Жанр: Любовные романы
В свете луны
...головой. Все меняется, мама, так же быстро, как несутся вниз, сметая все на
своем пути, ручьи с вершины горы.
В сентябре 1859 года Холстоны не поехали в
Излучину
. Заболел отец. В
октябре Джон Браун возглавил восстание рабов в Харперс-Ферри. На следующий
день его схватили федеральные войска под предводительством Бобби Ли из
Виргинии. Карлайл был среди курсантов военного института, которые стояли на
часах во время казни Джона Брауна в Чарльзтауне.
Карлайл никогда не говорил с сестрой о казни, но она знала, что он одобрял
ее. У Холстонов не было рабов, но Карлайл был настоящим аристократическим
сыном Виргинии. Он часто говорил о Томасе Джексоне, своем наставнике.
Карлайл считал его гением военного дела и поклялся сражаться в его полку,
когда начнется война. Аннабель же считала, что у этого беспощадного Томаса
Джексона странностей еще больше, чем у папы, и была уверена, что войны
никогда не будет.
На следующее лето Аннабель посадила Бо в поезд. На этот раз он ехал в
Веселый Шервуд
один. Она не знала, что происходит с папой, но понимала,
что он болен. Поэтому поручила своего младшего брата тете Хетти, а сама
осталась дома следить за тем, чтобы папа хорошо питался и спал сколько
положено. На самом же деле они с папой не всегда спали вдоволь. Иногда всю
ночь напролет разговаривали.
Полная луна отбрасывала мягкий свет на крошечную прямоугольную лужайку,
окруженную частоколом, выкрашенным в белый цвет. Она слышала ночные звуки
сонного университетского городка — стрекот сверчков, тихое мычание коров и
где-то вдалеке приглушенный стук копыт лошади, скачущей по пыльной красной
дороге с одиноким всадником в седле. Казалось, все тихо и мирно вокруг.
Поэтому трудно было себе представить пушки, артиллерийский огонь и безумные,
полные романтики кавалерийские атаки. Но все вокруг только об этом и
говорили.
— Я думаю, ты единственный демократ, сторонник Дугласа в
Лексингтоне, — сказала Аннабель отцу. — В таком случае, я
единственный думающий демократ в Лексингтоне, — ответил он.
— Почему, папа? — спросила Аннабель, как в свое время спрашивала
маму.
В ответ отец прочел ей лекцию о разделении союза, правах штатов и таком
безобразном явлении, как рабство. Для вящей убедительности даже упомянул
Генри Клея и Джона Калхуна. Аннабель слушала, училась, иногда спорила, но
рассуждения отца не были ответом на ее вопрос. В свои восемнадцать она еще
далеко не все понимала.
Что заставляет мужчину идти навстречу смерти? Почему он считает, что война
овеяна романтикой? Отец не мог на это ответить. Сам он думал не так, как
остальные мужчины, как думал Карлайл... Аннабель не хотела, чтобы Карлайл
погиб на поле битвы.
В ноябре республиканец Авраам Линкольн победил на выборах. А в декабре из
состава Союза вышла Южная Каролина. В январе Карлайл вступил в ряды милиции.
Еще через месяц он приехал домой — взять новый мундир и навестить отца.
Карлайл важно расхаживал по их маленькому дому. Его распирало от важности, и
он нес всякий вздор.
— Мы покончим с федералистами, Энни. Это дело всего нескольких месяцев!
— Вы обучаетесь со стеблями кукурузы, метлами и кремневыми ружьями в
руках и хотите покончить с северянами за несколько месяцев? — с
недоверием спросила Аннабель.
— Мы верим в то, за что воюем. Любой из моих товарищей одной рукой
покончит с тремя федералистами.
— Это будет самая кровопролитная война, какую когда-либо видел
мир, — произнес папа. — После нее все изменится.
— Никакой войны не будет, — сказала Аннабель.
— Война будет, воробей, — возразил Карлайл, потрепав сестру по
голове, словно она все еще была ребенком.
Она ненавидела брата, когда он называл ее так, и ненавидела улыбку, с
которой он говорил о войне.
— Не волнуйся, она быстро закончится, и к следующему Рождеству мы уже
будем дома, — сказал Карлайл.
Она знала, что так не будет.
К концу февраля еще шесть штатов последовали примеру Южной Каролины, и
образовалось новое государство — Конфедерация одиннадцати южных штатов.
Виргиния тоже проголосовала за независимость. Линкольн выехал в Вашингтон, в
то время как Джефф Дэвис пытался создать правительство в Монтгомери, штат
Алабама.
Жители северных, южных и соседних с ними штатов следили за противостоянием в
гавани Чарлстон, где артиллерийские подразделения конфедератов оцепили
удерживаемый северянами форт Самтер.
День 4 марта 1861 выдался холодным, серым и ветреным. Такая погода как
нельзя кстати соответствовала умонастроению Аннабель. Она боялась, что
отныне ее жизнь всегда будет холодной и серой, полной неистовых и промозглых
мартовских ветров, и что эти ветры никогда не прогонят мертвенного холода
зимы.
Аннабель стояла между Бо и Карлайлом, сжимая в руке обшитый кружевом носовой
платок, в то время как порывы ветра рвали подол ее черного платья и хлестали
им по дрожащим ногам.
Впереди нее возвышался священник, тоже одетый в черное. Позади стояли
мужчины и юноши — папины студенты, почти вез одетые в серое. Священник читал
что-то в черной книге, но Аннабель не слышала его слов за свистом безумного
мартовского ветра. Странно, но вместо двадцать третьего псалма в ее памяти
всплыли строки лорда Байрона. Все же она всегда была больше папиной дочкой,
чем маминой.
Да будет свет!
— Господь провозгласил.
Да будет кровь!
— провозгласили
люди. И вот в боренье злых страстей и сил Они взывают с ужасом о чуде.
Наконец папа был счастлив. Он нашел успокоение рядом с мамой.
— Аннабель?
Что-то в голосе Ройса насторожило девушку. Аннабель вздрогнула, оторвала
взгляд от горизонта и посмотрела на мужа.
Он не сводил с нее глаз. Очевидно, она напугала его своей прогулкой по реке,
и сердце ее смягчилось. В его взгляде Аннабель уловила страх, хотя свои
чувства он научился прятать от всего мира.
Он был темным и притягательным как падший ангел. С одной стороны, ей
хотелось бежать от него, спасаясь от тьмы, с другой — вцепиться в него и
держать в преддверии грядущей войны.
Девушка отступила на шаг. Рядом с ним прыгал Мейджор, он яростно мотал
головой и, сотрясаясь всем телом, разбрызгивал во все стороны брызги
зловонной речной воды. Ройс с трудом удержался, чтобы не выругаться.
Аннабель закрыла рот рукой, безуспешно пытаясь подавить рвущийся наружу
смех. Ройс достал из кармана платок, вытер лицо, потом промокнул им рукав
своей куртки из оленьей кожи.
— Святые небеса, ну и зрелище! — воскликнула девушка, разглядывая
Ройса. — Кто бы мог подумать, что такой блестящий джентльмен, как вы,
может находить удовольствие в принятии грязевых ванн?
К удивлению Аннабель, на губах Ройса заиграла улыбка — первая искренняя
улыбка за все то врежет, что она была с ним знакома. Улыбка смягчила
резкость его черт, углубила морщинки в уголках рта, образовала на щеках
мальчишеские ямочки.
— Боюсь, тот, кто сказал вам, что ваш муж — джентльмен, бессовестно
лгал вам.
— О, я и сама это поняла, сэр. Одна ваша речь чего стоит! Лягушки
сгорят от стыда!..
Ройс вновь оглядел Аннабель, ее босые ноги, покрытые толстым слоем грязи,
запачканный подол платья. Затем остановил взгляд на ее волосах, в которых
застряли комья грязи. Ройс едва сдерживал смех. Аннабель захотелось дать ему
хорошую оплеуху.
— Конечно, вы никогда не грешите, — произнес Ройс, подходя ближе.
— Никогда.
Он перестал смеяться. Ветер бросил ей в лицо мокрые пряди волос. Ройс убрал
их, при этом его пальцы слегка коснулись пылающих щек девушки.
— Посещаете церковь по воскресеньям? — поинтересовался он.
Аннабель кивнула. Она знала, что он просто насмехается над ней, но
пронзительный взгляд его серебристо-серых глаз и прикосновение мозолистых,
но нежных пальцев лишали ее возможности рассуждать здраво.
— Молитесь по утрам?..
— Каждое утро, — уточнила Аннабель.
— И по вечерам, бьюсь об заклад!
— К тому же на коленях...
Его пальцы скользнули по ее щеке. Он провел по ее нижней губе так нежно, что
ее губы раскрылись от теплого прикосновения.
— Я очень рекомендую вам согрешить, миссис Кинкейд. Это полезно для
души.
Ройс наклонил голову, и Аннабель поняла, что он собирается ее поцеловать.
Она сама не знала, хочет этого или нет. Но не сводила глаз с его губ.
Дыхание мужчины ласкало ее лицо. Аннабель напряглась, закрыла глаза и слегка
подалась вперед, ожидая... желая... нет, не желая... ожидая...
Низкий смех мужчины привел ее в чувство. Она открыла глаза и увидела, что он
собирается вскочить на коня.
— Я не собираюсь портить поцелуем то, чего жду от общения с вами,
дорогая.
— А я и не предполагала ничего подобного.
— В самом деле?
Ройс насмешливо поклонился ей и вскочил в седло. Никогда еще Аннабель не
чувствовала себя такой маленькой и уязвимой, как в эту минуту, когда Ройс
смотрел на нее с высоты своего роста, вызывающе улыбаясь.
— Я разрешаю вам согрешить, миссис Кинкейд. — Он подобрал поводья
и повернул коня. — Только будьте осмотрительны и благоразумны.
Аннабель охватили противоречивые чувства: злость, унижение и древнее как мир
безумное желание. В ее руку уткнулся холодный нос. Девушка посмотрела на
Мейджора и прочла в его темных глазах сочувствие. Своим пушистым хвостом он
разметал грязь вокруг.
Аннабель почесала пса за ухом и устремила взгляд на вершину холма. Ее муж
остановился на том же самом месте, где она увидела его несколько минут
назад, которые теперь казались ей вечностью. Девушка вновь посмотрела на
пса.
— Идем, Мейджор, — позвала она и вместе с псом снова зашла в реку.
Пес подпрыгивал и кружился, поднимая брызги, в предвкушении новой игры.
Зайдя по колено в холодную воду, Аннабель повернулась и посмотрела на
мужчину, за которого вышла замуж. Она подняла свою соломенную шляпу и
помахала ею над головой.
— Хорошего вам дня, мистер Кинкейд! — крикнула она.
В ответ мужчина снял шляпу и витиеватым жестом приложил ее к груди, отвесив
полупоклон. О Господи, этот вселяющий ужас мужчина отдавал ей честь!.. Она
отвернулась от него, но ветер донес до нее его низкий мужественный смех.
Нет, это теплый весенний ветер вызвал дрожь в ее теле. И дрожь эта не имела
ничего общего со смехом мужчины или его салютом.
Ройс остановил коня в зарослях деревьев на вершине другого холма. Он сел в
тени, скрытый от взора девушки, и наблюдал, как она шумно резвилась в воде с
собакой.
Она была очень уязвимой, и ее невольная отрешенность подтвердила это. Он не
встречал никого, способного замыкаться в себе так, как она. Он должен
контролировать свой голос, разговаривать-с ней не так грубо, иначе она снова
замкнется в себе.
А сейчас Аннабель была полна жизни, и ветер доносил до Ройса ее смех. Она
либо утонет, либо умрет от переохлаждения. Любой здравомыслящий мужчина
вытащил бы ее из таящей опасность воды — за волосы, если придется, — а
потом положил бы к себе на колено и вложил в нее немного ума.
Странно, но Ройсу не хотелось делать ни того ни другого. Ее строптивость
возбуждала его, так же как ее губы. Особенно нижняя, пухлая. Так хотелось
попробовать ее на вкус, К собственному неудовольствию, он едва не потерял
над собой контроль.
Внимательно прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся с реки, на случай
если Аннабель вдруг оступится и попадет в поток, он склонился к луке седла и
оглядел окрестности.
Излучина
и
Старая излучина
, охватывающие три тысячи
акров холмов по обе стороны реки...
Ройс не солгал, сказав Аннабель, что эти земли ему совсем не нужны. Он сам
не знал почему — и не задумывался над этим. Но одному Богу известно, как он
любил эту прекрасную землю, раскинувшуюся между горами и морем. Любил
безумно. Так, что сжималось сердце, а в глазах закипали слезы.
Он попытался сбежать от силы, которая держала его здесь, уехав на Запад. Но
для того лишь, чтобы увидеть другую красоту в величественных Скалистых
горах, в бескрайнем небе — и осознать, насколько незначительное место
занимает человек во вселенной. Но даже эта красота не смогла убить в нем
старую любовь.
Виргиния пленила его, завладев его душой и телом. Может, все дело в истории,
которая преследовала ее, как преследуют женщину мысли о покинувшем ее
любовнике — шепот прошлого, витающий над ее реками, звуки древних сражений,
звучащие в ее лесах. Эта земля, которую он любил, являлась пристанищем для
героев и конокрадов, для дальновидных политиков и бесстрашных колонистов и
даже для кучки проклятых глупцов.
На память пришли дебаты, в которых он принимал участие в Ричмонде в
последнее время. Политические деятели Виргинии склонялись к сохранению
союза. Он знал, что их мнение может мгновенно перемениться и что события в
Чарлстоне скорее всего будут способствовать этому. Если именно так
повернется дело, то земля, к которой он прикипел сердцем, вновь станет полем
боя для нации и сгинет в пламени славы.
Плеск и лай на реке неожиданно прекратились, и Ройс вновь устремил туда
взгляд. Ни пес, ни девушка не утонули. Пес валялся в грязи, Аннабель
привязывала свои ботинки к луке седла. Она взяла Бесс под уздцы, и все трое
двинулись вдоль берега. Глядя на эту картину, Ройс не сдержал улыбки.
Жаль, что он не слышал голоса девушки, ее беседы с двумя четвероногими
друзьями. Пройдя немного вперед, Аннабель поворачивала обратно, покачивая
головой и размахивая руками. Ройс готов был поклясться, что Бесс кивала в
ответ, в то время как глупый пес носился вокруг девушки. В жизни слишком
мало безобидных удовольствий, поэтому Ройс сидел в своем укрытии еще
некоторое время и наблюдал эту идиллическую картину.
Аннабель вышла на залитый солнцем луг и остановилась. Словно экзотичная
черная бабочка, она вошла в заросли жонкиля и уже распустившихся
колокольчиков. Девушка нарвала букет и побрела по лугу к тому месту, где ее
ждала лошадь. Она воткнула несколько цветков в упряжь лошади. Затем
наклонилась, воткнула цветы в ошейник пса и отошла, словно оценивая свою
работу. Оставшиеся цветы Аннабель прикрепила к волосам.
Она повернулась так, что Ройс смог увидеть ее профиле со слегка вздернутым
вверх подбородком и тонкой шеей. Девушка смотрела куда-то вдаль. И на Ройса
снизошло неведомое ему доселе умиротворение. Он обрел новую веру — веру,
основанную на ее происхождении и родословной, и неожиданно понял, что
поступил правильно. Владелица поместья из нее никакая, так же как из него
плантатор.
Она родилась на этой земле, сохранит ее в грядущей войне и передаст другому
поколению. Она научит своих детей любить эту землю и заботиться о ней. Род
продолжится благодаря ей, а не ему.
Девушка опустилась на землю, и солнце позолотило ее длинные волосы. Дворняга
устроилась рядом, положив голову ей на колени. Девушка поглаживала
пропахшего тиной пса, в то время как ее взгляд был устремлен вдаль. Ройс
развернул коня и, пришпорив его, поскакал в поместье. Он уезжал от лесной
нимфы и ее подопечных с легкостью в душе, какой уже давно не ощущал.
Глава 3
Ройс остановился перед кузницей, спешился, привязав коня к колышку рядом с
дверью, и вошел в маленькое кирпичное сооружение, В нос ударил кисловатый
запах раскаленного металла и пота.
Кларенс кивком поприветствовал Ройса, продолжая работать На его скулах играл
солнечный луч. Кларенс резко перевернул клещи с зажатым в них железным
прутом над огнем, и оба они — Ройс и Кларенс — наблюдали, как он
превращается из тускло-красного в ярко-желтый.
Ройс прошел вперед и присел на верстак рядом с кузнечным горном. Ему
нравилось смотреть, как работает кузнец. Кларенс был настоящим мастером
своего дела.
— Ты нашел время, чтобы надеть новые подковы на Аякса, пока меня не
было?
— Подковал этого чистокровного, чтобы ты мог взять его с собой на
войну. — Кларенс, прищурившись, смотрел сквозь тусклый дым,
выбивающийся из горна. — Но этим только испортишь хорошего коня.
— Это так ты разговариваешь со своим господином?
— А ты разве не слышал? Мистер Линкольн собирается освободить всех нас,
никчемных рабов.
— И отправить в Африку. Думаешь, тебе понравится Африка?
Кларенс усмехнулся, и Ройс попытался ответить ему тем же, но его лицо словно
окаменело. Противоречивые эмоции наполнили его грудь — гнев и стыд,
раздражение и что-то еще более глубокое — родство, о котором оба не говорили
вслух, но молча признавали.
Из кузнечных мехов со свистом вырвался воздух, подбросив вверх искры,
которые начали лениво опускаться вниз. Кларенс каким-то образом умудрялся
посвистывать и улыбаться одновременно. Даже с открытой настежь дверью в
маленьком помещении было невыносимо жарко.
Ройс снял шляпу и положил на верстак рядом с собой.
— Ты улыбаешься как идиот, потому что мистер Линкольн собирается
заставить тебя платить в будущем за обед или по какой-то другой причине?
Кларенс оторвался от работы. Пот капал с его блестящих волос и ручейками
стекал по щекам.
— Мы с мисс Пэтси собираемся пожениться в будущее воскресенье.
Ройс на минуту задумался.
— В
Излучине
нет никого по имени Пэтси.
— Нет. Мисс Пэтси принадлежит Джонсону.
Ройс вскочил на ноги.
— Господи, Кларенс! Ты не мог найти женщину в каком-нибудь более
приличном месте? Ведь это сторожа Джонсона забили твоего отца до смерти.
Кларенс вынул из огня раскаленный добела железный прут и положил на
наковальню.
— Мы собираемся пожениться, — сказал он упрямо и твердо. — По
нашим обычаям — в это воскресенье, а повенчаемся, как положено, когда все
изменится.
Ройс изучал лицо Кларенса, но ничего нельзя было разглядеть под маской,
которую тот вдруг надел на себя. Ройс видел лишь пот на бровях негра от
тяжелой работы и гордо поднятый подбородок. Внезапно жара в кузнице
показалась еще более непереносимой.
— Джонсон не продаст ее, если ты на это рассчитываешь.
Кларенс положил молот на наковальню и посмотрел вверх.
— Джонсон не возьмет денег, но ему просто не терпится заполучить этого
коня.
Ройс вытащил из кармана платок и принялся вытирать лицо. Затем понял, что
платок перепачкан засохшей грязью, и сунул его обратно в карман.
— Какого коня?
— Юпитера.
— Юпитер норовист.
— Это точно.
Кларенс просил лишь о возможности жить бок о бок со своей женщиной, чтобы
защищать ее. Это было привилегией свободного мужчины. Молот со звоном
опускался на наковальню, и каждый его удар с болью и грустью отдавался в
душе Ройса, смотревшего, как Кларенс кует подкову.
У Пейтона в
Излучине
были рабы. И всем им, черным и белым, богатым и
бедным, придется пройти через все круги ада, прежде чем будет решена эта
проблема.
— Я попробую, — сказал Ройс.
Кларенс выпрямился. Ройс смотрел в его гордое лицо, блестевшее от пота, в
ясные карие глаза, печальные, мудрые и надменные одновременно. Кларенс
кивнул. Ройс взял с верстака свою шляпу.
Кларенс произнес:
— Молодой Боганнон хочет быть хорошим кузнецом, и мы показали ему, как
ковать железо, как ты и просил. Клем говорит, что у него задатки плантатора.
— Ты должен будешь научить его, Кларенс, ты и другие.
Мужчины смотрели друг на друга — самоучка негр с выступающими, покрытыми
потом мускулами, блестящими в тусклом свете, и худощавый аристократ-бунтарь
с лицом хищника, который выучил своего раба читать и писать.
— Мы сами о себе позаботимся, — произнес Кларенс и повернулся к
огню.
Ройс уже почти дошел до двери, когда Кларенс окликнул его:
— Ваша никчемная лошадь подкована.
— Спасибо, — шепотом ответил Ройс.
Но Кларенсу не нужно было этого слышать. Ройс не сомневался, что Кларенс в
этом уверен.
Ройс передал коня груму, который повел его в небольшую конюшню, а сам
направился к главному зданию, где содержались знаменитые чистокровные
жеребцы
Излучины
. На полпути он остановился перед просторной конюшней.
Здоровенный конь в шестнадцать ладоней ростом свесил голову над воротами.
— Кларенс прав, — сказал Ройс. — Ты бесполезный кусок мяса.
— Уже вернулся? — донесся голос из глубины стойла.
— Вернулся. — Ройс потрепал коня по морде и направился туда,
откуда раздавался голос.
Он миновал несколько стойл и остановился, облокотившись о ворота. Внутри
Гордон и Бо чистили гнедого скакуна Гордона.
Гордон посмотрел на брата.
— Мы думали, тебя не будет еще два дня, — сказал он. — Есть
новости?
— Пока нет, — ответил Ройс. — Похоже, Ричмонд и Вашингтон
ждут развития событий в форте Самтер.
Тень набежала на лицо Гордона. Ройс жизнь был готов отдать, чтобы уберечь
брата от войны. Но в соответствии с кодексом чести Гордон должен был
сражаться на войне, в которую не верил, а Ройс — позволить ему это.
— Ты, случайно, не встретил Энни? — спросил Бо. — Я сказал
дяде Пейтону, чтобы он не беспокоился, потому что она сама может о себе
позаботиться. Но он все равно беспокоится.
Ройс удивленно вскинул бровь:
— Дядя Пейтон?
— Ну, мы теперь вроде как семья. И он очень счастлив.
Мальчик равнодушно пожал плечами, но Ройс догадался, что Бо тоже счастлив.
Ройс подавил вздох. Должно быть, простодушие было фамильной чертой
Холстонов.
— Я видел ее, — ответил Ройс. — У реки с какой-то дворнягой.
Оба были с головы до ног перепачканы грязью.
— Черт! — ругнулся Бо, энергично тряхнув головой.
Встретившись взглядом с Гордоном, Ройс с трудом подавил смех.
— Что за выражения, сынок? — спросил он.
— Ты же сам сказал, что я должен больше общаться с рабами и поучиться у
них вести хозяйство. — Бо снова пожал плечами. — Вот я и учусь.
— Вести хозяйство, а не ругаться, как грязные матросы в порту.
В это время раздался голос Гордона, стоявшего по другую сторону коня.
— Будь поблизости, Бо, — сказал Гордон. — Тогда узнаешь много
новых слов у Ройса Кинкейда. — Русая голова Гордона снова показалась
из-за лошади, но Ройс сделал вид, будто не замечает ухмылки на лице
брата. — И все же что заставило тебя выругаться? — продолжал
Гордон. — То, что сестра украла твою собаку?
— Вот так повезло! Теперь всю вторую половину дня мне придется провести
за чтением...
Бо стал пятиться от лошади, пока не уперся спиной в дубовую стену стойла. Он
сполз по ней, уселся на солому и, положив большие не по возрасту руки на
колени, опустил голову. Весь его вид говорил о том, что он пребывает в
крайнем унынии.
— Я тебя не понимаю, — удивился Гордон.
— Тут и понимать нечего! Она злится на себя, а потом я узнаю, что
должен читать Шекспира, если она не слишком сильно злится, Гомера, если
злится немного сильнее, и — Господи, помоги мне — Платона, если она вне
себя.
Ройс давился от смеха, глядя на нескладного подростка. Кроме того, его
необычайно развеселило весьма интригующее замечание, которое он случайно
услышал. Постаравшись скрыть свою заинтересованность, он ждал дальнейших
расспросов Гордона. И брат не разочаровал его.
— Продолжай, Бо, может, я помогу тебе разгадать тайну, но ты должен мне
помочь.
— Ты же знаешь ее. — Бо зарылся пальцами в свои соломенные волосы
и вздохнул. — У нее на одном плече сидит бес, на другом — ангел. Если
бес ей нашепчет, она не в себе, если ангел — вспоминает маму. — Бо
перешел на фальцет и покачал головой.
Ройс едва не взорвался от распиравшего его смеха.
— А потом заставляет меня читать — показать ангелу, что она настоящая
леди и растит настоящего джентльмена. — Бо округлил глаза и снова
чертыхнулся.
— И на что тянет грязь на ее платье? На Шекспира или Гомера? —
спросил Гордон, сотрясаясь всем телом от беззвучного смеха.
— А это смотря какое платье на ней надето. — Бо бросил на Ройса
умоляющий взгляд. — Скажи, что не одно из траурных.
— Мне жаль, сынок. Но боюсь, тебя ожидает Гомер, — ответил Ройс.
Бо закрыл глаза и принялся молить небеса о пощаде.
&md
...Закладка в соц.сетях
