Жанр: Любовные романы
Почти невинна
...о время вот-вот настанет, а следовательно, и
ему вряд ли стоило уезжать.
Эрин и Марджери привели повитуху, старую женщину с узловатыми пальцами,
седеющими волосами, небрежно
прикрытыми грязным платком, и противным визгливо-ноющим голосом. Магдалена
невзлюбила ее с первого взгляда.
- Я бы хотела, чтобы остались только Эрин и Марджери, - прошептала она,
сжимаясь. - В ваших заботах нет
нужды, милая дама.
- Не стоит бояться, госпожа, - проныла старуха, откидывая покрывало. - Я
приводила многих детей в этот мир... и
провожала в иной. Да и матерей тоже, - добавила она, ощупывая живот Магдалены,
прежде чем перейти к более
тщательному обследованию.
Застывшая Магдалена лежала неподвижно, окаменев от брезгливости и страха,
убежденная, что эта женщина не
принесет ничего, кроме несчастья.
Первая схватка пришла так внезапно и резко, что она вскрикнула,
одновременно удивленно и негодующе.
- Начнете вопить сейчас, госпожа, и неизвестно, что выкинете позже, -
объявила повитуха, кладя руку на тугой
живот. Но Магдалена с неожиданной силой оттолкнула ее.
- Я не желаю видеть здесь эту женщину. Немедленно убирайтесь!
Эрин и Марджери, пораженные неожиданным взрывом, попросили что-то
бормочущую себе под нос ведьму покинуть
спальню.
- Ей много известно, госпожа, - заметила Марджери, возвращаясь.
- У нее черный глаз, - возразила Магдалена. - Из-за нее ребенок родится
либо кривым, либо горбатым. Не
позволю, чтобы она была рядом!
Женщины, не сговариваясь, пожали плечами. Беременные и роженицы славились
своим непредсказуемым
поведением. Скоро леди Магдалена будет слишком поглощена собственными
страданиями, чтобы обращать внимание на тех,
кто хлопочет рядом.
К середине дня измученная Магдалена впала в некое оцепенение, пока тело
отдыхало от изнурительной боли. Когда
способность мыслить ненадолго возвращалась, она поражалась лишь тому, что комуто
вообще приходится переносить эти
незаслуженные страдания. Почему ее не предупредили? И что происходит с ней? Чем
она так согрешила, чтобы заслужить
подобное? Или это действительно плата за прелюбодеяние? Прелюбодеяние, плодом
которого явилась новая жизнь, так
настойчиво стремящаяся к свету? Так дерзко вступившая в поединок с собственной
матерью? Но ведь они должны были
стать союзниками и сражаться заодно! Неужели такое творится со всеми, или
наказана только она одна?
Мысли лихорадочно метались в возбужденном, затуманенном мозгу. В уголках
глаз блестели слезы. Отчаяние вновь
охватило ее, когда боли начались вновь: неумолимые, вечные, невыносимые... и все
же приходилось их выносить.
Эрин поднесла смоченную водой тряпочку к губам роженицы, и та, слишком
слабая, чтобы пить из чаши, принялась
жадно сосать. День перетек в вечер. Усталые, бледные женщины опустили руки,
когда боль опять утихла и истерзанная
роженица впала в состояние, более напоминавшее транс, чем сон.
- Нужно позвать повитуху, - настаивала Эрин. - Пусть вынет ребенка из тела
госпожи.
Марджери вздрогнула. Они обе знали, что это такое: разрубленное на куски
тельце младенца, разорванная,
истекающая кровью мать, умирающая если не сразу, то потом, от родильной горячки.
- Может, ей стоит отдохнуть, и тогда мы сумеем помочь ей, - неловко
пробормотала она. - Гнев господина будет
страшен, если случится то, что можно было предотвратить.
Эрин кивнула. Обе служанки еще помнили страшную ночь на корабле и радость
Гая, обнаружившего, что леди
Магдалена будет жить.
Эрин снова намочила тряпочку и осторожно вытерла лицо Магдалены. Ее веки
чуть поднялись, а глаза на какой-то миг
прояснились.
- Госпожа, нужно послать за повитухой, - настойчиво предложила Эрин, -
иначе ребенок не родится.
Магдалена покачала головой:
- Я не хочу... пока есть силы терпеть...
На глазах у изумленных женщин она словно собралась для последнего усилия.
Но лицо вновь исказила гримаса боли.
Тяжело дыша, Магдалена упала на подушки, стараясь противостоять пытке.
В темном небе поднялась луна: тонкий полумесяц на бархатном покрывале.
Женщины принялись перебирать четки в
страстной молитве.
Гай де Жерве снимал доспехи в своем шатре, неподалеку от ристалища,
устроенного на равнине, за замком Компьен.
Солнце только что спустилось за горизонт.
- Вина, господин, - сказал Джеффри, протягивая чашу. - Вы храбро
сражались.
- Угу, - рассеянно промычал Гай, подходя к входному отверстию и потягивая
вино. Свежий ветерок приятно овевал
лицо, принося прохладу после стольких часов, проведенных в душном шлеме с
опущенным забралом. Тело, освобожденное
от тяжелых лат, было гибким и ловким. Сама усталость казалась приятной, как и
ожидание пиршества, которым обычно
кончались турниры. А потом сладкий сон в постели...
Но почему он не чувствует ожидаемой благодати?
Гай нахмурился и поднял глаза к вечерней звезде, засверкавшей на темном
небе, и неожиданно подумал, что уже через
два часа он может оказаться в замке де Брессе. Вот только к чему пускаться в
путь ночью?
Вряд ли его спутникам придется по душе такой приказ. Да и кому понравится
остаться без роскошного ужина и
подвергнуться опасности нападения? Но если он решит уехать, они будут обязаны
последовать за ним. И что за вздорная
идея, когда впереди ждут пир, хорошая компания, удобная постель и спокойная
поездка домой с самого утра?
Гай резко отвернулся от входного отверстия.
- Мы возвращаемся в Брессе, Джеффри. Сообщи рыцарям и слугам. Выезжаем
немедленно.
Вскоре всадники полетели по направлению к замку Брессе. Никто не посмел
оспорить странный каприз лорда де
Жерве, но все пришпоривали коней, потому что, оставшись голодными, измученные
после целого дня схваток, стремились
поскорее оказаться в стенах замка. Если кто-то и жаловался, то шепот не достигал
ушей их мрачного, угрюмого сюзерена.
Он и сам не знал, почему принял такое решение. Но знал, что иначе он не
мог.
Было только десять вечера, когда они прибыли в замок. Магдалена не слышала
повелительного сигнала герольда,
требующего опустить подъемный мост и открыть ворота перед господином. Однако до
служанок донеслись знакомые звуки,
отдавшиеся эхом в спальне, где было открыто окно, чтобы впустить немного свежего
воздуха в застоявшуюся душную
атмосферу.
- Это господин, - сообщила Эрин, наклоняясь к Магдалене и вытирая ей лоб.
- Господин приехал, госпожа!
Она не знала, слышит ли ее слова несчастная и понимает ли, но продолжала
их повторять, в надежде, что они принесут
ей утешение.
- Она вот-вот отойдет, - пробормотала повитуха, осторожно подкрадываясь к
кровати. Магдалена по-прежнему не
позволяла старухе прикасаться к себе, хотя не имела силы выгнать из комнаты. -
Она и дитя погибнут уже через час, если я
не вытащу из нее ребенка.
- Нет!
Каким-то образом эта фраза проникла в угасающее сознание роженицы.
- Не смей дотрагиваться до меня!
Ведьма, неодобрительно качая головой, снова спряталась в тени. Она
предложила свою помощь, и, если ее отвергли,
пусть сами расхлебывают последствия.
- Но, госпожа... - начала Эрин и тут же осеклась: дверь спальни со стуком
распахнулась. Порог переступил Гай де
Жерве, стягивая на ходу перчатки. Лицо, несмотря на загар, казалось серым от
страха. Привратник сообщил, что леди де
Брессе уже давно старается привести в мир своего младенца, а напряженная тишина
в замке без слов сказала все, что ему
следовало знать. На пути то и дело встречались хмурые люди со скорбными лицами,
явно ожидавшие худшего.
- Как она?
- Плохо, господин, - откровенно призналась Эрин. - Ребенок не идет... а у
госпожи кончаются силы.
Гай приблизился к постели и, не веря своим глазам, увидел страшно
изменившееся лицо любимой. Глубоко запавшие
глаза, окруженные фиолетовыми тенями, туго натянувшаяся на скулах кожа, словно
вся плоть уже растаяла, оставив один
лишь череп. Ее губы, чудесные, полные, зовущие губы сейчас истончились,
превратившись в бескровные, истощенные
страданиями ниточки.
- Она не подпускает меня к себе, господин, - взвизгнула повитуха. - Я бы
вытащила ребенка: это единственный
способ ее спасти. Но она не позволяет подойти к себе!
- Гай, - едва слышно выдохнула Магдалена, и он нагнулся еще ниже.
- Я здесь.
- Прогони ее. Не дай ей дотронуться до меня!
Гай нерешительно замялся, зная, что если велит повитухе сделать все
возможное, та немедленно повинуется. Но
поскольку Магдалена даже в этом состоянии умоляла избавиться от ведьмы, значит,
так тому и быть.
- Священник, господин, - тихо подсказала Эрин. - Нужно послать за отцом
Вивьеном, чтобы тот исповедал
госпожу.
- Я не умираю, - снова донесся шепот с кровати. - И не умру...
- Пошлите за отцом Вивьеном. Пусть подождет в коридоре, на случай если
возникнет необходимость. А ты,
повитуха, уходи.
Гай сам не знал, что заставило его так сказать. Просто ощущал, что
поступает правильно. Но теперь немного
растерялся. Магдалена снова погрузилась в свой сумеречный мир. Его руки дрожали
от потребности помочь ей, а душа
холодела в тоске при виде искаженного лица, из которого, казалось, ушла вся
жизнь.
- Я иду в церковь! - неожиданно воскликнул он. Там, у алтаря, он на
коленях переждет эти страшные часы. -
Пошлите за мной немедленно, если...
Он не договорил. Не мог высказать вслух то, что сковало льдом его сердце.
То, что казалось неизбежным. Это
любящее, страстное, своевольное создание скоро покинет мир живых, оставив Гая
одного в безбрежной пустыне скорби, как
уже было однажды.
Он уже подошел к двери, когда за спиной началась какая-то странная суета.
Все еще держась за ручку, он обернулся.
Эрин и Марджери наклонились над изножьем кровати.
- Что там?
Его голос прозвучал неестественно тонко и хрипло в комнате, где
напряженное ожидание сменило унылую
безнадежность бездействия.
- Ребенок... головка показалась, господин. Но госпожа не может ему помочь.
Она ушла от нас.
- Нет!
Он ринулся обратно, бросился на колени у изголовья и коснулся холодного
неподвижного лица.
- Этого не может быть!
Его пальцы провели по ее губам, замерли... Он не ошибся. Кожи коснулось
легчайшее дыхание.
- Она не умерла, - тихо сказал он и смолк, услышав слабый, прерывистый
крик. Глаза Магдалены открылись, и Гай,
к своей радости, заметил искорку сознания в исполненных боли глубинах.
- Кончилось... - все, что сумела выдавить она.
- Девочка, господин, - сообщила Эрин, держа что-то на руках. - Маленькая,
но, похоже, выживет, даже после
таких тяжелых родов.
Гай встал и воззрился на свою голенькую, лежавшую на одеяле дочь. Такое
жалкое, окровавленное, сморщенное
создание причинило Магдалене несказанные муки!
Покачав головой, он осторожно прикрыл ребенка, прежде чем забрать у Эрин.
- Магдалена, вот твоя дочь. Он снова стал на колени и положил сверток ей
на грудь.
- Здоровенькая? - Ее глаза опять открылись. С трудом приподняв руку, она
дотронулась до малышки. - Она ведь
восьмимесячная.
- Ты тоже родилась восьмимесячной, - вспомнил он, улыбаясь и придвигая
ребенка к ее груди. - Так твой отец
говорил.
Глаза слегка блеснули, словно это вроде бы неуместное откровение странным
образом утешило ее, связав с
младенцем, лежавшим на ее груди. Потом тонкие веки с голубыми жилками устало
опустились, обмякшая рука сползла вниз.
Зато щеки едва заметно порозовели. Собственно говоря, это трудно было назвать
румянцем. Так, налет, преобразующий
былой сероватый оттенок смерти в сладкий сон выздоровления.
- Господь милостив, - прошептала Эрин. - Если не начнется лихорадка,
думаю, она поднимется... и ребенок тоже
выживет.
- Мы должны умыть и переодеть ее, господин, - вмешалась Марджери, поднимая
ребенка.
Гай словно впервые заметил, что женщины едва держатся на ногах. Обе
провели у постели роженицы восемнадцать
часов.
- За сегодняшний тяжкий труд я дам вам приданое, - пообещал он. - И за
нежную заботу о госпоже... за вашу
преданность.
Он говорил тихо, но с таким чувством, что обе чуть не прослезились.
- Нашу преданность нет нужды покупать, господин, - заметила Эрин.
- Верно, зато ее необходимо вознаградить, - возразил он, направляясь к
двери. - Пошлите за мной, когда госпожа
придет в себя и наберется сил.
Магдалена проспала много часов. Она не почувствовала, когда ее обтирали
теплой водой, смывая родильную кровь,
когда на постели меняли простыни, когда открывали окно пошире, избавляясь от
неприятных запахов, не слышала плача
ребенка и едва осознала, что девочку прикладывают к ее груди и белая, дающая
жизнь жидкость потекла в жадный_
голодный, усердно тянувший за сосок ротик.
Она проснулась, когда уже садилось солнце. В комнате царили тишина и
покой. Магдалена лениво повернула голову
на подушке. Эрин и Марджери дружно посапывали, лежа на соломенных тюфяках у
кровати. Рядом стояла деревянная
колыбель, и рука Эрин бессильно лежала на перильцах, свидетельствуя о том, что
служанка честно укачивала
новорожденную, прежде чем сон ее одолел. Магдалена не видела, что творится в
колыбели, но, к собственному удивлению,
без всяких усилий повернулась на бок и, опершись на локоть, подняла голову с
подушки. Ее глазам предстал маленький
холмик под белым покрывалом, но, перегнувшись через край кровати, она заметила
крохотную макушку, поросшую легким
светлым пушком.
Мгновенно устав, она снова упала на подушки и улыбнулась. Если лежать
очень смирно, она услышит дыхание
младенца, прерываемое, правда, негромкими всхлипами и сопением, что поначалу
встревожило Магдалену. Однако вскоре
она успокоилась, уловив некий странный, непонятный, но все же определенный ритм.
Ей хотелось взять малышку на руки, но
недоставало сил. Как ни удивительно, но ужас недавних родов померк. О, она
помнила бесконечное отчаяние нестерпимой
боли, беспомощности, но это скорее была память разума, а не плоти.
Шум, доносившийся из колыбели, изменился, сопение превратилось в
почмокиванье. Тонкий крик пронесся по
комнате. Незнакомая до сих пор тревога стиснула сердце Магдалены. А жалобный
крик все усиливался. Она попыталась
встать, мучимая порывом дотянуться до ребенка, сделать все, чтобы его успокоить.
Но Эрин, заспанно моргая, уже
поднималась с пола.
- Тише, милая, - пробормотала она, принимаясь раскачивать колыбель.
- Дай ее мне, Эрин.
- А, вы проснулись, госпожа. Она проголодалась. - Эрин вынула девочку из
колыбели. - И обмочилась. Давайте я
сначала сменю пеленку.
- Не стоит, - ответила Магдалена, протягивая руки. - Не могу вынести ее
плача.
Эрин наспех завернула мокрого младенца в простыню и протянула матери.
Магдалена вложила сосок в крохотный
открытый ротик, потрясенно глядя на ту, которой дала жизнь. Сжатый кулачок
упирался в ее набухшую грудь. Крошка
тянула губками сосок, хлюпала и, нечаянно выпустив, сразу закричала. Потом снова
уткнулась в источник теплого молока и
успокоилась. Щечки довольно раздувались.
- Где господин? - спросила Магдалена, отрывая взгляд от завораживающего
зрелища. Она помнила, что он пришел
в самый последний, самый страшный час ее мук, но память сохранила только смутное
ощущение решимости, словно кто-то
влил в нее силы, отогнав стоявшую у изголовья смерть. - Он видел своего ребенка?
- Да, госпожа. Послать за ним? Он велел позвать его, как только вы придете
в себя.
- Так и сделай, но не прежде, чем мы с девочкой снова будем свежими и
благоухающими. От меня плохо пахнет,
Эрин, а волосы растрепаны. И малышка насквозь мокра. Нельзя же показывать ее
отцу в таком состоянии.
Эрин ткнула ногой спящую Марджери, и та со стоном повернулась на бок.
- Просыпайся, лентяйка! Госпоже нужны горячая вода и овсяная каша с
пряностями. Да и ребенка надо искупать
перед приходом господина!
Марджери энергично потерла глаза и, оглядев мать и ребенка, удовлетворенно
кивнула, несмотря на усталость.
- Сейчас пойду на кухню. Господин не велел звонить в колокола, чтобы
возвестить о благополучном рождении
ребенка. Не хотел будить леди. Но теперь пусть звонят.
Она поспешила к двери, и уже через полчаса колокола всех четырех башен
разнесли по всей округе радостную весть о
рождении наследницы владений де Брессе. Конечно, мальчик был бы
предпочтительнее, но и эта малышка поможет
сохранить владения де Брессе под властью герцога Ланкастера.
Гай услышал торжественный перезвон, выходя из казарм. Он пытался провести
часы, оставшиеся до свидания с
Магдаленой, занимаясь обычными делами, старался вести себя так, словно жизни
матери и ребенка были важны для него
только как для верного слуги своего господина. И таил в душе сладостно-горькую
радость, мучительное счастье отцовства,
которое не мог признать открыто, а также невыразимую благодарность Богу за то,
что пощадил и не отнял у него Магдалену.
Повинуясь странному порыву, он свернул в сад, где под деревьями буйно
цвели колокольчики и нарциссы, нарвал
охапку. Пальцы стали липкими от вытекавшего из толстых стеблей сока, неожиданно
напомнившего о соках любви, с таким
восторгом изливавшихся в ее лоно. Гай глубоко вдохнул терпкий весенний,
круживший голову аромат. Аромат Магдалены.
Собрав букет, он вышел из сада, поднялся по внешней лестнице и направился
к покоям Магдалены. Дверь была
приоткрыта. Он толкнул ее. Эрин и Марджери не было. Магдалена сидела на большой
кровати, все еще бледная, но
улыбающаяся, и, завидев его, протянула руки.
Гай осторожно прикрыл дверь и шагнул к Магдалене.
- Тебе уже лучше, любимая?
- Несравненно. Что за чудесные цветы! Она подняла ребенка, спящего на
сгибе ее руки, и протянула ему.
- Ваша дочь, господин.
Гай рассыпал цветы по одеялу. Желтые, голубые и белые мазки живописно
перемешались на постели. Он взял
ребенка. Магдалена тем временем сгребла цветы и зарылась носом в душистые
лепестки, улыбаясь глазами, когда заметила,
как смягчилось суровое лицо и пальцы, привыкшие к мечу и стали, осторожно
обводят розовую щечку.
- Зои, - объявила она. - Я назову ее Зои, милорд. Дар жизни.
- Зои, - повторил он, коснувшись крохотного курносого носика. - Вряд ли
это имя подходит для Плантагенетов,
милая.
Лицо Магдалены словно отвердело.
- Она не обязана называться в угоду Плантагенетам! Это наше дитя, Гай, и
будет носить то имя, которое мы для нее
выберем. Имя для любви. Не для династии.
Гай поднял девочку повыше и, словно благословляя, поцеловал сморщенный
лобик.
- Значит, Зои, - мягко сказал он. - В подтверждение жизни и любви.
Глава 11
Эдмунд де Брессе стоял на баке "Святой Анны" в предрассветной тишине,
глядя на крепостной вал Кале, окутанный
легким туманом, лежавшим на гладкой воде. Подгоняемое свежим утренним ветерком,
судно вошло в гавань под знаменами
Ланкастера и де Брессе. На крепостном валу приветственно реял штандарт Англии с
лилиями и львом.
У Эдмунда стало легче на сердце. При виде знакомой бухты, ворот к спорной
территории, за которую сражались два
королевства, и к его собственным владениям он снова испытал необычайный подъем
сил, которых так долго было лишено
его тело. Там, в замке, жили его жена и ребенок. Ребенок, который должен был
родиться несколько недель назад. Выпало ли
Эдмунду счастье стать отцом мальчика? И выжило ли дитя? Последний вопрос
неизменно лишал первый всякого смысла.
Каким бы ни был пол младенца, он наследник де Брессе. А мать ребенка? Вынесла ли
она роды? Он столько слышал об
опасных последствиях неудачных родов: горячка, грудница, быстрая смерть, когда
роженица истекала кровью, и медленная,
когда несчастная таяла день за днем, пока не высыхала заживо.
- Пожалуйста, Господи, сохрани ее, - прошептал он, мучимый нетерпением.
Ему казалось, что они расстались, едва
он обнаружил мир, где главным была его любовь к Магдалене Ланкастер. Ее образ
стоял перед его глазами днем, мягкое
нежное тело покоилось в его объятиях по ночам. Он быстро понял, что его страсть
не встречает ответа. Жена не разделяла
его чувств. Нет, ничего не скажешь, относилась она к нему хорошо, и, похоже, он
даже ей нравился. Безропотно согласилась
выйти замуж и так же безропотно исполняла супружеский долг. Но на любовь
отвечала лишь дружбой и беспрекословным
подчинением. Это расстраивало Эдмунда. Но он с оптимизмом юности и уверенностью
человека, который много повидал,
многого добился и выходил победителем из многих схваток, твердо рассчитывал, что
когда-нибудь ее сердце откроется для
него. Он научит ее любви, и в его объятиях, она наконец ответит на пыл и
восторг, с которыми он брал ее по ночам.
Чайки с криками кружили над проливом, проносясь над палубой в поисках
отбросов. Матросы приготовились убрать
четырехугольный парус: судно уже приближалось к гавани. На причале стоял
смотритель порта, готовясь принять и
закрепить толстые канаты, после того как корабль бросит якорь.
Эдмунд остался на палубе, с наслаждением наблюдая за суетой. Оруженосец и
пажи присмотрят за сборами и
погрузкой вещей. Хорошо, что они сойдут на берег утром! Значит, можно будет
отправиться в Пикардию сразу же, как
только все три корабля пристанут к берегу и воины займут свои места в седлах, а
припасы - на повозках. Если не случится
лишних проволочек, им не придется проводить в дороге более пяти ночей. Он вышлет
вперед герольда с эскортом
копейщиков, чтобы предупредить жену и домочадцев о своем прибытии. Маленький
отряд, скачущий на резвых лошадях,
доберется до замка на день раньше основной кавалькады, и утром жена встретит
мужа с подобающими почестями.
Наступило еще одно утро, солнечное, полное надежд майское утро, и он
вспомнил другой день, первое мая, когда
вышел на рассвете набрать ноготков у реки, прежде чем первые лучи высушат росу.
Бутоньерка предназначалась его
нареченной - живому, жизнерадостному созданию с длинной косой, сверкающими
серыми глазами и полным
пренебрежением к его стараниям соблюдать придворный этикет. Он как сейчас видел
ее, раздающую подружкам его цветы и
весело благодарившую за подарок. Она, кажется, так и не поняла, что тот букетик
имел особое значение. И Эдмунд снова
чувствовал ту почти детскую досаду. Позже, когда они плясали вокруг майского
дерева и девушки, молоденькие и постарше,
преследуемые парнями как в шутку, так и всерьез, с визгом разбегались, он
поцеловал ее. Поцеловал из злости и свирепой
решимости привлечь ее внимание к своим притязаниям. Неужели в последующие годы
их отношения так изменились? Да, на
людях она оказывала ему всяческое уважение, как полагается порядочной жене, но
когда они оставались одни... он не
скрывал от себя, что жаждет больше, чем обычной веселой улыбки, спокойного
дружелюбия, покорности в постели. Он
хотел, чтобы она отвечала ему той же страстью. Хотел удостовериться, что она,
возможно, желает от него большего, чем он
готов дать... Хотел почувствовать, что она испытывает то же самое, что и он.
Эдмунд поднял лицо к солнцу. В этой стране он начнет все сначала. Они
начнут все сначала. Его воспоминания о
пребывании в чистилище, на пороге смерти лишь подстегивали наслаждение жизнью и
благодарность Господу за
милосердие. Во многом он был подобен человеку, родившемуся вновь, а впереди
расстилалась жизнь, чистый пергамент, на
котором он напишет все, что будет угодно ему. Свою любовь. И создаст рифмованное
двустишие.
Час спустя герольд с новостями о скором приезде сьера Эдмунда де Брессе
выехал из города и галопом помчался по
белой извилистой дороге к равнинам Пикардии.
Гай вошел в сад, томившийся под ярко-голубым майским небом. В воздухе
разливался тяжелый запах сирени.
Мелодичный перебор струн лютни доносился из центра сада, где звонкие струи
фонтана лились в каменную чашу, а голуби
нежно ворковали в своем домике, стоявшем в саду трав, в зарослях тимьяна и
розмарина, шалфея и майорана.
Гай ступал осторожно в надежде застать маленькое общество врасплох и
незаметно понаблюдать хоть несколько
минут. И вспоминал другой день, первого мая, когда женщина, сидевшая с малышкой
на коленях, сама была ребенком.
Веселым, порывистым, дерзким, смеющимся, любящим ребенком, просившим у него
серебряный пенни и дувшимся, потому
что они ехали слишком быстро и она не успевала как следует рассмотреть жонглеров
и другие заманчивые зрелища по пути в
Лондон.
Гай спрятался за ракитником и, скрытый кисточками желтых цветов, кивавших
с длинных стеблей, с улыбкой
подсматривал за дружной компанией. Тео наигрывал на лютне и тихо пел. Паренек
был наделен гибкими пальцами и
сладостным высоким тенорком. Эрин и Марджери усердно шили крохотные одежки,
отделывая их кружевом из высокой
корзинки с нитками и тесьмой. Новорожденная спала на руках у матери.
Магдалена сидела на мягком табурете в тени плакучей ивы, лениво играя с
пушистыми желтыми сережками, медленно
падающими ей на колени. Сегодня она была одета в простой котт из желтоватого
полотна. Волосы покрывала белая
шелковая сетка. Веки полуопущены в легкой дремоте, лицо светится спокойной
радостью, губы мягки... но по-прежнему
чувственны. Она все еще немного бледна, но не болезненной бледностью, а скорее
белизной человека, выздоравливающего
от недолгого недуга.
- Я знаю, что вы здесь, господин, - неожиданно выговорила она, поворачивая
голову к ракитнику и улыбаясь. -
Намереваетесь шпионить за нами, сэр?
- Нет, решил посмотреть, как вы тут. - Гай со смехом выступил из укрытия.
- Очень милая песня, Тео. Уделяй ты
столько же внимания латыни, как пению и игре на лютне, наверняка был бы в
большем ладу с окружающим миром.
- О, стыдитесь, господин! - запротестовала Магдалена. - Похвалить мальчика
лишь для того, чтобы иметь предлог
наговорить кучу неприятных вещей!
Тео отчаянно покраснел при напоминании о недавней выволочке, полученной им
от наставника пажей. Гай сжалился
над мальчиком.
- Вы правы, госпожа. Я снимаю все нарекания и оставляю комплимент. Тео,
найди Джеффри и передай, что я уезжаю
через час.
Паж, облегченно вздохнув, немедленно исчез, а все еще смеющийся Гай уселся
на каменную скамью подле голубятни.
На каменной плите дорожки стояла чаша с пшеницей, и он зачерпнул горсть и поднес
птицам, не сводя глаз с Магдалены и
своей дочери. На его ладонь спустилась голубка и, похлопав крыльями, осторожно
взяла зернышко и улетела.
- Куда вы собрались, гос
...Закладка в соц.сетях
