Жанр: Любовные романы
Возлюбленный враг
...тежник, но только не Алекс.
Они не успокоятся, пока не увидят его мертвым, и лучше умрут с голоду, чем
примут помощь из его рук.
— И будут смотреть, как голодают их дети?
— Боюсь, что так. Ими и их отцом движет непоколебимая ненависть. Если
им доведется встретиться с Алексом, будет кровопролитный бой, и они не
проявят пощады.
Джинни вздрогнула.
— Им тоже не следует ожидать пощады от генерала парламента, Джоан, если
на карту будет поставлено то, за что он воюет.
Ребенок вдруг зашевелился, тело его содрогнулось под одеялами в конвульсиях,
и Джинни, смочив кусок ткани в лавандовой воде, положила ее ему на лоб. Лицо
ее помрачнело: она знала, что конвульсии могут означать начало конца. Мать
ребенка тоже знала это и сжала полыхающую жаром ручку сына, похожую на
птичью лапку. В момент полного отчаяния лицо ее стало совершенно
непроницаемым. Маленький Джо сейчас был таким горячим, что его кожа жгла
руки Джинни, когда она сбросила с него одеяла и начала обтирать метавшееся
тельце лавандовой водой. Внезапно он вскрикнул и замер.
Джоан положила маленькую ручку на постель и встала, отвернувшись от Джинни.
Она больше не могла бороться и дала волю печали.
— Все закончилось, — мягко сказала Джинни, поправляя
одеяла. — Спасибо Господу за его милосердие. Я немедленно приготовлю
сироп из ягод шиповника, он очень захочет пить, когда проснется.
— Проснется? — Джоан резко повернулась, на ее осунувшемся,
растерянном лице боролись одновременно надежда и неверие. — Проснется?
— Ну да, — улыбнулась Джинни. — Кризис миновал. Он спокойно
спит.
Джоан упала на колени рядом с кроватью, а Джинни вышла в галерею, болезненно
моргая на свету. Ноги ее внезапно ослабли, и она прислонилась к стене, не
замечая направленных на нее тревожных взглядов.
— Госпожа Кортни, — неуверенно спросила Пейшенс — Есть новости?
Джинни потерла глаза и нетерпеливо потрясла головой, словно избавляясь от
осевшей на волосы паутины, потом подняла голову. Лицо ее было усталым, но
сияющим.
— Прошу прощения. Ребенок будет жить.
Алекс в это время стоял в стороне, глядя через окно на опустошения в
семейном парке. Когда Джинни вышла и прислонилась к стене, почти безвольно,
его первая мысль была о том, что маленький Джо умер от тифа; глубокая
печаль, шедшая от самого сердца, на какое-то мгновение парализовала его, и
он замешкался у окна, хотя душа его рванулась к Джинни. Но, услышав ее
слова, он шагнул к ней и обнял, не обращая внимания на остальных, которые,
впрочем, были слишком переполнены радостью, чтобы обратить на это внимание.
— Ты совсем обессилела, — пожурил он ее с напускной строгостью,
скрывая за ней любовь и облегчение. Обхватив ее лицо руками, он рассматривал
потускневшую кожу, лиловые круги под глазами, серый налет усталости на
лице. — И похудела.
Это заставило Джинни улыбнуться.
— Всего за три дня, Алекс? Это невозможно. Я такая же здоровая и
крепкая, как и раньше.
— Ничего подобного, — заявил Алекс. — Ты должна немедленно
поесть и поспать.
— Прежде я должна сделать сироп из шиповника для маленького Джо, —
сказала Джинни, отодвигаясь от него.
— Это сделают Пейшенс и тетя Марта, — твердо сказал Алекс. —
Так ведь? — Он повернулся к двум женщинам, старой и молодой. —
Думаю, госпожа Кортни достаточно сделала для семьи Грэнтем.
В его голосе было столько резкости, что Джинни сморщилась и мягко
запротестовала.
— Алекс, я сделала немного. Нет оснований говорить в таком тоне.
Но Алекс уже достаточно наслушался гневных, неблагодарных слов, и, хотя был
готов принимать их на свой счет, он не позволит своей семье забыть о том,
как они обязаны этой чужой для них женщине, которая, не задумываясь, так
много отдала им.
Джинни отвернулась от их смущенных лиц и направилась к двери. Алекс
последовал за ней, схватив ее за руку.
— Я позабочусь о тебе. Пойдем со мной.
Слишком устав, чтобы возражать, Джинни была не против того, чтобы в этот
момент невероятной слабости отдать бразды правления в его рука Она позволила
ему отвести себя в западное крыло дома. Здесь даже не предпринималось
никаких попыток сделать комнаты жилыми. Двери висели на петлях, открывая
взору разграбленные комнаты, в которых сквозь разбитые стекла свистел ветер.
Пыль толстым слоем лежала на полу в коридоре, и Джинни недоумевала, зачем он
ведет ее в это пустынное место, когда все, что ей нужно, — лишь
свернуться в уголке галереи и заснуть.
Они подошел к двери в конце коридора. Открыв дверь, Алекс властным движением
руки подтолкнул Джинни внутрь. В комнате она увидела перьевой матрац, только
чуть-чуть надорванный, стул, стол и вещи Алекса.
— Это была моя комната, когда я был мальчишкой, — пояснил он,
слегка улыбнувшись. — Я укрылся здесь вместе со своими
воспоминаниями. — Он подтолкнул ее к стулу, потом подошел к своему
багажу и вытащил кожаную фляжку. — Отпей немного, я сейчас вернусь.
Во фляжке оказалось бренди, и первого глотка было достаточно, чтобы Джинни
совсем расслабилась. Она сидела на стуле и растерянно моргала, чувствуя, как
теплая нега разливается по телу. В этом заброшенном уголке дома стояла такая
абсолютная тишина, что можно даже было представить: она совсем одна в этом
мире. Но тут дверь снова открылась, и вошел Алекс, неся круглый таз и
кувшин.
— Я не смог найти настоящей ванны, но это вполне сойдет. Ну-ка, встань.
Джинни отхлебнула еще глоток бренди, прежде чем повиноваться.
— Ощущение замечательное, — сказала она.
— Да, только больше тебе нельзя пить, пока не поешь, — сказал он,
забирая у нее фляжку и начиная раздевать со спокойной
отстраненностью. — Вставай в таз. — Она подчинилась беспрекословно
и замерла, слегка покачиваясь, пока Алекс обтирал ее прохладной водой из
кувшина. — Нет, ты определенно похудела, — сказал он, проводя
губкой по ребрам, приподнимая ее грудь ладонью свободной руки.
— Я сама могу это сделать, — пробормотала Джинни, хотя в ее
состоянии полного изнеможения ощущение того, что тебе не нужно командовать,
было просто замечательным.
— Ты слишком устала, чтобы сделать это как следует, — спокойно
ответил Алекс, проводя губкой между ее бедер. — Три дня ты не снимала
одежды и не выходила из комнаты. Ты крайне нуждаешься в мыле и воде.
Джинни слабо засмеялась, но не стала возражать. Ее глаза вновь и вновь
обращались к матрацу, который, казалось, становился все притягательнее с
каждым взглядом. Раздался стук в дверь, и Алекс, накинув ей на плечи
полотенце, направился туда. Она услышала, как Пейшенс сказала что-то
неуверенным голосом, и Алекс ответил более мягко, чем разговаривал с ней
раньше. Он вернулся в комнату, неся в руках дымящуюся миску и кусок ржаного
хлеба.
— Я слишком устала, Алекс, — запротестовала Джинни, зная, что еда
для нее.
— Тебе нужно немного поесть, — ответил он. — Завтра мы должны
будем выступить. Поход будет очень тяжелым, и ты должна быстро восстановить
силы.
Он покрошил хлеб в наваристый бульон и терпеливо подбадривал ее с каждой
ложкой, перемежая еду глотками бренди. Наконец он позволил ей лечь, и матрац
оказался как раз таким мягким и пышным, как она и мечтала. Она утонула в нем
и заснула еще до того, как Алекс укрыл ее покрывалом.
Он тихонько вышел из комнаты, хотя вряд ли Джинни разбудило бы даже
землетрясение, и направился на галерею, где остальные ужинали.
— Вы ужинали, кузен Алекс? — осторожно спросила Пейшенс. До этого
никто не оказывал ему знаков внимания, не говоря уже о дружеском отношении,
за исключением Джоан.
— Еще нет, Пейшенс, — ответил он с теплой улыбкой, преобразившей
его обычно непроницаемое лицо солдата. — Я хочу сначала переговорить с
Джоан, потом поужинаю с моими офицерами. — Джонатан Маршалл фыркнул при
этих словах. — К полудню завтрашнего дня мы уедем отсюда,
Джонатан, — бесстрастно произнес Алекс. — Больше вы меня не
увидите, могу вас заверить.
— А госпожа Кортни? — требовательно спросила тетя Марта. — Ты
оставишь ее помогать Джоан?
— И не подумаю! — воскликнул Алекс. — Не ее дело взваливать
на себя заботы Грэнтемов. Это вы должны поддержать Джоан, и у вас это выйдет
получше, если вы не будете столько времени жаловаться! — С этими
словами он прошел в комнатку, где оставались его маленький племянник с
матерью.
— Алекс, тебе не следовало говорить это Марте. У нее ведь воспаление
суставов, и она почти все время мучается. Джинни сказала, что приготовит для
нее компрессы.
— Джинни спит, и я постараюсь, чтобы так и было вплоть до нашего
завтрашнего отъезда, — заявил Алекс решительно. — Она почему-то
считает своим долгом помогать страждущим, где бы их ни встретила, и я,
похоже, никак не могу отучить ее от этого.
Джоан слегка улыбнулась.
— Ты не приподнимешь маленького Джо? Я хочу дать ему еще этого настоя.
Уверена, что именно он спас его. Джинни давала его ему каждые два часа.
Алекс сел на матрац и приподнял худенькое тельце, шепотом успокаивая малыша,
когда Джо захныкал.
— Ты справишься одна, Джоан? — прямо спросил Алекс.
— Теперь да. Если бы ты не приехал, не знаю, что произошло бы. Джо умер
бы, я уверена, а я... — Она пожала плечами. — Я была на грани... не
имея больше ни сил, ни надежды. Сейчас я снова окрепла, и мы проживем, пусть
не в полном довольстве, но без особых лишений. — Она помолчала какое-то
мгновение. — Я только надеюсь, что, когда твои братья узнают о твоей
помощи, они не осудят меня слишком жестоко за то, что я приняла ее.
— Они не всегда были лишены здравого смысла.
— Да, — согласилась Джоан, — но их враждебность выходит за
рамки разумного. Я молюсь, чтобы вы не встретились друг с другом, иначе
пролившаяся кровь ляжет темным пятном на герб семьи Грэнтемов.
— Если это будет зависеть от меня, то братской крови не
прольется, — тихо сказал Алекс, и Джоан почувствовала огромное
облегчение, хотя и не знала отчего. Может, оттого, что Алекс распоряжался не
только своей судьбой; его власть распространялась значительно дальше, так
что и доверить ему можно было гораздо больше.
— А Джинни? — Эта мысль естественно вытекала из предыдущей. —
Ее будущее с тобой?
— Я бы хотел этого, — ответил он. — Но будущее — всего лишь
химера, моя дорогая Джоан. Когда эта война наконец закончится, если мы еще
будем живы и я останусь целым и невредимым, а не каким-то обрубком войны,
тогда и посмотрим.
Глава 17
— Джинни, мы должны ехать немедленно! — Алекс мерял шагами
галерею, звеня шпорами, держа руку на эфесе шпаги и пытаясь обуздать
растущее нетерпение.
— Еще минутку, — ответила Джинни через плечо. — Не могли бы
вы немного пошевелить запястьем, мадам? Знаю, что это больно, но хочу
проверить движение сустава. — Тетя Марта, тяжело вздыхая и пыхтя,
повиновалась и издала жалобный стон.
— Я приготовлю компресс, чтобы уменьшить воспаление. — Джинни
выпрямилась. — Пейшенс, если вы пройдете со мной на кухню, я покажу,
как это делается, чтобы вы сумели приготовить свежий настой, когда я уеду.
Алекс тихо выругался и вышел из галереи, направившись во внешний двор, где
под сгущающимися тучами собрались офицеры полка.
— Мы вынуждены подождать, — отрывисто произнес он сквозь сжатые
зубы, — пока госпожа Кортни не приготовит тете Марте лекарство от
артрита. — Офицеры благоразумно молчали, стараясь сохранить
непроницаемое выражение на лицах. Алекс взглянул на небо. — Скоро
начнется настоящий потоп, — пробормотал он. Спустя пять минут он
рявкнул: — Дикон, приведи ее!
Ясно, что это приказ: терпение генерала иссякло. Дикон бегом бросился в дом.
— Джинни? — крикнул он в холле. Ответом было только эхо, и он
взлетел вверх по сломанной лестнице, остановился, услышал голоса и без
всяких церемоний ворвался в галерею. — Прошу... прошу прощения, —
с трудом выговорил он при виде негодующих лиц. — Но Джинни, ты должна
сейчас же идти. Генерал вот-вот взорвется.
— А, ерунда. Еще пять минут ничего не изменят, а я обязательно должна
увидеть маленького Джо перед отъездом. — Ну вот, мадам. Так
лучше? — Она снова повернулась к тете Марте.
— Джинни, ну, пожалуйста, — настоятельно умолял ее Дикон. —
Ты не понимаешь. Полк выстроен и готов к маршу. Генерал не потерпит
промедления. — Дикон был не на шутку встревожен.
— Очень хорошо, я сейчас иду, — сказала Джинни. — Скажи ему,
что я иду. — Она подошла к матрацу в углу, куда перенесли малыша
теперь, когда опасность инфекции миновала.
Адъютант замер в нерешительности. Он не смел вернуться к генералу без
Вирджинии, ведь это будет равносильно неповиновению, но чем дольше он будет
медлить, тем сильнее будет гнев командира.
Джоан правильно истолковала выражение его лица.
— Джинни, я провожу тебя вниз, — сказала она с мягким
смешком. — Этот бедный молодой человек выглядит так, словно его вот-вот
четвертуют.
— Временами ваш деверь просто настоящий деспот, — сказала ей
Джинни без обиняков. — Но лично меня это не пугает. — Она
внимательно осмотрела глаза мальчика и нащупала пульс — Если не позволять
малышу перенапрягаться, то ухудшения, думаю, не будет. Продолжайте давать
ему лекарство. Оно приготовлено из наперстянки и поддерживает сердце.
— Джинни, — почти простонал Дикон, и она поднялась с колен.
— Да, Дикон, иду. — Но прежде она обошла всех в комнате, по
очереди прощаясь с каждым. Джоан с трудом удавалось сохранять серьезность,
особенно когда они вышли во двор, а Джинни непринужденно извинилась перед
Алексом, лицо которого было темнее тучи.
Алекс сжал кулаки и в мрачном молчании ждал, пока женщины наконец простятся.
Раздраженный нерасторопностью Джинни, он схватил ее за талию и поднял в
седло.
— Хотя ты и была гражданским человеком последние три дня, — заявил
он с негодованием, — прошу запомнить, что теперь ты снова в армии,
Вирджиния Кортни, и нельзя заставлять весь полк ждать из-за прихоти какой-то
упрямицы.
— У меня были дела, — возразила Джинни, понимая, с каким интересом
следят все присутствующие за их бурной перепалкой, но не в силах принять
публичный упрек, не защитив себя.
Алекс предпочел проигнорировать се слова и подошел попрощаться с Джоан.
— Думаю, никогда за тобой не останется последнее слово, —
прошептала Джоан со смешком. — Госпожа Кортни не по зубам простому
генералу.
Алекс невольно улыбнулся.
— Боюсь, ты права, сестра, но я все же буду пытаться. — Они молча
обнялись, зная, что, возможно, это последняя их встреча. Алекс вскочил на
Буцефала, и группа выехала через арку в парк, где был построен полк.
Забили барабаны, и полк двинулся вперед под нависшим свинцовым небом, Алекс
ни разу не обернулся, но Джинни смотрела на дом до тех пор, пока он не
скрылся из вида, К Джоан Маршалл она почувствовала то, чего не испытывала
раньше, — чувство сестринской близости, общность интересов и
переживаний, которая возникла не только благодаря схожести жизненного опыта,
но и просто потому, что обе они — женщины. У Джинни не было настоящих подруг
среди женщин; в детстве был Эдмунд, и другой дружбы ей тогда не нужно было.
Сестры ее мужа не скрывали своей неприязни по отношению к ней, и еще три дня
назад она бы сказала, что дружба с представительницами своего пола ее не
интересует, ей это совсем не нужно. Сейчас она глубоко сожалела о том, что
оставляла позади и так быстро теряла то, что едва успела обрести.
Она искоса взглянула на Алекса. Выражение его лица все еще было несколько
суровым, но трудно сказать, в чем причина, — то ли в том, что все были
вынуждены дожидаться ее, то ли в том, что он покидает родной дом и,
возможно, навсегда. Никто не склонен был нарушать его молчание, и атмосфера
стала такой же тяжелой, как и тучи над головой.
— Сколько мы сегодня проедем? — решилась наконец Джинни.
— До дальних окраин Лондона, — сердито ответил он. — Когда
начнется дождь, темп замедлится, а мы и так уже на два часа опаздываем.
— Я не задержала вас на два часа, — запротестовала Джинни.
— Мне ужасно не хотелось будить тебя, и я перенес время похода. Теперь
мы должны идти без остановок, пока не наверстаем упущенное.
Джинни решила, что продолжать разговор бесполезно, и замолчала. Дождь
начался через полчаса. Он полил безостановочным и беспросветным потоком,
превратившим землю в густую желтую грязь, которая хлюпала под копытами
лошадей и сапогами солдат. Дождевые капли текли по шее Джинни холодной
струйкой. Тяжелая саржа платья промокла, облепила ноги и безжалостно терла
между ног, поскольку Джинни была вынуждена двигаться в седле в ритме шага
Джен. Никто не разговаривал; каждый в одиночку переносил невзгоды. Лишь
Алекс и полковник Бонхэм перекинулись несколькими словами по поводу
получасового привала.
Джинни не знала, что лучше — отдых или движение. Она думала, что если
спешится и сможет на какое-то блаженное мгновение оторвать прилипшую ткань
от стертой кожи, то возвращение в седло будет равносильно агонии. Она с
завистью думала о кожаных бриджах мужчин, почти не промокавших под дождем:
капли сбегали по ним словно по маслу.
Командиры решили не останавливаться, и долгий, мрачный путь продолжался.
Спустя шесть часов все силы, накопленные за время сна, иссякли, и Джинни
чувствовала себя такой же смертельно усталой, как и после трех бессонных
ночей. Но она даже не представляла, что тут можно изменить. Было немыслимо
просить Алекса об особой снисходительности, потребовать, чтобы он остановил
весь полк на ночь из-за того, что ей нужно отдохнуть и смазать растертую
кожу. Он предупреждал ее, что поход будет тяжелым, и она приняла его
условия, но беспросветный дождь, мокрая саржа и бесконечная усталость давали
о себе знать.
В конце концов, она впала в подобие забытья, наполненного физическими
страданиями. Она дрожала от холода, сжимая онемевшие пальцы рук в перчатках
и шевеля пальцами ног в сапогах. Спина болела от напряжения — ей приходилось
держать плечи прямо, чтобы не показать, как она устала. Несмотря на все
усилия, слезы катились по щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, и Джинни
даже не пыталась смахнуть их — с наступлением темноты никто ведь не
разглядит ее лица.
Примерно час Алекс с тревогой наблюдал за Джинни. Не зная, насколько ей
плохо, он мог лишь догадываться о ее усталости, и некоторое время ей
удавалось вводить его в заблуждение. Потом она вдруг шмыгнула носом, сильно
прикусив губу, и он понял, что она плачет. Проклиная свою глупость, он
потянулся к уздечке Джен, притягивая кобылу к Буцефалу.
— Я тебя сейчас подниму, — сказал он. — Помоги мне — возьмись
руками за мою шею.
Джинни растерянно смотрела на него, пока до нее доходил смысл сказанного.
Она увидела, как глаза его наполнились тревогой, жесткое выражение сменилось
нежностью возлюбленного.
— Джинни, ты слышишь меня? — тревожно спросил он, нагнувшись в
седле. — Возьми меня руками за шею.
Когда она, словно под гипнозом, подняла руки, он подхватил ее, поднял из
седла и усадил перед собой. Дикон, который, как обычно, ехал по другую
сторону от нее, взял поводья Джен, чтобы повести за собой кобылу. Невольный
стон облегчения вырвался у Джинни, когда она повернулась боком в седле,
перенося вес на поддерживающую ее руку, чтобы растертые места не
соприкасались с платьем. Его кожаная накидка была жесткой, но Джинни не
обращала на это внимания, главное, что ей не надо больше сидеть прямо и что
Алекс поддержит ее.
— Смелая девочка, — мягко сказал он, — но и глупая. Я понятия
не имел, что ты мучаешься. В следующий раз ты должна сказать мне об этом
сразу.
— Это все из-за ссадин, — сказала она. — Холод и дождь я
выношу не хуже других.
— Какие ссадины? — нахмурился Алекс. Смущаясь, Джинни объяснила,
где они образовались, гадая, поймет ли ее мужчина, привыкший к кожаным
бриджам. Но Алекс понял.
— Нужно найти тебе бриджи. В них будет гораздо легче ехать верхом в
долгих походах. Джед подыщет удобное седло для твоей кобылы.
Они ехали по малонаселенной местности; лишь изредка им попались несколько
домов, которые никак не могли вместить столько людей. Алекс снова
посовещался с полковником Бонхэмом, который, похоже, не видел ничего
странного в том, что генерал обсуждает тактические вопросы, прижимая к груди
промокшую женскую фигуру. Группа кавалеристов во главе с Джедом была
направлена вперед, чтобы отыскать какое-нибудь укрытие, — близился
вечер, и уже не только Джинни нуждалась в отдыхе и еде.
Они вернулись через двадцать минут и доложили, что нашли вместительный сарай
и подсобные постройки рядом с небольшой фермой. Дом сгорел, но сараи
уцелели, и там была солома, относительно сухая. Это все же было лучше, чем
ничего.
Алекс кивнул. Сойдет и это, раз другого ничего нет. Был отдан приказ, и
колонна, радуясь скорому окончанию пути, пошла быстрее. Когда Джинни
осторожно поставили на ноги, она с облегчением поняла: идти может, и ей не
придется испытывать чувство стыда оттого, что ее пришлось бы нести на руках.
— Посмотрим, какое гостеприимство окажет нам этот дворец, — весело
сказал Алекс, входя в сарай. Пахло старой соломой, навозом и сырым камнем,
но тюков соломы было много, расшатанная лестница вела на чердак. — Давай-
ка наверх, — сказал Алекс Джинни, подводя ее к лестнице. — Там ты
будешь одна и сможешь снять промокшее платье. Как только солдат распустят, я
позабочусь, чтобы сюда принесли твои вещи и снадобья.
Джинни вскарабкалась по лестнице, придерживая юбку одной рукой. Что-то
пробежало по полу, когда она наконец забралась на чердак Крысы! Она
сморщилась, но была так рада оказаться в сухом месте и никуда не двигаться,
что ей было все равно, кто обитает рядом с ней. Так странно было
раздеваться, слыша мужские голоса, доносившиеся снизу. Похоже, там тоже
снимали нижнее белье, рубашки, вытирали голову. Она слышала, как Алекс
отпустил какую-то соленую шутку, и вновь почувствовала восхищение им. Он
всегда умел поднять настроение, стоим примером показать, что человек может и
должен быть выше таких незначительных неудобств, как дождь, плохое жилье или
засада роялистов.
Мокрая насквозь, Джинни дрожала во влажной рубашке, пока вновь не прозвучал
голос Алекса и не зашаталась лестница под его тяжестью.
— Сухая одежда. Тебе повезло, что твой багаж был прикрыт от дождя.
Подозреваю, что это Джед позаботился. По крайней мере, о тебе он печется
больше, ведь мои вещи стали такими же мокрыми, как и одежда на мне. —
Он улыбнулся, и Джинни показалось, что ему все это нравится, ведь тяготы и
неудобства для солдата — просто пустяк.
Джинни покорно стояла, пока он поворачивал ее, чтобы приподнять рубашку и
осмотреть ноги. Голос Алекса был очень серьезен, когда он спросил:
— Чем я могу это помазать?
— Выглядит так же плохо, как и ощущается?
— Если это настолько же больно, милая, насколько страшно на вид, то,
значит, боль адская, — сказал Алекс. — Завтра ты снова поедешь со
мной. А сейчас скажи, чем я могу это помазать.
Она нашла мазь в своей корзинке и, пока он смазывал растертую кожу, терпела,
сжав зубы. Постепенно боль утихла, по телу разлилось тепло, и у нее вырвался
вздох облегчения.
&
...Закладка в соц.сетях
