Жанр: Любовные романы
Возлюбленный враг
...солютную верность любви, которая возникла ниоткуда,
внезапно и от которой некуда было деться.
Часть вторая. Когда любовь трудна и безрассудна
— Клянусь Богом, этот северный климат только дьяволу сгодится! —
Гилл Кортни, недовольно фыркнув, опрокинул обжигающее содержимое жестяной
кружки в рот и захромал к двери лачуги, дававшей явно недостаточную защиту
от дождя, заливавшего окрестности Нортумберийских холмов. Правда, обитателям
лачуги еще повезло по сравнению с солдатами, пытавшимися укрыться от дождя
под парусиновым навесом.
— Успокойся, Гилл. Выпей еще бренди. — Лорд Питер Оттшор
подтолкнул к нему бутылку, переглянувшись со своими товарищами. Все они с
готовностью посочувствовали бы человеку, которому старая рана из-за сырости
и холода не давала покоя. Гилл Кортни был при смерти почти два месяца, все
жуткие недели отступления, и только чудо спасло его ногу. Он все еще
недостаточно окреп, даже после восемнадцати месяцев пребывания в горах
Шотландии, после падения Оксфорда. Но Кортни было трудно сочувствовать.
Невыдержанный и резкий, он при любой возможности ссылался на ранение, чтобы
уклониться от службы.
— Господи, ну и жалкое жилье мы нашли, — Джеймс, герцог Гамильтон,
командующий силами роялистов, распахнул плохо державшуюся дверь, похлопывая
намокшей перчаткой по ладони. Он швырнул шляпу с обтрепанным пером в угол,
на утоптанный земляной пол. — Остается надеяться, что на юг от Дарема
мы доберемся раньше, чем мятежники настигнут нас. Этот сброд, вон
там, — презрительно указал он на лагерь, — не имеет ни малейшего
представления о службе. Нам нужно использовать каждую возможность, чтобы как-
то обучить их.
— Новобранцы не смогут противостоять закаленным в боях солдатам
парламентской армии нового образца, — согласился с ним светловолосый
полковник. — Но трудно учить их в такую погоду. Бедняги и так уже
промокли до нитки, а обсохнуть негде.
— Им это только на пользу пойдет, — ворчливо сказал Гилл
Кортни. — Лишь бы не поджали хвост и не кинулись бежать, как только
увидят Кромвеля.
— У вас нет оснований обвинять их в трусости, Кортни, — сказал
герцог Гамильтон с легким недовольством. — Они не обучены и нуждаются в
том, чтобы их приободрили, а не осуждали без всяких оснований. Разве вы не
разводящий часовых?
Гилл Кортни вспыхнул, недовольно пробормотал, что это действительно так,
нахлобучил шляпу и вышел из лачуги туда, где его поджидала отвратительная
погода. Восемнадцать месяцев он провел с этой проклятой армией, восемнадцать
месяцев боли и неудобств, а впереди — лишь перспектива боя, равносильного
самоубийству, ведь новобранцев кинут против прекрасно обученных,
дисциплинированных и опытных солдат парламентской армии нового образца. Будь
у него хотя бы капля здравого смысла, он с самого начала не вмешивался бы в
эту войну, но его чертова жена попрекала его смертью своего отца, даже его
мать, хотя и рыдала, все же говорила, что он единственный во всей округе не
встал на сторону короля. Ну и где же, черт возьми, они сейчас — и жена, и
мать? Кто-нибудь должен был доставить им сообщение, что его тяжело ранили,
но отступление было таким беспорядочным бегством, что дальнейшая связь с
ними стала невозможной. Если бы он был в сознании, а не сходил с ума от
боли, то настоял, чтобы его доставили назад, в Дорсет, но его отправили
вместе с обозом, потом мучили хирурги... И теперь, как только шел дождь (а
он практически не прекращался), боль в бедре вспыхивала с новой силой, и
всем на это было наплевать. Насколько он помнил, Вирджиния умела немного
лечить. Конечно, не нежным обращением — тихим шепотом и прохладными руками,
абсолютным вниманием к каждому его желанию еще до того, как он высказал его.
Нет, она делала настои и мази, которые притупляли боль.
Вирджиния, его жена, связана с ним нерушимыми узами долга. Но она почему-то
противилась этому долгу. Он не мог привести конкретного примера, но знал,
что это так. Она не спорила с ним, была покорной, лежала под ним без звука,
ухаживала и оказывала ему внимание, как и подобает жене. Но она не была по-
настоящему покорной, верной своему долгу. Мать с самого начала поняла это,
пыталась обуздать невестку, поощряла сына утверждать свою власть над ней
любым способом. Но в серых глазах Джинни было что-то такое, что мешало ему
применить физическую силу и даже пугало его. Он подумал, что в будущем все
изменится. Война и раны сделали его жестче, и никакие слабые женские
протесты не подействуют теперь на него. Ее образ промелькнул перед его
глазами, и плоть дрогнула. У него не было женщины целых восемнадцать
месяцев. Если будет на то воля Господа, он вернется к той, что принадлежит
ему, которой можно пользоваться в любой момент, как только пожелает ее
властелин.
Джинни смотрела с холма вниз на то, что когда-то было мирными зелеными
садами Кента. Сейчас здесь царило только опустошение — фруктовые деревья
спилены на дрова, поля, цветники опустели. Она взглянула на Алекса,
сидевшего с каменным лицом на жеребце и смотревшего на когда-то плодородные
земли имения Грэнтем. Особняк из серого камня прижался к подножию небольшого
холма, но парк уже больше не зеленел. Повсюду была лишь красно-коричневая,
выжженная и оскверненная земля.
— Не лучше ли нам продолжить путь? — мягко спросила она.
— Не могу. Я приехал сюда и должен довести дело до конца. Мне
необходимо узнать самое худшее... кто остался в живых... — Губы Алекса
исказила гримаса. — Конечно, никто мне не обрадуется. Но если им нужна
помощь, мой долг предложить ее.
Джинни не ответила, и группа всадников двинулась вниз по холму, к дому
Алекса. Они сделали небольшой крюк по дороге в Шотландию, и она была
свидетелем мучительного процесса принятия решения; ведь он знал, что те,
кому он стремится помочь, в лучшем случае будут считать его врагом, а в
худшем — предателем. Она не стала ничего советовать ему, понимая, что в этом
вопросе даже возлюбленная не имеет права голоса. Но когда они приближались к
дому, в душе ее появилось предчувствие боли за Алекса.
Оккупация владений Грэнтемов была разрушительной и безжалостной. Стены,
огораживавшие парк, разрушены, на траве, там, где стояли палатки, зияли
огромные вытоптанные пятна; повсюду торчали почерневшие пни деревьев,
срубленных, очевидно, на дрова. Плодородные поля за парком заросли
сорняками; несколько тощих коров пытались добыть себе корм. Дым не
поднимался из труб, и, подъехав к дому, они увидели зияющие пустыми
глазницами окна — все стекла были выбиты. Дом выглядел заброшенным, лишь в
бывшем огороде была натянута бельевая веревка, на которой печально билась на
ветру какая-то одежда. Даже солнечные часы из камня были разбиты; ветви
абрикосового дерева, оторванные от шпалеры у каменной стены, сломались под
тяжестью плодов, усыпав землю золотистой мякотью.
Они проехали под аркой во внешний дворик, и здесь Алекс дал знак офицерам
остаться, а сам продолжил путь во внутренний дворик. Какой-то инстинкт
побудил Джинни последовать за ним. Она взглянула вверх, на башню с флюгером
— символом нормальной жизни — единственным, которого, казалось, не коснулась
рука варваров. В этот момент на пороге появилась женщина, и Алекс осадил
коня. Джинни держалась позади, не зная, чувствует он ее присутствие или нет;
и если да, то не отправит ли ее назад, чтобы одному вновь встретиться с
семьей.
— Что еще вы хотите от нас? — Женщина говорила медленно, с усталой
горечью. — После вашего последнего посещения мало что уцелело, но
уверена, что если вы хорошенько поищете, то непременно найдете. — Она
снова повернулась к двери.
— Джоан, ты не узнаешь меня? — спросил Алекс, и голос его
показался Джинни совсем чужим.
Женщина повернулась, смахнула с глаз выбившуюся прядь каштановых волос.
— Алекс? Это ты? — Она покачала головой, не веря своим
глазам. — Зачем ты приехал? Позлорадствовать? Посмотреть, что с нами
стало? Ты найдешь здесь только немощных и дряхлых стариков, женщин и детей.
Твоих братьев здесь нет, чтобы противостоять тебе. Победа будет легкой.
Алекс спешился.
— Джоан, я здесь, чтобы помочь тебе. — Он направился к ней, и она
отступила назад.
— Ты осмеливаешься предложить помощь парламента тем, кого уничтожил
этот парламент? — Женщина покачнулась и упала на ступеньки.
Джинни молниеносно соскочила с лошади, подбежав к ступеням в тот момент,
когда Алекс наклонился и приподнял неподвижное тело, прижав его к плечу.
— У нее обморок, — быстро сказала Джинни, нащупав пульс и
приподнимая веки женщины.
Джоан Маршалл открыла глаза, посмотрев прямо в измученное лицо деверя.
— Лежи спокойно, — встревожено сказал он, когда она попыталась
высвободиться из его рук, — Джинни, как ей помочь? — Он умоляюще
взглянул на Джинни, которая была потрясена страшной худобой женщины; ее
лицо, когда-то, видимо, красивое, было изрезано глубокими морщинами.
— Думаю, это истощение, — тихо сказала Джинни. — Леди, могу я
проводить вас до постели?
— Только если вам тифа не хватает, — сказала Джоан Маршалл слегка
окрепшим голосом. — Забирай свою армию и оставь нас, Алекс. В доме
поселилась болезнь, и ты не захочешь приближаться к нему, даже чтобы
разрушить.
— Кто болен? — спросил Алекс, не обращая внимания на ее тон,
отметая в сторону ее слова.
— Маленький Джо, — ответила она, и усталые голубые глаза
наполнились слезами отчаяния.
— Господи Иисусе, — прошептал Алекс. — Ему же никак не больше
шести лет.
— Сколько дней? — спросила Джинни, и ее голос прозвучал резко и
деловито в пустом дворе.
— Сегодня уже девятый день. Пока никто другой еще не заразился.
— А жар спал?
— Нет, болезнь его измучила, а я ничего не могу сделать, чтобы ему
стало легче. А других он никого не подпускает. — Она встала, позволив
Алексу поддержать себя, словно у нее уже не было сил для ссор. — Я
должна немедленно вернуться к нему. Я спустилась только потому, что старая
Марта увидела твоих солдат и с ней мог случиться припадок. Ты же помнишь,
как это у нее бывает?
Алекс кивнул.
— Я здесь, чтобы помочь, а не вредить, и я сам поговорю с ней. —
Он направился к двери, но Джоан схватила его за руку.
— Алекс, ты не можешь пойти к ним. Они скорее отрежут себе язык, чем
заговорят с тобой. Подобие улыбки промелькнуло на его лице.
— Тогда я не буду ждать ответа, сестра. Говорить буду только я, но мне
нужно пойти туда и посмотреть, что необходимо сделать.
— Отведите меня к ребенку, леди, — сказала Джинна — Может, я смогу
помочь.
Джоан Маршалл с любопытством взглянула на нее.
— Кто вы и почему едете с армией парламента?
— Любовница генерала, — сказала Джинни с грубой
откровенностью. — Вирджиния Кортни. — Она присела в насмешливом
реверансе. — Такая же убежденная роялистка, как и вы, мадам, хотя люблю
генерала парламента и иду за его армией.
Джоан растерянно посмотрела на Алекса, словно не веря услышанному, и он
слегка улыбнулся.
— Вирджиния не привыкла ходить вокруг да около, — сказал Алекс —
Она всегда говорит только правду. Вирджиния, это леди Джоан Маршалл, жена
моего брата Джо. — Потом он взял Джинни за руку. — Я не хочу,
чтобы ты входила в дом, цыпленок.
— Я не боюсь тифа, — спокойно сказала она. — Я ухаживала за
тремя больными и не заболела. Эта болезнь не трогает меня. Но тебе нельзя
входить и твоим людям тоже, иначе болезнь может распространиться в полку.
Алекс нахмурился, вспомнив, как четыре года назад вспышка тифа ополовинила
армии по обе стороны фронта; тогда от эпидемии умерло больше людей, чем в
сражениях.
— Я болел ребенком, так что могу идти туда без опасений.
— Тогда принеси, пожалуйста, мою корзинку, — попросила
Джинни. — А я пойду с леди Джоан. Джоан колебалась, и Алекс мягко
сказал:
— У Джинни есть значительный опыт, Джоан, дар, подкрепленный знаниями.
Ты же не откажешься от ее помощи только потому, что она едет со мной?
Джоан провела рукой по глазам.
— У меня больше нет сил отстаивать принципы. Я оставлю это мужчинам.
Кит и Джо достаточно ненавидят тебя, Алекс. Тебе ведь не нужна еще и моя
ненависть?
— Нет. — Он покачал головой, глаза его были полны глубокой
печали. — И мой отец предпочел бы видеть сына мертвым, чем
предателем. — Повернувшись, он пошел во внешний дворик, где остались
офицеры.
Джинни какое-то мгновение смотрела ему вслед, и сердце ее наполнилось его
болью; потом она повернулась к Джоан.
— Каждый из нас делает свой выбор, леди, и затем пожинает плоды этого
выбора. Самое большее, на что можно надеяться, это что причины, побудившие
нас сделать такой выбор, не изменятся. Алекс — человек с убеждениями, и в
этой войне он поступил соответственно своим убеждениям.
— Да, — тихо сказала Джоан, показывая путь. — Мы все знаем
это, но для его отца и братьев нет никаких смягчающих обстоятельств.
— Думаю, и мой отец не нашел бы их, — сказала Джинни. — Но он
погиб в битве при Нейзби, так что ему не пришлось переживать из-за того, что
его единственная дочь связала свою судьбу с предателем.
Они прошли через большой зал, где со стен свисала оторванная отделка.
Лестница в нескольких местах была повреждена, так что им пришлось
пробираться наверх очень осторожно.
— Мы живем в галерее, — пояснила Джоан. — Нам удалось найти
достаточно мебели и штор, чтобы обставить одну комнату.
— А ребенок? — спросила Джинни. — Вы ведь не держите его с
остальными?
— Нет. Мы поселились в небольшой комнатке в стороне от галереи. —
Слеза медленно скатилась по худой, изможденной щеке. — Боюсь, что он не
вынесет эту ночь, и я так тревожусь за других детей. За себя я не
беспокоюсь, но не могу подходить к ним, а малыши этого не понимают. —
Джоан открыла дверь в конце коридора, и Джинни оказалась в длинной галерее.
Ее обитатели смотрели на Джинни враждебно и со страхом.
Несколько малышей бросились к Джоан Маршалл, но она отстранила их.
— Пейшенс, прошу, забери их.
Молодая женщина стремительно встала с подоконника и пришла ей на помощь,
успокаивая захныкавших детей.
— Они снова пришли? — прохрипел старческий голос, и старушка
заковыляла к ним, тяжело опираясь на палку.
— Это Алекс, Марта, — сказала Джоан. — Он пришел с помощью.
— Помощь! Нам ничего не нужно от этого предателя, от этого
щенка, — взорвался седовласый мужчина. Он казался вполне здоровым, пока
Джинни не заметила его распухшую ногу. — Кто это? — указал он на
Джинни.
— Госпожа Вирджиния Кортни, — ответила Джоан несколько
беспомощно. — Я не совсем точно поняла, но она не мятежница и кое-что
знает о тифе.
— Я — дочь Джона Редферна с острова Уайт, вдова Гилла Кортни, что из
Дорсетшира, — быстро сказала Джинни. — Вы не проводите меня к
ребенку, леди Джоан?
Джоан с явным облегчением пошла через галерею и открыла дверь в крошечную
комнату, в которой помещались лишь матрац и стул.
— Они не поймут ваших отношений с Алексом, — пробормотала она.
— Да, уверена, что не поймут. Я и сама их не совсем понимаю, —
ровно сказала Джинни, опускаясь на колени у матраца, где почти неподвижно
лежал маленький мальчик. Она откинула простыню и подняла его ночную рубашку,
рассматривая красную сыпь на теле. Ребенок зашевелился, заплакал и
заметался, пока снова не затих, утомленный этими усилиями.
— Необходимо сбить жар, — сказала Джинни, нащупывая слабый
пульс. — Обычно сердце не выдерживает, если жар продолжается больше
одиннадцати дней.
Мать ребенка застонала тихо и безысходно. Тут дверь открылась, и на пороге
появился Алекс с корзинкой Джинни. Дотронувшись до горящего лба ребенка, он
сказал:
— Мой крестник. Старший сын моего брата Джо; после отца он следующий
граф Грэнтем.
— Мне нужна жаровня, — сказала Джинни, отметая эти слова как не
имеющие сейчас никакого значения. — С древесным углем. Еще уксус и что-
нибудь на окно. — Она указала на окно, в котором, как и повсюду в доме,
стекло было разбито. — Леди Джоан, если вы протретесь уксусом и сожжете
ту одежду, что сейчас на вас, то не передадите инфекцию другим детям. Я сама
буду ухаживать за мальчиком. Алекс, уверена, что ты можешь сделать что-
нибудь, чтобы в доме можно было жить. Ужасно, что они вынуждены жить в одной
комнате. Ты также должен проверить и пополнить их запасы. В обозе полка
хватит муки, зерна и мяса не на одну армию.
— Я уже отдал необходимые распоряжения, — сухо сказал
Алекс. — Вы занимайтесь своим делом, госпожа Кортни, и оставьте мне
мое, как уже однажды советовали мне.
— Что вас ужасно рассердило, — напомнила ему Джинни с легкой
улыбкой, которую она затем адресовала Джоан Маршалл. — Не отчаивайтесь.
Я видела и более серьезные случаи. Вам сейчас лучше оставить его со мной.
Когда он пойдет на поправку, будет капризничать, вам понадобятся все ваши
силы. Так что лучше вам пока отдохнуть.
— Пойдем, Джоан. — Алекс взял невестку под руку и вывел из
комнаты. — Сделай так, как велела Джинни, — вымойся и сожги
одежду. А я достану жаровню и древесный уголь.
— Убирайся отсюда вместе со своей черной, предательской душонкой,
Александр, — прошипела старуха, размахивая палкой. — Мы не
нуждаемся в помощи дьявола.
— Сказано неудачно, тетя Марта, поскольку я недостаточно знаком с этим
джентльменом, чтобы просить его об услугах, — возразил ей Алекс. —
Можешь оскорблять меня, сколько тебе вздумается; я не уйду отсюда до тех
пор, пока не сделаю дом пригодным для жилья. Решительным шагом он спустился
по лестнице и, выйдя на крыльцо, крикнул: — Джед!
— Генерал? — спросил мгновенно появившийся Джед. — Ведь это
просто преступно, что они тут натворили.
— Да, — согласился Алекс с каменным выражением лица. — Здесь
следы работы армии Колни. Я с ним еще рассчитаюсь. — Он немного
помолчал, словно забыв, зачем позвал Джеда. Потом, тихо выругавшись, покачал
головой, будто отгоняя ненужные мысли. — У маленького Джо сыпной тиф,
Джед. Госпоже Кортни нужны жаровня, древесный уголь и уксус. Ты можешь их
достать?
— Да, сэр. — Джед отдал честь и не удержался, спросил: — Малыш
очень плох?
— Да, плох. Остается только надеяться, что другие не заболеют. Леди
Джоан сама ухаживает за ним, никого к нему не подпускает, так что... — Он
пожал плечами. Развитие болезни для всех них было тайной. Они лишь знали,
что, возникнув, болезнь распространяется со стремительностью огня, уничтожая
всех на своем пути.
— Полковник Бонхэм? — обратился он к бывшему майору, повышенному в
звании вслед за генералом. — Размещайте людей в парке; хуже там уже не
станет. Потом мне нужно, чтобы были забиты окна, починены двери и расчищен
огород. Необходимо нарубить и сложить дрова, а кладовые заполнить
провиантом.
В течение двух дней в доме Грэнтемов стучали молотки, звенели пилы, весело
перекликались солдаты, вернувшиеся к своим привычным делам, от которых их
оторвала война. И все это время Джинни сидела рядом с маленьким Джо; окно
было занавешено, свет свечи затенен, чтобы защитить глаза ребенка. В комнате
было жарко от горящей жаровни, наполнявшей ее сильным запахом травяных
настоев, которые Джинни готовила на углях Маленький Джо стонал и метался под
грудой тяжелых одеял, которые его сиделка позаимствовала в полку. Каждый
раз, когда худая ручка высовывалась из-под одеяла, Джинни тут же поправляла
ее, молясь, чтобы появился пот и спал жар. Каждые два часа она приподнимала
неподвижное маленькое тельце и вливала понемногу травяного настоя, несмотря
на слабое сопротивление ребенка.
Пища, которую Джоан приносила, оставалась большей частью нетронутой:
одиночество в душной комнате не способствовало аппетиту. На третий день
вечером Алекс и Джоан вместе вошли в комнату, нарушив ее запрет.
Джинни нетерпеливо махнула им рукой.
— Вам нельзя здесь быть. Вы ничего не сможете сделать.
— Ты должна подышать свежим воздухом, — тихо сказал Алекс. —
Я посижу с Джо, пока ты пройдешься с Джоан.
— В этом нет необходимости, — коротко ответила Джинни. — И ты
не знаешь, что нужно делать.
— Ты расскажешь мне, — ответил Алекс. — Это необходимо, или
ты сама заболеешь.
— Глупости. — Джинни отмахнулась от его руки, когда он хотел
поднять ее со стула. — Я полна сил. Это не может продлиться очень
долго, вот-вот должен наступить кризис, или... — Все они были знакомы со
смертью, и не было смысла опровергать очевидное.
— Я останусь с вами, — сказала Джоан, касаясь ввалившейся щеки
сына. — Когда наступит конец, мое место рядом с ним. — Голос ее
звучал решительно.
В последние три дня она окрепла, отдохнув от обрушившегося на нее бремени
забот о людях, которые во всех вопросах ждали решения от нее. Теперь Алекс
взял на себя эту ношу и внешне никак не реагировал на упреки стариков, пока
они не прекратились. Но Джоан знала, что ему это далеко не безразлично, что
каждая колкость глубоко ранит его. Тяжелее всего ему было с детьми, которые
смотрели на дядю, прячась за юбками взрослых так, будто в доме появилось
чудовище. Они не видели его четыре года, и большинство были слишком малы,
чтобы хорошо помнить молодого дядю, который смеялся и шутил с родителями
малышей, а детишек подбрасывал в воздух, играя с ними. Но они слышали много
разговоров об изменнике, человеке, предавшем короля и семью, который свел в
могилу бабушку и которого больше не считали членом клана Грэнтемов.
— Утром, — сказал Алекс, — ты покинешь эту комнату, Джинни,
даже если мне придется вынести тебя. — Он вынужден был сказать это,
потому что не решался сообщить ей сейчас, когда жизнь его племянника висела
на волоске, что он не может оставаться в Кенте больше одного дня. Он сделал
все, что мог, чтобы в доме можно было жить, и уже слишком задержал поход на
Шотландию. Если Джинни истощит свои силы уходом за больным, ей будет трудно
во время их стремительного броска, а сбавить темп он не сможет.
Дверь за ним мягко закрылась, и обе женщины подсели поближе к матрацу,
ожидая в душном и давящем молчании прихода смерти.
— У вас есть известия о муже? — спросила Джинни, подумав о том,
что отец ребенка ничего не знает о муках сына.
— Уже давно не было, — ответила Джоан. — Он и Кит, второй
брат Алекса, участвовали в восстании в Колчестере. Я получила известие, что
они живы, но больше ничего. — Она вздохнула. — Жена Кита поехала к
заболевшей матери, но детей оставила здесь, потому что дорога дальняя и
тяжелая. Я не могу винить ее, но мне так нужна поддержка! — После
небольшой паузы она с трудом продолжила: — Я очень боюсь, что все они
обвинят меня в том, что я приняла помощь мятежников. Но что я могу сделать?
У нас нечего есть, нечем топить, а дети голодны. Что мы будем делать зимой,
без стекол в окнах, с дверями, болтающимися на петлях, без угля и дров?
— Они не могут винить вас при таких обстоятельствах, — сказала
Джинни, беря ее за руку.
— Ах, Джинни, вы не понимаете глубины их ненависти. Может быть, они и
поняли, если бы помощь предложил любой другой мя
...Закладка в соц.сетях
