и единственная причина, по
которой он это делал, заключалась в том, что он хорошо к ней относится.
— Я... я виновата, простите меня, Габриел, я не хотела... Я знаю, что
вы не можете желать мне зла.
— Надеюсь, что вы сейчас искренни. Если нет, то поверьте, я привез вас
сюда единственно для того, чтобы вы чувствовали себя в безопасности.
Малейшее сомнение, и я отвезу вас туда, куда пожелаете.
Его слова сделали свое дело. Слезы, сдерживаемые ранее жутью ее
предположения, хлынули из глаз. Она склонила голову, не в силах говорить. И
он, не сказав более ни слова, поднял ее с кресла, заключил в объятия и
прижал к своему жаркому телу, к груди, как перепуганного ребенка, так что
она, слыша под ухом биение его сердца, очень быстро успокоилась.
— Все будет хорошо, поверьте мне, милая Клаудия. Вы просто измучены
последними днями. Любой на вашем месте был бы измучен и истерзан сомнениями.
— Да, я именно истерзалась, — согласилась она, закрыв глаза, как
будто это могло изгнать из ее души последние страхи. — Я чувствую себя
такой... такой одинокой.
— Вы не одиноки, Клаудия, — прошептал он, касаясь губами ее
макушки. — Вы никогда не будете больше одиноки.
ГЛАВА 14
Вы не будете больше одиноки. Слова эти только что прозвучали. Она их
слышала. Знать бы только ему самому, что он хотел ими сказать. Клаудия
Бьюмонт отогрела его холодное, ожесточенное сердце взглядом своих ярких
глаз, своими соблазнительными устами, и оно стало большим, как дом, чего он
уже не мог утаить от нее, как бы ни старался.
Что бы он ни делал, что бы ни говорил, но про себя точно знал, что сражение
им проиграно, что он, хорошо это или плохо, принадлежит теперь ей. И,
наконец, если он оказался здесь, в этом доме, то лишь из-за нее, из-за того,
что она нуждалась в нем и его защите.
Габриел понимал, что долго это не продлится. Да, сейчас она в нем нуждается,
но лишь в его покровительстве, а совсем не в любви, и он не должен
беспокоить ее заверениями в своих чувствах, ибо ничего, кроме ощущения вины,
не сможет в ней этим вызвать.
Она пошевелилась в его объятиях и посмотрела на него, глаза ее были
увлажнены слезами, ресницы трогательно слиплись. Ему захотелось успокоить
ее, утишить ее боль, сделать так, чтобы она чувствовала себя лучше, чтобы
она не плакала, и он склонил голову и прикоснулся к ее векам, сначала к
одному, потом к другому, ощутив на губах соль слез.
— Габриел... — То, как она пробормотала его имя, согрело его
теплой лаской, ее слегка приглушенный голос тронул его до глубины души,
более того, пробудил в нем невозможные желания.
— Почему бы вам не отправиться спать, Клаудия, — сдавленным
голосом проговорил он. — Вы провели такой трудный день. Я буду здесь,
если понадоблюсь вам.
Когда он отступил от нее, она отвернулась, но он успел заметить, что глаза
ее омрачились печалью, и в следующую секунду все возопило в нем, говоря, что
он совершил непростительную ошибку, что она хотела его объятий, хотела его
любви так же сильно, как он. Но вот она подняла голову и улыбнулась.
— Вы правы. Это был чертовски тяжелый день, и пора его закончить.
— Завтра, выспавшись, вы почувствуете себя гораздо лучше.
— Конечно.
Она принялась готовиться ко сну, почистила зубы, забрала свою сумочку и
отправилась спать. Оставшись один, Мак занялся очагом, разгребая угли и
пепел, и потихоньку успокоился.
Почему? Она спрашивала его, почему он заботится о ней.
Теперь он спрашивал себя, почему он полюбил ее. Но кто знает, отчего в
человеке вспыхивает чувство? Почему он не насторожился в тот момент, когда
впервые увидел ее? Ведь уже тогда можно было предвидеть опасность.
И еще одно. Она ведь не пыталась соблазнить его. Напротив, первое время она
постоянно стремилась отделаться от него, да и теперь. Чувства ее
переменчивы, как ветер. Не знаешь, чего ждать. То она тиха и добра, а то
вдруг разгневается и готова покинуть его в любую минуту. Умышленно ли она
это делает или просто таков ее характер? Если умышленно, значит, она
невероятно цинична, но что делать с ее образом маленькой растерянной
девочки? И что делать с незабываемым впечатлением от ее жаркого тела,
облаченного в шелковую рубашку, о котором так хорошо помнят его руки? И все
же он до сих пор уверен, что с ее стороны все это игра. Ведь Клаудия Бьюмонт
актриса.
Когда ему кажется, что она дурачит его, он начинает страшно злиться на себя
за то, что так страстно желает ее. Да и на нее злится за то, что она
пробуждает в нем это желание. Одно слово — сердцеедка. Но прекрасная
сердцеедка, и, если говорить честно, он сам хотел стать ее жертвой. Когда
она целовала его перед камерами, он внутренне возмущался ее цинизмом.
Однако, когда Клаудия по-детски поцеловала его сегодня, она была иная.
Габриел опять поворошил угли, перебирая все события вечера. Она плакала. Но
какая актриса не умеет, когда нужно, заплакать? Только плачут они не слишком
долго, чтобы не повредить своему внешнему виду. Правда, сегодня, кажется,
она плакала искренне, он, во всяком случае, не заметил ничего, что говорило
бы о деланности. Они оба сегодня были очень естественны.
А разве тот образ, который она выставляет публике, выглядит в ее исполнении
менее естественным и искренним?
Любовь совсем задурила ему башку, он терялся в мешанине противоречивых
мыслей, захлестывающих сознание. Чего он ищет? Правды? Разве ему самому не
хочется быть одураченным? Жить надеждой на то, что она способна ответить на
его чувства? Он запустил в волосы обе пятерни, закрыл глаза и постарался
выбросить из памяти то, как держал ее в объятиях, как она подняла свое лицо
и поцеловала его с почти детской невинностью.
Нужно сосредоточиться, хотя он не представлял, как это можно сделать, когда
сверху доносится скрип половиц под ее шагами, вот она подходит к постели в
нескольких футах над его головой. Нет, он больше так не может. Надо выйти и
подышать свежим воздухом.
Габриел отложил кочергу, выпрямился, потер ноющее колено и, покинув дом
через заднюю дверь, остановился на крыльце.
Ночь была светлая, ее озаряла почти полная луна, такая яркая, что свет
факела казался излишним. Озеро, розовое в лучах заходящего солнца, теперь
закуталось в полотнища мглистой пелены. Вокруг была абсолютная тишина. Он
побрел вниз, к небольшим мосткам, которые много лет назад они соорудили с
отцом, прошел в самый конец дощатого настила и остановился там, в нескольких
футах над водой. Надо обдумать, как помочь Клаудии. Вновь и вновь
рассмотреть все, что случилось. Но очевидная истина заключалась в том, что
он и не мог думать о ком-нибудь, кроме нее.
Он потер руками лицо. Кожа от долгого сидения у камина перегрелась, высохла,
ощущение было такое, что она туго натянута на скулы и горяча. Надо бы
принять душ, лучше всего холодный. Впрочем, перед ним чернело озеро. Ему и
раньше доводилось плавать в нем ночью, вот и теперь, когда и тело его, и
сознание, изнуренное бесплодными разм
...Закладка в соц.сетях
