Жанр: Любовные романы
Дом на могиле
...— холодно попросила я.
— Пожалуйста, — согласился он, нахмурившись. — Но хочу
возместить вам ущерб. Послушайте, сегодня я приду к вам и проверю вашу
комнату. Потайные двери, похоже, всегда строили одинаково. Стены повсюду
обшиты кедровыми панелями, и одна из них может двигаться по пазам на
железных бегунках. Я никогда раньше не считал это необходимым, но прибить
гвоздями или привинтить панель к деревянной основе, должно быть, очень
просто. — А увидев, что я молчу и не смотрю на него, быстро добавил: —
Пожалуйста, мисс Стантон! Я бы очень хотел это сделать! Тогда вам больше не
придется об этом думать.
Я кивнула:
— Прекрасно, мистер Уайганд. Сегодня днем.
Вернувшись в свою комнату, я с опаской огляделась. В мое отсутствие кто-то
из слуг поработал здесь, потому что огромная постель была застелена, окно
открыто для проветривания, так как дождь уже прошел, а в камине разожжен
огонь.
В солнечный день из моего окна, должно быть, открывался чудесный вид. Сейчас
же по обе стороны Уэргилд-Хаус я видела только лес — узенькую полоску
деревьев позади утесов. Ветер наклонял их верхушки, отчего они казались
меньше, чем были на самом деле, и срывал с них багряно-золотистое убранство
поздней осени. Слева из моего окна виднелась скалистая масса, которая, как я
решила, скорее всего, была Берднест-Айлендом.
Вздрогнув, я отвернулась от окна и посмотрела на темную панельную обшивку.
Неужели здесь действительно есть потайная дверь? Я начала осторожно
ощупывать панель, но не нашла ни малейшего намека на скольжение. Ничего не
шевелилось. Ничего не поддавалось, когда я надавливала или тянула. Пожав
плечами, я принялась распаковывать вещи. Джон Уайганд, должно быть, прав.
Если здесь и есть скользящая панель, которой не пользовались со времен его
детства, то она наверняка с тех пор крепко застряла на месте. Во всяком
случае, я современная девушка, и подобные вещи меня не волнуют. И все же
невольно подскочила, когда в дверь постучали и женский голос вежливо
спросил:
— Можно войти?
— Конечно.
Вошла высокая, стройная и самая привлекательная женщина, которую я когда-
либо видела, — брюнетка с большими умными глазами и бесподобной
фигурой, в черном шерстяном платье, явно купленном на Парк-авеню или в
Париже.
Она протянула мне руку и улыбнулась:
— Я Карен Уайганд, мисс Стантон. Простите, что не встретила вас вчера
вечером. Надеюсь, Джон и миссис Хадсон удобно вас устроили? — Ее серые
глаза изучали меня с любопытством и, как мне показалось, когда мы
обменивались рукопожатиями, не без негодования. — Мы со Скоттом не были
уверены, что Анжело вас переправит. Муж устал, так что мы легли спать рано.
— Спасибо, миссис Уайганд, вполне удобно.
Я ненавязчиво рассматривала ее, но смогла лишь догадываться о ее возрасте.
Можно было предположить, что ей лет тридцать пять, но выглядела она, самое
большее, на двадцать пять.
Миссис Уайганд поглядела на мою одежду, разбросанную на постели.
— А у вас милые вещи, мисс Стантон. Калифорния?
— Да.
— Мне нравится черная шерсть. Я сама часто одеваюсь в черное. —
Она задумчиво посмотрела на меня. — С вашим цветом лица это должно вам
идти. Не многие девушки вашего возраста могут носить черное. Цвет невеселый.
Надеюсь, у вас много теплых вещей? Зимы здесь очень холодные.
— Я тоже на это надеюсь, миссис Уайганд. Привезла все, что смогла.
— А как ваши родители относятся к тому, что вы поехали работать так
далеко от дома?
— Мои родители умерли, миссис Уайганд. Мама совсем недавно. Поэтому я и
приехала сюда.
— Понятно. Простите!.. — В ее серых глазах мелькнуло
сострадание. — Я знаю, что такое остаться одной, мисс Стантон! Надеюсь,
здесь вы будете счастливы. Вы интересуетесь археологией?
— Да, интересуюсь.
— Тогда вам, вероятно, здесь поправится. Мой муж и его сыновья только
об этом и говорят. Мне лично это скучно. — Она взяла одно из моих
платьев, рассмотрела его и положила на место. — Миссис Хадсон очень
хорошо гладит. Я велю ей зайти к вам. Дайте ей все, что хотите выстирать.
— Если не возражаете, я бы предпочла сама ухаживать за своими вещами.
Она пожала плечами:
— Решайте сами, мисс Стантон. Мне все равно. Однако, полагаю, мой муж
так загрузит вас работой, что на стирку и глаженье у вас не останется ни
времени, ни сил. Если передумаете, лишь поговорите с миссис Хадсон. —
Она замолчала и посмотрела на меня уже жестче. — Вы раньше встречались
с профессором Уайгандом, мисс Стантон?
— Нет, миссис Уайганд.
Она отвернулась и пробормотала:
— Мой муж — необычный человек. Эксцентричный. — Потом обвела рукой
вокруг. — Такой же несокрушимый, как эти старые стены!
— И блестящий ученый, миссис Уайганд, — добавила я. — У меня
в сумках две его книги, поэтому мне многое известно о его работе в Египте и
Ираке.
Она кивнула:
— А с Рандолфом вы еще не познакомились?
— Нет. Мистер Джон Уайганд сказал мне, что он вчера вечером остался в
деревне.
Миссис Уайганд нахмурилась и сжала довольно полные губы.
— Он часто это делает, миссис Стантон. Однако сегодня вечером за обедом
вы, вероятно, познакомитесь со всей семьей. Надеюсь, для вас это не будет
слишком мучительно. — В ее голосе послышался сарказм, но потом она
вдруг улыбнулась. — Профессор Уайганд хотел бы увидеться с вами в
библиотеке, когда вы закончите распаковывать вещи. Надеюсь, вы станете
друзьями!
Я улыбнулась:
— Надеюсь, миссис Уайганд.
Она кивнула, улыбнулась, дружелюбно дотронулась до моей руки и вышла, закрыв
за собой дверь.
Я продолжила распаковывать вещи. От знакомства с этой женщиной мне стало не
по себе. Я не могла сказать, понравилась ли она мне. Как, впрочем, и весь
Уэруолд-Хаус. От встречи с профессором будет зависеть, останусь ли я здесь!
Я поймала себя на том, что тороплюсь, расставляя книги на полках и
развешивая немногочисленную одежду, не помявшуюся во время путешествия.
Затем проверила макияж, пригладила волосы и как можно спокойнее спустилась
вниз.
Массивная дверь библиотеки выглядела так, словно была построена для того,
чтобы выдерживать осаду. Ее ручка представляла собой львиную голову,
сделанную из кованого железа. Когда я дотронулась до нее, она глухо
тренькнула.
— Входите! — воинственно взревел зычный голос, приглушенный этой
толстой дверью.
По фотографиям на фронтисписах его книг я представляла себе крупного
человека, но действительность превзошла все мои ожидания. Профессор Уайганд
стоял за огромным письменным столом, что-то рассматривая в микроскоп. Ростом
он был, как я потом узнала, в шесть футов и пять дюймов, широкоплеч. И
весил, должно быть, больше двухсот фунтов, хотя излишней плоти на нем было
не больше, чем на молодом спортсмене.
Мне было известно, что ему шестьдесят лет, иначе я в этом усомнилась бы,
потому что выглядел он значительно моложе. Но знакомый седой локон слегка
свисал на его умный лоб, разительно отличаясь от остальных густых, черных и
блестящих волос, если не считать седины на висках.
Профессор мельком взглянул на меня, подкручивая винты микроскопа:
— Вы Дениз Стантон?
— Да, сэр, — нервно произнесла я.
— Гм! — произнес он, прижав глаза к окуляру. — Здравствуйте,
Дениз Стантон! Картрайт рассказал мне большую часть того, что мне о вас надо
знать. В основном все в вашу пользу. Хороший человек Картрайт, хотя ума не
приложу, почему он похоронил себя на Западном побережье? Человек, зарывающий
свой талант так, как это делает Картрайт, просто дурак!
— Профессор Картрайт — очень уважаемый в Калифорнии человек,
сэр, — встала я на его защиту. — Он... был очень добр ко мне.
— Значит, вы верны, да? Он мне об этом говорил. Люблю верных людей. Я
обнаружил, что верность — довольно редкая вещь на этом свете! И не называйте
меня сэром, слышите?
— Да, сэр... профессор Уайганд!
— Фамилия Уайганд мне тоже не нравится, Дениз. Я с ней родился, пытался
сделать ее известной, и, полагаю, успешно. Что вы об этом думаете?
Я неуверенно улыбнулась:
— Я знаю, что успешно... профессор!
— Но я не обязан ее любить! — заявил он, словно оправдываясь.
Затем еще немного подрегулировал микроскоп, снова наклонился к нему и
фыркнул. — Неплохо! Совсем неплохо, ведь ей почти четыре тысячи лет!
Хотите посмотреть? Ну, давайте же! Я знаю, что вы любопытны. Никогда еще не
встречал нелюбопытной женщины! Вот... — Он поймал меня за руку, когда я
обходила стол, и почти бросил меня к микроскопу. — Вы раньше
пользовались подобными приборами, не так ли? Поверните винт, чтобы
приспособить микроскоп к вашим глазам. Вам это понадобится. У вас они
моложе, чем у меня.
Я неуверенно наклонилась и четко увидела то, что он изучал. Это было похоже
на кусок тонкой коричневой кожи, такой старой, что, казалось, от малейшего
дуновения он распадется на атомы. Кусок лежал в замысловатой золотой
коробочке в форме быка с головой человека. Крышка была снята, а коробочка
прикрыта стеклом.
— Знаете, что это такое? Нет? Это печень царицы, которая правила в
Египте после смерти мужа две тысячи лет назад, до Рождества Христова. После
смерти ее печень забальзамировали и положили в эту коробочку. Ее имя
означало
самая красивая
, и мы полагаем, что это правда. При жизни царица
обладала всеми традиционными титулами египетских фараонов. Однако это все,
что нам удалось найти в ее огромной могиле.
Я содрогнулась, выпрямилась и быстро отошла на другую сторону стола.
— Могилу ограбили? — нервно спросила я.
— Нет, — ответил он. — Тут было нечто другое — ненависть
живых, преследовавшая ее и после смерти. Кто-то намеренно уничтожил все ее
портреты в порыве неудержимой ненависти. В этой гробнице можно было почти
почувствовать ненависть, исходящую от накопившегося за столетия хлама.
Разрушительные следы гнева ее врага остались на опоганенных стенах ее
могилы. Надписи, барельефы, рассказывающие историю ее жизни, были разрушены,
вырезаны, стерты! Следы непримиримой мести присутствовали везде и на всем,
кроме того, что вы только что видели. Врагом царицы был ее второй муж и
наследник. Пока царица жила и правила, она его подавляла и унижала,
заставляла жить как обычного жреца в храме Амона. Вероятно, боялась его
тщеславия. После ее смерти он стал фараоном и отомстил — уничтожил все ее
изображения, которые только удалось найти, в страшных пытках убил ее дочь и
всех ее дворцовых фаворитов, а потом извлек тело царицы из могилы и
осквернил.
Я невольно содрогнулась:
— Какой ужас!
— Да, — подтвердил он. — Жизнь полна разочарований. Я
надеялся обнаружить ее тело нетронутым, а могилу полной всякой похоронной
утвари. Но нашел только это! — Профессор посмотрел на золотую коробочку
и покачал головой. — Но мы говорили о моей фамилии. Я предпочел бы быть
Стантоном, как моя мать в девичестве. Одно время я хотел ее изменить, да
опоздал — стал уже слишком известным.
Я, нахмурившись, уставилась на него:
— Стантон, профессор?
Он кивнул:
— Были бы с вами однофамильцами. Думаете, совпадение, да, Дениз? Что ж,
Стантон не такая уж редкая фамилия! Скажите мне, Дениз, когда вы решили
изучать археологию, это была ваша идея или вашего отца?
— Это была... моя идея...
— Это вероятно! — грустно произнес он. — Роберт всегда был
дураком!
— Вы знали папу? — удивилась я, покраснев от его слов, и с
негодованием продолжила: — Если вы его знали, то должны знать, что он был...
талантлив! Мама его обожала, и я тоже. Вы не имеете никакого права называть
его дураком, профессор Уайганд!
Профессор сердито посмотрел на меня и, что-то пробормотав себе под нос,
сказал:
— Хорошо! Вы имеете право на ваше мнение, как я на мое. Я хотел, чтобы
Роберт поехал со мной в Ирак прежде, чем он познакомился с вашей матерью. Мы
с Робертом Стантоном были кузенами. Его отец и моя мать были братом и
сестрой. Роберт предпочитал тратить время на краски, палитру и полотна,
пытаясь уловить нечто такое, чего никогда ясно не видел. Я был старше его,
но он никогда меня не слушал. Роберт отправился в Калифорнию в какую-то
колонию художников, и мы потеряли контакт.
Ошеломленно глядя на него, я забыла о своем негодовании.
— Так вы хотите сказать, что мы родственники?
— До некоторой степени, — грубовато произнес он. — И не
смотрите на меня так, словно только что обнаружили в семье проказу! Вы моя
родственница, вы осиротели, поэтому вы здесь. Хотя в Уэруолд-Хаус больше
никто об этом не знает! Думаете, я нанял вас из-за вашей способности
грамотно писать? Или из-за элементарного, поверхностного, школьного знания
археологии? Ха! Ваш отец писал мне перед смертью. Я был в Ираке и не мог
ответить, поскольку со мной происходили гораздо более важные вещи. Но он
рассказал мне о вас. Написал, что не понимает почему, но вы интересуетесь
археологией!
— Но отец никогда не упоминал о вас! — с подозрением проговорила
я.
— Мы жили и работали в разных мирах, — проворчал профессор,
сердито глядя на меня. — Зачем ему было упоминать обо мне? Я тоже
никогда не говорил о Роберте. Но из одной калифорнийской газеты месячной
давности узнал о его смерти. Я тогда был в Ираке. Хотел написать вашей маме,
но так и не собрался. Однако, вернувшись через два года из Ирака, написал
Картрайту, чтобы справиться о вас. Картрайт ответил, что ваша мама умерла и
он полагает, что других родственников в Калифорнии у вас нет. Еще сообщил,
что вам пришлось бросить колледж и поступить на работу. Узнав об этом, я
решил, что здесь, на Уэргилде, вам будет лучше. Но сначала мне хотелось
выяснить, есть ли у нас с вами какие-нибудь общие интересы. Поэтому я
попросил Картрайта связаться с вами и предложить вам эту работу, если,
конечно, она вас заинтересует.
Я вспомнила, как был добр ко мне профессор Картрайт и какое сильное желание
и сомнения переполняли меня. На самом деле я и не надеялась, что займу эту
должность. И помню, как удивилась и обрадовалась, получив официальное
предложение от человека, который теперь свирепо смотрел на меня.
— Вот... вот уж не знала! — смущенно пробормотала я. —
Думала...
— И что же вы думали?
Я тупо покачала головой, готовая вот-вот разреветься. Мне-то казалось, что я
получила эту работу благодаря моим заслугам! Но оказалось вовсе не так! Я
здесь только благодаря странному порыву страсти или чувству вины, которое
испытывал глядящий на меня человек. И вдруг меня осенило: ведь когда
профессор Уайганд писал профессору Картрайту и мне, он еще находился в
психиатрической больнице!..
— Я говорю вам правду, девочка! — сердито произнес он. —
Письмо вашего отца должно быть здесь, среди моих бумаг из Ирака. Нашу
родственную связь легко доказать. — Он неприязненно фыркнул. — Вы
что, собираетесь плакать?
— Разумеется, нет! — ответила я. — Плакать? Зачем мне
плакать?
Но слезы все же тихо потекли из моих глаз. Сама не знаю почему... Я только
что познакомилась с родственником, которого никогда не знала, с семьей,
которой вовсе я не хотела, это уж точно... Однако слезы текли ручьем, и меня
не волновало, что подумает или скажет об этом мой двоюродный дядя. Я не
знала, чего от него можно ждать, но, когда дверь за мной закрылась, он
разразился громоподобным смехом. Этот смех преследовал меня до самой моей
комнаты, и, даже закрыв дверь, я все равно слышала насмешливые раскаты.
Глава 3
Я медленно спустилась в большую столовую.
Эхо гонга замолкло, и из столовой стал слышен веселый мужской голос. У
подножия лестницы я встретила Хусейна, возвращающегося на кухню. На этом
смуглом человеке неопределенного возраста был белый пиджак, темные брюки и
черная бабочка, делающая его похожим скорее на официанта или стюарда, чем на
обычного повара.
Хусейн молча прошел мимо меня, наклонив темную голову, но его глаза цвета
обсидиана так пристально глянули на меня, что я покраснела и отвернулась.
В углу, возле камина, стройный мужчина в обеденном пиджаке смешивал коктейль
для Карен Уайганд. Неподалеку, в глубоком кресле, сидел профессор Уайганд.
Рядом с ним на маленьком резном столике стоял бокал с виски, но он,
погрузившись в книгу, видимо, о нем забыл.
Джона Уайганда в столовой не было. Карен подняла взгляд и, заметив меня,
улыбнулась. Сейчас она казалась необыкновенно оживленной, естественный
румянец горел на ее щеках.
— А, Дениз! Придется начинать без Джона. Он задержался в деревне,
потому что последний груз с
Лорелеей
еще не пришел!
Стоявший рядом с ней мужчина поднял глаза и с нескрываемым удивлением
уставился на меня. Он слегка напоминал и Джона, и профессора Уайганда.
Только у него были более темные карие глаза, но такие же темные и густые
волосы и такой же прямой нос, как у отца и брата. А вот губы более красивой
формы и, пожалуй, слишком чувственные для мужчины.
Он вопросительно посмотрел на Карен:
— Это мисс Стантон?
Увидев его удивление, она весело рассмеялась:
— Да! Я забыла, что вы еще не знакомы! Дениз, это Рандолф, младший сын
моего мужа!
Я вежливо поздоровалась:
— Здравствуйте, мистер Уайганд!
Он взял мою руку и стал бесцеремонно меня разглядывать.
— Мисс Стантон! Повидав за последние двадцать лет большую часть
помощниц моего отца, я просто не верю своим глазам!
Я покраснела и смущенно пролепетала:
— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мистер Уайганд.
— Эге! Если бы вы увидели хоть одну из них, то поняли бы! Последней
была мисс Пруитт. Лет шестидесяти, как минимум. Она красила волосы в
фиолетовый цвет, а морщин у нее было не меньше, чем у отцовских мумий! Когда
здесь работала мисс Пруитт, я всегда попадал в неловкое положение. По ошибке
называл ее Нефертити! До нее была мисс Аш...
— Нефертити была женой египетского фараона Эхнатона, — поучительно
заметила я. — Ее могилу разграбили, а тела так и не нашли. Сохранилась
только ее статуя, которая свидетельствует, что она была очень красивой
молодой женщиной!
— Ха! — раздался глубокий голос профессора. — Значит, вы и
это знаете? — Он внимательно посмотрел на меня поверх книги в кожаном
переплете. — А я хотел сказать моему ленивому, беспутному сыну, что
буду приятно удивлен, если вы окажетесь так же умны, как мисс Пруитт или
мисс Аш! Но у вас есть надежда! Вы помните стихи, которые Эхнатон вырезал на
золотой плите, прикрепленной к торцу его саркофага, в память о его любимой
Нефертити?
— Стихи любимой? — нахмурилась я. — Да, кажется, помню. Но я
не согласна, что эти стихи адресованы Нефертити и что саркофаг и мумия в нем
принадлежали Эхнатону. Он пытался внедрить в Египте новую религию —
поклонение Солнцу — и этим посеял вражду среди приверженцев ортодоксальной
религии его времени, поклонявшихся Амону. — Взглянув на профессора, я
увидела, что он смотрит на меня поверх очков, плотно сдвинув брови. Потому
смутилась и замолчала.
— Продолжайте! — рявкнул он.
— Я не уверена, что точно помню стихи...
— Меня интересуют не стихи, а ваше мнение, девочка! — повысил он
голос. — Стихи я и без вас хорошо знаю! Продолжайте! Почему вы
считаете, что Теодор Дэвис нашел тело не Эхнатона?
— Я... — Мое сердце заколотилось, а щеки налились теплом. —
Но разве то, что могила была открыта, не доказательство? И саркофаг? —
защищаясь, пробормотала я.
Он продолжал сердито глядеть на меня.
— Да. Говорите!
Предчувствуя недоброе, я напрягла память:
— На табличке, прикрепленной к саркофагу, можно прочесть:
Прекрасный
принц, единственный избранник Ра, царя Верхнего и Нижнего Египта, вечно
живого правителя обеих Земель, прекрасное дитя живущего Атона
. Атон был
богом Солнца, поклонение которому Эхнатон прививал в Египте. По этим
признакам профессор Дэвис сделал вывод, что тело принадлежало Эхнатону.
Однако других упоминаний об Эхнатоне в могиле не осталось, и ученые
предположили, что тело в саркофаге в момент смерти было моложе, чем мог быть
Эхнатон. Приверженцы Амона были непреклонны. Сразу после смерти Эхнатона
поклонение Солнцу опять заменили на поклонение Амону, а египтянам запретили
произносить имя Эхнатона. — Я робко посмотрела на профессора и, к
большому моему удивлению, увидела, что он одобрительно кивает.
Похоже, доверие завоевано! Поэтому продолжила уже спокойно:
— Мне кажется, что власти боялись Эхнатона даже после его смерти, как и
власти его бога, которого они отвергли. Годы правления Эхнатона были
вычеркнуты из анналов истории. Даже через шестьдесят лет после его смерти,
составляя список египетских фараонов, его имя туда не внесли. Могли ли люди,
так отчаянно пытавшиеся вычеркнуть Эхнатона из людской памяти, оставить его
тело в саркофаге? Они же боялись мести магических сил! Так что я поддерживаю
мнение немецких археологов, считавших, что мумию Эхнатона выбросили из
саркофага и, может быть, уничтожили. А в саркофаг положили мумию его
молодого зятя, умершего через много лет. Пустые саркофаги иногда
использовали подобным образом.
Рандолф Уайганд удивленно смотрел на меня, а его отец кивал и довольно
улыбался.
— Вы отняли у Картрайта не так уж много времени, как я думал, —
неохотно признал он. — Я согласен с большей частью того, что вы
сказали, Дениз! Я тоже не верю, что нашли мумию Эхнатона. Более того,
убежден, что это не так! Когда Эхнатон с тропа возвестил о своем поклонении
Солнцу, он до основания разрушил ортодоксальную религию своего народа. Этот
человек во многих отношениях был реформатором. И поэтом. — Уайганд
покачал головой. — Вероятно, мы никогда не узнаем, что же там произошло
на самом деле! Попробуйте вспомнить стихи! Ну же! Давайте!
— "Я вдыхаю сладкое дыхание, слетающее с твоих губ. Я каждый день
любуюсь твоей красотой. Я жажду услышать твой прекрасный голос, как шепот
северного ветра, и почувствовать, как мое тело вновь наполняется жизнью
через любовь к тебе. Дай мне твои руки, поддерживающие мой дух, чтобы я смог
жить дальше. Назовись моей навеки, и я обрету вечный покой".
Профессор медленно, с одобрением кивнул:
— И враги, ненавидевшие его, решили навеки вычеркнуть его имя из
человеческой памяти! — Он коротко засмеялся и взглянул на Карен. —
Судьба проделывает странные шутки, Дениз! Ведь именно потому, что они
постарались стереть всю память об Эхнатоне, его помнят и говорят о нем
сегодня, через три тысячи триста лет! А они ушли, их тела превратились в
прах, а имена навеки забыты!
Карен посмотрела на часы.
— Не думаю, что стоит ждать Джона дольше, — раздраженно
пробормотала она. — Предлагаю начать обед.
Рандолф повернулся ко мне:
— Я собирался спросить Дениз, не выпьет ли она коктейль?
— Если бы ты помог брату, он вернулся бы еще днем, — громко
произнес профессор Уайганд.
— Или если бы он разгружал
Лорелею
вместо того, чтобы исторгать в
деревенской церкви религиозные банальности горстке сельских жителей, которые
ходят туда только потому, что опаздывают с арендной платой, — отрезал
Рандолф, бросив на меня хитрый, заговорщический взгляд.
Я отвернулась.
Он налил и подал мне мартини, отнес отцу шотландского виски и, отпив глоток
из своего бокала, произнес:
— Ваше здоровье! Во всяком случае, Джон уже подъезжает. Я слышу его
грузовик. Не успеем мы выпить, как он будет здесь. Хадсон может подавать
обед. Она это и раньше делала.
— Все вы такие! — проворчал профессор. — С тех пор как
возникла цивилизация, человек на протяжении веков все время чему-то
поклонялся. Я скорее допущу, чтобы Джон бросил на п
...Закладка в соц.сетях
