Жанр: Любовные романы
Колючая звезда
...ничего не знает о краске.
Клаудия отняла у него свои руки. Она не совсем понимала, о чем он говорит,
да и не имела, собственно говоря, особого желания продолжать эти игры.
— Все кончено, Габриел. Я не хочу больше говорить об этом.
— Клаудия, дорогая, если вы защищаете кого-то, то самое время
остановиться.
— Никого я не защищаю. Позвольте пройти. — Она двинулась к своему
подъезду, но он не пропустил ее. — Габриел, поверьте, до отъезда в
театр у меня еще куча дел.
Она попыталась прорвать заслон, выставленный у нее на пути, но он схватил ее
за плечи.
— Клаудия, выслушайте меня.
— Это уж слишком, Мак! — взорвалась она, вырываясь из его рук и
возвращая ему его общее для всех имя, будто проводя между ними
разделительную черту. — Не спорю, вы были великолепны, и я сейчас дам
вам письменные рекомендации, но вы переходите всякие границы. В любом деле
надо уметь остановиться.
Она и в самом деле хотела в этот момент лишь одного — поскорее уйти. Неужели
он этого не понимает?
Он понял и позволил ей направиться к подъезду Но вдогонку сказал:
— У меня два вопроса. Я еще не задал вам второго.
Что-то заставило Клаудию остановиться. Не оборачиваясь к нему, она ждала второго вопроса. А вдруг...
— Кто такой Дэвид Харт? Абсолютно взбешенная, она обернулась.
— Дэвид мой друг. Хороший, добрый человек, который никогда не осуждает,
никогда не критикует и никогда не терзает меня глупыми вопро...
Но договорить Клаудия не успела, так и оставшись стоять с открытым ртом, ибо
ее речь на полуслове прервал резкий визг шин небольшого фургона, из тех, что
доставляют на дом продукты, который мчался прямо на нее. Она впала в какое-
то оцепенение, а вокруг нее происходило некое действо, воспринимаемое ею
кадрами замедленных съемок. Фургон вперся на тротуар, она успела увидеть
лицо водителя, искаженное болью... или яростью? Бог знает! А по всему пути
следования взбесившейся машины раздавались визгливые крики. Габриел тотчас
схватил ее, поднял и отбросил к стене дома. Обхватив себя руками, она
сгруппировалась и, падая на тротуар, перекатилась, чудом вспомнив то, чему
учил ее Тони, объясняя, как правильно надо падать при неудачном приземлении
с парашютом, чтобы ничего себе не повредить и не набить лишних шишек.
Кстати, во время своего первого в жизни прыжка с парашютом она этим методом
воспользоваться забыла. Как странно, что в эти краткие мгновения она
умудрилась вспомнить пресловутого Тони с его уроками. А теперь вот лежала на
тротуаре, отчаянно и безуспешно пытаясь набрать в легкие достаточно воздуха,
чтобы закричать.
Вокруг стояла неестественная тишина.
Потом звуки начали наполнять жуткую пустоту безмолвия, воцарившуюся было
вокруг нее. Сначала она услышала, как во что-то со страшным скрежетом
врезался фургон. Потом увидела множество ног, устремившихся к ним. Кто-то
начальственным криком приказывал — кому? — вызвать
скорую помощь
и
пожарную команду. Какой-то глухой стон. Вдруг она поняла, что стонут рядом с
ней, и заставила себя открыть глаза.
Ее глаза находились в нескольких дюймах от серой поверхности тротуара, и она
не сразу сообразила, почему это так. Потом вспомнила о Габриеле и повернула
голову. Он лежал в нескольких футах от нее. Ужасающе неподвижный. А возле
его головы зловеще поблескивала лужа крови. И только тогда она закричала.
Уже несколько часов Клаудия сидела рядом с ним, ожидая, когда он
окончательно отойдет от анестезии. Два раза он был близок к этому. Один раз
даже что-то проговорил, но она видела, что он не вполне еще пришел в
сознание.
Теперь, когда он повернул голову, когда она увидела, что его синие глаза
ясны и осмысленны, ярко выделяясь на фоне неестественно бледной кожи, когда
он улыбнулся, она встала с осточертевшего стула, взяла его за руку и
прошептала:
— Габриел.
— Мне нравится твоя новая прическа. Прости, я не успел сказать тебе
раньше.
— Нет, милый, молчи.
Черт! Не хватало еще разреветься! Но именно сейчас, когда он пришел в себя,
на глаза ее навернулись слезы.
— Ты не поранилась?
Она всхлипнула, не в силах совладать с переполнявшими ее чувствами.
— Благодаря тебе. Ты спас мне жизнь.
— Вовсе нет. Если бы я не задержал тебя на улице, ты находилась бы в
доме, в полной безопасности.
— Не совсем так, Габриел. — Она колебалась. — Ведь это не
несчастный случай. Он пытался убить меня. Именно то, о чем ты и хотел
предупредить меня, разве не так? Ты говорил, что есть кто-то еще.
— Кто он? Кто тот человек в фургоне?
Она назвала ему имя, которое он знал, которое знали многие, и догадка
озарила его сознание.
— Тот, что погубил твою мать? Клаудия кивнула.
— Но почему?
— Почему он напал на меня? — Она пожала плечами. — Кто его
знает. Папа убежден, что во всем виноват фотограф. На снимке, который
напечатали в газетах, я очень похожа на мать в ее лучшие дни, а фотограф еще
настоял на том, чтобы я и волосы причесала, как это делала она. Я даже
надела одно из ее платьев. Он, вероятно, узнал его, вспомнил. Возможно, он
сам когда-то купил его для нее.
Клаудия прикрыла глаза, пытаясь отогнать видения пережитого ужаса. Габриел
подождал немного, потом тихо сказал:
— Отмщение?
— Да, полагаю, он давно свихнулся, но со стороны до последнего времени
это совсем не было заметно.
И вот, увидев в газете снимок, он решил, что она вернулась мстить ему,
разоблачить его. Разве это не действия сумасшедшего? Нападая на меня, он
сражался с призраком мертвой женщины, от которого никак не мог избавиться.
Попытка загнать джина обратно в бутылку. Ужас еще в том, что я все время
находилась на виду. Я умудрилась три раза за четыре дня выступить на
телевидении, мы как раз делали передачи о будущей постановке
Сыщика
.
Чувство вины, как видно, было у него всепоглощающим и за все эти годы вконец
истерзало его мозг. Так что хватило одной фотографии, чтобы он совсем
сдвинулся. Фотография явилась последней каплей. Знаешь, он ведь погиб.
— Погиб? Ну что ж. Согласись, для него это не самый страшный исход.
Отмучился, как говорится. К тому же и смерть его наверняка подадут в газетах
как следствие сердечного приступа. Или выдумают еще что-нибудь, столь же
безобидное.
— Надеюсь, что так. Пусть мертвецы сами хранят свои тайны.
— Ох, как я рад, что все кончилось. — Он посмотрел на часы,
видневшиеся за стеклянной стеной палаты, и деловито спросил: — Дорогая, ты
не опоздаешь в театр?
— В театр? Я?
— Кто-то же должен играть в вечернем спектакле. Потерю ведущей актрисы,
хотя бы на вечер, пресса наверняка расценит как крупное невезение театра.
Видишь, я уже слегка поднаторел в специфике вашей артистической жизни. Но ты
можешь спокойно покинуть мое ложе, у меня хватит терпения тебя дождаться.
— Ну, про нашу артистическую жизнь, Габриел, ты еще знаешь далеко не
все. В театре полно актрис, только и ждущих счастливого случая. Сегодня какой-
нибудь девчушке, которая до сих пор играла опостылевшую роль горничной,
выпал шанс сыграть Аманду, а кому-то из массовки посчастливится получить
освободившуюся роль горничной. Мечты, как ты понимаешь, могут и должны
исполняться.
Она надолго замолчала, задумавшись о чем-то своем.
— Клаудия! — окликнул он ее, возвращая из мира грустных
воспоминаний.
— Вот и я хочу... Ну, словом, я хочу признаться тебе, Габриел
Макинтайр, что в мире не существует спектакля, фильма, телевизионного
сериала или какой-нибудь выдающейся роли, которые заставили бы меня сейчас
покинуть тебя.
Он ничего не ответил, и она уставилась на свои руки, нервно перебиравшие
уголок простыни.
— Ты запросто мог погибнуть, — вновь заговорила она после довольно
продолжительной паузы. — Понимаешь, все время до приезда
скорой
помощи
и потом, уже здесь, я думала только об одном, что ты вот сейчас
умрешь, так и не услышав того, что я давно хотела тебе сказать. Что я люблю
тебя, очень сильно люблю. Мне страшно было, что ты этого так и не узнаешь,
хотя, может быть, тебе это все равно. Но мне почему-то жутко хотелось, чтобы
ты это знал. — Он продолжал молчать, и она договорила: — Вот я и
призналась, а дальше... дальше, как сам знаешь.
— Могу я задать тебе один вопрос? Клаудия вздохнула.
— Ты разве не слышал, что я сказала там, возле моего дома? Или тебя так
стукнуло этим фургоном, что вышибло из головы последние мозги? Я уже
говорила тебе, что Дэвид просто мой друг. Он никогда...
— Да плевать на Дэвида. У меня есть и третий вопрос. Ты же сама говорила, что Бог троицу любит.
— Я это говорила? Ох, да! А я и забыла.
— Так у кого из нас вышибло последние мозги? Хорошо, ладно, еще не все
потеряно. — Слабым движением руки он подозвал ее к себе, и она покорно
склонилась над ним. — Ближе, — прошептал он.
Она поднесла свое ухо чуть не вплотную к его рту. Тогда он схватил ее и
опрокинул на себя, игнорируя испуганный возглас, который она издала от
неожиданности, игнорируя даже резкую боль в левом колене. Это была привычная
боль, и он знал, что в свое время она пройдет.
— Габриел, ради всего святого, твоя нога.
— Не двигайся, и у моей ноги не возникнет никаких проблем.
— Но не могу же я лежать вот так!
— Можешь. — Его губы расползлись в довольной улыбке, когда она
нервно оглянулась на дверь. — Я хочу задать тебе третий вопрос, а ты
должна слушать меня очень внимательно.
Ее лицо находилось в нескольких дюймах от его лица, ее тело лежало на его
теле, и вдруг ей стало все равно, что их можно увидеть из коридора.
Единственное, что ее теперь занимало, это то, о чем он хочет спросить.
— Вперед, любовь моя, смелее. Я вся внимание.
— Ну, была не была, так и быть, отважусь спросить. Скажите мне, Клаудия
Бьюмонт, не хотите ли вы выйти за меня замуж? Или эта мысль вам противна?
Если это так, то я последую книжному примеру Люка Девлина, выстрою шалаш у
дверей вашей квартиры и буду брать вас измором, пока ваша милость не сдаст
мне своих крепостей. Но предупреждаю, что это будет именно шалаш у дверей, а
не побег за океан, как это сделал Люк, так что я вам не дам никакого
прохода.
— Господи, это правда? — Она заглянула в его глаза, увидела, что
каждое его слово чистейшая правда, и жар внезапно охватил все ее
тело. — И мы с тобой будем жить в твоем идиотском коттедже с
ограниченными удобствами?
— Ты думаешь, тебе там понравится?
— Да что ты, родной, я до сих пор жалею, что мы так тогда и не приняли
ванну при свечах и не поплавали по озеру в лучах восходящего солнца.
— Но это все хорошо только летом, — рассудительно проговорил
он. — А сначала нам придется освоить наше жилище. У меня по этому
поводу масса планов и замыслов. — Он помолчал. — Первым делом
провести электричество.
— Кому нужно электричество, когда есть камин и свечи? И разве я не
сумею добиться, чтобы ты постоянно подогревал меня?
— Могу ли я принять это как согласие? — хитровато взглянув на нее,
поинтересовался он.
— Мммм... — Она потихоньку, стараясь не задеть его больную ногу,
переместилась так, чтобы лечь рядом с ним, освободив его от тяжести своего
тела. — Как твоя голова? Ты уверен, что с ней все в порядке?
И она легонько коснулась бинтов, покрывавших ту небольшую ранку, откуда
вылилось столько крови.
— Немного побаливает.
— Может, тебе станет легче, если я поцелую тебя?
— А я уж решил, что ты никогда не предложишь мне этого.
И она поцеловала его.
В ее поцелуе он обрел все — все обещания, все ответы на все вопросы, которые
он мог еще задать ей. И лишь после этого поцелуя его руки, сжимавшие ее,
немного ослабли.
— Теперь хорошо?
Клаудия положила голову ему на плечо и уютно примостилась к нему.
— Ну а теперь давай, спроси меня еще раз, задай еще раз свой третий
вопрос, пока я не подумала, что ты просто пошутил.
— Никогда в жизни я не был серьезнее, чем сейчас. — Он
зевнул. — И никогда не проводил так много времени без сна.
— Тсс, — прошелестела Клаудия.
И когда сиделка через полчаса заглянула в палату, она увидела, что пациент и
посетительница, обняв друг друга, сладко спят на узкой больничной койке.
— Ну, как там наш герой? — спросила медсестра, когда сиделка вышла
из палаты, потихоньку прикрыв за собой дверь.
— Ох, просто великолепно, — ответила сиделка и улыбнулась. —
Ты даже не представляешь себе, насколько хорошо он себя чувствует.
Закладка в соц.сетях
