Жанр: Любовные романы
Валентина
...; К русским? Но здесь нет русских!
— Здесь князь Адам Чарторицкий со своей свитой — еще одна возможность.
Александра внезапно остановилась на пути к двери.
— Конечно! Сначала мне следовало обратиться туда. Не ожидайте от меня
благодарности!
Майор низко поклонился.
— Мадам, я не жду от вас ничего.
— Замечательно, — едко ответила она. — Тогда у вас не будет
разочарований, как у меня.
Она опустила вуаль и вышла, хлопнув при этом дверью с такой силой, что
зазвенели стекла в окнах.
Он пошел следом за ней и, открыв дверь, крикнул:
— Фаншон!
— Майор? — Тут же появился лейтенант. Он не осмелился спросить,
что же случилось; его начальник с трудом сдерживал себя.
— Наблюдайте за этой женщиной — днем и ночью.
— Да, месье, — ответил лейтенант. — Будут еще приказания?
— Нет, — ответил Де Ламбаль. — Пока нет. Это для ее
собственной безопасности. И я приказываю, чтобы ей не досаждали. Никто!
Он вернулся в кабинет и спокойно прикрыл за собой дверь, содрогаясь при
воспоминании о том ужасном хлопанье. Все оставшееся утро он был занят тем,
что изучал документы графини Валентины Груновской.
— Я надеюсь, вы понимаете, графиня, что вам некого винить, кроме себя?
Потоцкий не желал показывать, как его злило поведение узницы; он был холоден
и сдержан, упрекая ее в предательстве своей страны и неверности мужу.
Неделя, проведенная в тюрьме, не ослабила ее сопротивление. Она наблюдала за
графом с величайшим безразличием, даже не потрудившись ответить ни на одно
из его обвинений. Ее содержали не в подземной темнице; Потоцкий отказал ее
мужу в этом и распорядился, чтобы ее поместили в маленькую комнату на
верхнем этаже. Валентину неплохо кормили, разрешили носить собственные вещи
и никто не обращался с ней дурно. Потоцкий был осторожным человеком и не
желал, чтобы его обвиняли в жестоком обращении с женщиной, в том случае,
если что-то станет известно или ей удастся освободиться.
— Должен заметить, — говорил граф пленнице, — что вы
совершенно неисправимы.
— Не понимаю, что вы ожидаете от меня, — ответила
Валентина. — Вы обвиняете меня в неверности и измене. Я отрицаю и то, и
другое. Если я предстану перед судом, то буду отвечать на его вопросы. Но
мне непонятно, почему я должна оправдываться перед вами. Вы мой враг.
Она села, полуотвернувшись от него. С тех пор как она находилась в тюрьме,
она сильно ослабла. Тюремный врач перевязал ее запястья, на которых
останутся шрамы; в основном она спала день и ночь. Потоцкий был ее
единственным визитером, и она благодарила Бога, что не появлялся ее муж. Он
привез ее в эту тюрьму и швырнул на пол к ногам начальника. Когда он
услышал, что ее не собираются бросить в темницу, то пришел в ярость, но
власти были непреклонны. Ее увели, но она еще долго слышала его крики,
которые неслись ей вслед. Но этим все и кончилось.
Валентина взглянула через плечо на человека, который бывал ее гостем,
целовал ей руку и называл в тот вечер в Данциге патриоткой, когда она
согласилась стать шпионкой. Сейчас лицо Потоцкого не выражало ничего, кроме
враждебности; она не оправдала его надежд, и он не мог простить ей этого.
Если бы он мог, он наказал бы ее смертью, поскольку считал, что именно этого
она и заслуживает. Не было ни жалости, ни понимания того, что человеческая
любовь дала ей смелость восстать против того, что он и Теодор хотели
заставить ее делать. Если бы он знал, что сделал ее муж, когда она
отказалась спать с Мюратом, то был бы с ним вполне солидарен.
— Пожалуйста, уходите, — холодно сказала она. — Я устала. Я
уже говорила вам. Я отвечу перед трибуналом. А вам ничего говорить не буду.
Граф пристально смотрел на нее несколько мгновений, затем повернулся и
постучал по двери.
— Стража! Отоприте, позвольте мне выйти! — Он задержался в дверях
и сказал: — Не воображайте, что ваши французские друзья помогут вам
спастись. Последние новости из России говорят о том, что они отступают. Они
потеряли три четверти своего войска: без сомнения, ваш любовник мертв,
графиня. Так что скоро вы соединитесь!
— Надеюсь на это, — спокойно ответила Валентина. — Я не боюсь
смерти, граф Потоцкий, да и ничего другого, что вы можете сделать со мной.
Поспешное отступление...
— Она присела на низкую кровать и закрыла лицо
руками; они были холодны и дрожали. —
Они потеряли три четверти своих
людей. Ваш любовник мертв
. — Это сообщение было хуже пыток, она
представляла, как Де Шавель лежит мертвый или медленно умирает от ран где-
нибудь в ужасной российской глуши, откуда французская армия стремится уйти
раньше, чем начнется зима. Стоял поздний октябрь; она знала, что за условия
могут быть зимой в этой стране. Снега России были частью европейской
легенды, они были так глубоки и так ужасно холодны. Ничто не могло выжить в
таких условиях, не будучи защищенным. Русские строили свои дома с расчетом
на зиму, тепло одевались, путешествовали лишь на короткие расстояния. И вот
сейчас армия Наполеона находилась почти в центре страны без надлежащей
защиты. Валентина опустилась на колени и стала молиться. Она никогда не
выйдет живой из этой тюрьмы, не осталось никакой надежды на спасение, у
французов уже не было прежней власти. Она умрет и никогда больше не увидит
человека, которого любит, она умрет, не узнав никогда, что случилось с ним.
Ее молитвы были не о ней самой, с ней было все кончено. Она молилась о Де
Шавеле, о живом или мертвом, каким бы он ни был.
Князь Адам Чарторицкий был красивым мужчиной; он никогда не терял
романтического ореола, благодаря которому имел успех у женщин с юности, и
идеализма, который притягивал к нему польских патриотов вопреки обещаниям
Наполеона. С юности он был близким другом царя Александра, любил его и питал
к нему исключительное чувство дружбы, что возможно между двумя
гетеросексуальными мужчинами; он также угодил Александру, уведя его жену от
нездоровой привязанности одной из придворных дам, поскольку тот боялся
скандала. Правда, Адам преуспел в этом деле слишком хорошо; несчастная
царица влюбилась в него, да и он в нее тоже.
Впервые Адам разочаровался в друге, когда тот заставил их прекратить
существование общества, группы либералов, которые провозглашали свободу и
равенство всех абсолютных самодержцев на земле.
Но Адам нашел извинения; ему пришлось найти их, поскольку привязанность царя
была его единственной надеждой сохранить свободу и единство своей угнетенной
страны. Польша и ее суверенитет были единственной страстью в его жизни,
которая руководила всеми его помыслами и действиями.
Он оставался тверд в своем доверии, отвергая попытки французского императора
поддержать русских в Польше. У него было много приверженцев, которые
считали, что в европейском конфликте Польша должна принять сторону царя
Александра, и отвергали Францию; они придавали особое значение личной дружбе
Адама Чарторицкого с царем Александром и верили, что он исправит
политическую несправедливость в отношении Польши. В первой половине 1812
года на группировку Чарторицкого не обращали внимания, но теперь, поскольку
французское влияние контролировалось Россией, к нему пытались приблизиться
многие влиятельные люди, а агенты царя настаивали на политическом альянсе за
счет Франции. Краков посещали многие важные люди, поскольку там находился
князь.
Александре была дана аудиенция через день после ее приезда из-за ее фамилии.
Он выслушал ее со спокойным вниманием; когда она закончила, то была уверена,
что он на ее стороне, тронутый любовным безрассудством ее сестры.
— Они убьют ее, ваше высочество, — сказала она. — Возможно,
она уже мертва. Я и сама скрываюсь, иначе меня тоже схватят. Как я вам уже
говорила, французы не сделают ничего, чтобы выполнить гарантии, данные Де
Шавелем. — Она подумала об этом бесчувственном Де Ламбале и
нахмурилась. — Вы моя последняя надежда. Я умоляю вас, сделайте что-
нибудь, чтобы помочь ей!
Князь помолчал немного перед тем, как ответить, поскольку просительница была
наполовину русская и являлась представительницей одной из самых влиятельных
и прославленных русских фамилий. История тронула его, хотя и была
профранцузской. Она, должно быть, замечательная женщина, эта Валентина
Груновская, если рискует своей жизнью ради любви. Он чувствовал отчаяние
женщины, которая была перед ним; несмотря на ее резкие манеры, она явно
страдала. Она ждала, и ее сильные руки наездницы теребили перчатки, которые,
казалось, разорвутся.
— Я думаю, что есть выход, — произнес он в конце концов. — Я
могу представить это парламенту как антирусское действие, которое направлено
на то, чтобы оскорбить царя. Вы Суворова, княжна, если вам или вашей сестре
будет причинен вред, я могу пригрозить им личной местью царя. Думаю, они
освободят вашу сестру. Но новости из России плохи — плохи для Франции, по
крайней мере. Если мы не вызволим вашу сестру до того, как поступят сведения
из России о судьбе Наполена, — они немедленно расправятся с ней без
всякого страха перед репрессиями французов.
— А какие новости? — поинтересовалась Александра.
— Наступила зима, — ответил Адам Чарторицкий, — у французов
нет убежища — Москва была сожжена без их ведома, им приходится отступать —
да вы, возможно, все это знаете? — спросил он.
— Я знакома с этими слухами.
— Это все правда, — продолжал он. — Они погибнут — все. Снег
пошел две недели назад. Бог знает, выживет ли хоть кто-нибудь из них.
— Тогда он, возможно, умер, — сказала она, — этот полковник
Де Шавель.
— Почти наверняка, — подтвердил князь. — Я скоро буду в
Варшаве, чтобы передать эти новости членам парламента. Но я дам вам письмо к
графу Потоцкому. Оно обеспечит вам неприкосновенность и уведомит его о том,
что следует немедленно освободить вашу сестру. Я уверен, что он подчинится.
Через несколько месяцев армия царя войдет в Польшу, преследуя Наполеона. Он
не осмелится причинить зло личному агенту царя. Я сделаю так, чтобы ему это
было ясно.
— Спасибо, — воскликнула Александра. — Благодарю вас от всего
сердца. Я никогда не смогу отплатить вам.
— Я лишь надеюсь, что еще не слишком поздно, — заметил он, —
спасать вашу сестру, княжна, так же, как и вас.
Часом позже она уже была на пути в столицу с письмом Чарторицкого.
В маленькой пустой комнате за длинным столом сидели десять человек. На
стенах с двух сторон были зажжены свечи; они коптили, и в комнате сильно
пахло свечным салом.
Валентина вошла в сопровождении двух польских офицеров, один из которых
поставил для нее деревянный стул. На мгновение она остановилась, чтобы
вглядеться в лица судей; трех из них она узнала как друзей своего мужа,
четвертым был сам Потоцкий. Она села, расправив юбки, и устремила взгляд в
точку поверх их голов.
Леджинский, отставной генерал с пушистыми белыми усами и яркими голубыми
глазами, встал, и процедура началась. Он читал бумагу, которая была перед
ним.
— Графиня Валентина Груновская, жена графа Теодора Груновского,
пользуясь полномочиями, которыми меня наделил парламент Великого Герцогства
Варшавы под властью нашего соверена, его величества короля Саксонии, я
провозглашаю созыв суда для рассмотрения дела об измене. Я также
провозглашаю то, что этот суд облечен властью вынести вам приговор, который
обжалованию не подлежит. — Он взглянул на нее; графиня даже не смотрела
на него. Было непонятно, слышала ли она хоть слово.
— Вас судят, мадам, — пролаял он, — думаю, что вам следует
обратить внимание! Вы обвиняетесь в предательстве, вы ознакомили французские
власти с внутренними польскими секретами, вы приняли их официальную защиту
против собственного правительства и против власти вашего мужа. Вам есть что
сказать?
Валентина встала. Она была бледна и сдержанна и начала говорить таким
решительным ясным голосом, что удивила своих судей.
— Вы сказали, что я обвиняюсь в измене. Разве является изменой отказ
заниматься проституцией с маршалом Мюратом? Я согласилась шпионить в
интересах моей страны, но не стать проституткой. Меня об этом не
предупреждали, иначе я сразу же отказалась бы. Вы, граф Потоцкий, знаете,
что мой муж никогда не говорил мне, какова истинная природа услуг, которых
от меня требовали. Вы не можете отрицать этого!
— Я не обязан ничего объяснять, — холодно ответил граф. —
Здесь суд над вами. Вы, похоже, забыли об этом. Вы говорите, что не знали,
что от вас требуется любовная связь с Мюратом. Вы утверждаете, что
отказались стать проституткой, хотя дамы более высокого происхождения, чем
вы, шли на компромисс со своими чувствами, думая не о себе, а о своей
страдающей нации! Вы претендуете на добродетель, я правильно вас понял?
— Я претендую на порядочность, — терпеливо ответила
Валентина. — Меня заставляли согласиться с тем, что я считаю постыдным.
Я верила в наш альянс с Францией и не знала, что необходимо шпионить за
нашими друзьями. Но я согласилась на это по причинам, о которых вы говорили
выше. Потом я услышала правду. Когда я отказалась, мой муж избил меня и
пригрозил, что убьет мою сестру. Я притворилась, что готова подчиниться.
Когда свидание мне было назначено, я пошла туда, господа, со следами
убеждения моего мужа на спине. Остальное вы знаете. Ваш план был давно
известен; офицер Французской Разведки, полковник Де Шавель, ожидал меня
вместо Мюрата. Я призналась ему во всем, и, опасаясь мести моего мужа,
приняла его защиту и уехала к сестре в Чартац. Если это
предательство, — она обвела всех взглядом, — тогда я виновна.
Потоцкий перекладывал перед собой какие-то бумаги; этим он нарушил тишину.
Он заговорил тем же ничего не выражающим голосом, каким обвинял ее впервые.
— Вы отказались стать любовницей Мюрата, чтобы помочь Польше, —
сказал он, — вы говорите, что вы слишком добродетельны. Каким же
образом вы заменили маршала французским полицейским? Или в этом случае вы
оправдываете измену, потому что на нее вы пошли ради себя, а не ради своей
страны?
Валентина покраснела от злости.
— Я никогда не была любовницей полковника Де Шавеля, — произнесла
она. — Между нами ничего не произошло.
— Почему вы уехали из Чартаца? — спросил Феликс Бодц, юрист,
которого она встречала раз или два в Данциге.
Она поняла, куда может привести ее этот вопрос, и секунду колебалась. Потом
четко ответила:
— Я уехала, чтобы узнать, что случилось с полковником Де Шавелем.
— Вы знали, что вас могут схватить, если вы вернетесь в Варшаву, вы
знали, что ваш муж разыскивает вас? Но вы все равно решили рискнуть. Для
человека, который не был вашим любовником?
— Да.
— Почему для вас было так важно узнать об этом французском полковнике?
— Потому что я люблю его, я боялась, что он ранен или убит.
— Вы любите его, — повторил Бодц, — но вы не были его
любовницей?
— Нет, — ответила Валентина, — не была. Я сказала, что люблю
его. Это правда. И буду любить его до конца моих дней. Я не говорила, что он
любит меня. — Впервые ее голос дрогнул.
— Для человека, который вас не любит и не был вашим любовником, он
приложил массу усилий, чтобы похитить вас, угрожал вашему мужу и обеспечил
вам защиту государства, — заметил адвокат. Он кивнул, чтобы показать,
что надо закончить беседу с заключенной. Потоцкий улыбнулся.
— Почему вы сочли необходимым признаться, что мы старались внедрить
шпиона во французские круги? — спросил он. — Разве вы не могли
убедить этого полковника освободить вас, не компрометируя правительство и не
предавая интересов страны?
— Нет, — ответила она, — я уже говорила вам, что он все знал.
Весь ваш план был известен; они знали, что именно меня выбрали для того,
чтобы соблазнить Мюрата. Мне не пришлось выдавать ни ему, ни кому-либо
другому никаких секретов.
— Почему вы позволили ему похитить вас? Разве вы не думали о том, что
обязаны вернуться к своему мужу и предупредить его, что план провалился?
— Я боялась за жизнь моей сестры, — сказала Валентина. Она не
собиралась бороться с ними, но ей пришлось сделать это, защищая себя от
людей, которые ее уже приговорили до того, как она предстала перед судом.
— А не за свою собственную жизнь? — Бодц пронзительно взглянул на
нее.
— Нет, — возразила Валентина, — я не боюсь за нее теперь. В
данный момент я предпочла бы умереть, но не возвращаться к мужу и страдать
от его жестокости.
— Мне кажется, — заметил генерал, — что вы пытаетесь сделать
обвиняемым вашего мужа, мадам. Тяжело же нам придется, если все наши жены
будут брать с вас пример.
— Тяжело придется Польше, если все наши женщины будут следовать своим
интересам и предательству, графиня, — сказал Потоцкий. — Я думаю,
мы услышали все, что было необходимо. Вам есть что сказать?
— Нет. — Валентина села. — Мне и так все ясно. Вы можете
вынести заранее известный вам приговор и покончить с этим.
— Господа, нам необходимо время для обдумывания? — Потоцкий
огляделся. Судьи один за другим качали головами.
— Мы согласны, — произнес адвокат.
— Ваш приговор? — спросил Потоцкий.
— Виновна. — Это слово было сказано девять раз, затем он сам
повторил его, не отрывая глаз от лица Валентины.
— Смерть через повешение! Уведите заключенную!
— Можно узнать, зачем меня привезли сюда?
Де Ламбаль и раньше видел разъяренных женщин, и на него все это не
производило никакого впечатления. Но он никогда не встречал такого
олицетворения ярости, как у княжны Александры Суворовой, когда она предстала
перед ним в его кабинете. Офицер, который задержал ее после ее возвращения
из Кракова, доложил, что любая битва могла показаться проще этого.
— Я лучше встречусь с австрийцами при Ваграме, чем еще раз возьму под
охрану эту женщину! — Побледневший лейтенант сделал это признание лишь
несколько минут назад, и майор Де Ламбаль обидел его своим смехом. Но теперь
ему самому было не до смеха.
Она стояла перед его письменным столом с бледным от ярости лицом со
сверкающими глазами. Княжна начала их встречу с того, что осыпала его
непристойной бранью. Он был убежден, что сейчас она начнет крушить мебель, и
потому решил ответить на первый же вопрос, который она задаст ему.
— Вы были привезены сюда по моему приказу для вашей же собственной
безопасности. Почему бы вам не прекратить ругаться, княжна, и не присесть?
— Вы арестовали меня, — закричала она. — Вы отказались помочь
мне, а затем послали своих солдат схватить меня, когда я вернулась! Вы
низкий, грязный...
Майор закрыл уши руками и подождал, когда она замолчит.
— Вы были в Кракове и виделись с Чарторицким, не правда ли? —
внезапно выкрикнул он.
Она ответила ему в том же тоне: — Да! А вам какое дело? Он не является
другом Франции!
— Он предложил вам помощь, не так ли?
— Чарторицкий не просто предложил, он сделал больше! Он написал
Потоцкому, требуя освобождения моей сестры. Он угрожал парламенту местью
царя, если с нами что-нибудь случится. Это не то что обещания французов! Ха!
— Они не так бесполезны, как вы предполагаете, — возразил Де
Ламбаль. — Вашей сестре была оказана наша поддержка. Я пытался
объяснить вам, каким образом обстоятельства сложились так, что это оказалось
возможным, особенно если учесть тот факт, что она нарушила важное правило:
тихо оставаться в вашем имении. Вы должны помнить об этом! Вам не следует
забывать, что я посоветовал вам обратиться к Чарторицкому, и это был хороший
совет.
— Почему же вы меня задержали? — потребовала ответа
Александра. — Разве вы не понимаете, что сейчас дорога каждая секунда —
мне нужно как можно скорее добраться до сестры?
— В этом все и дело, — ответил майор. — Когда вы повезете
письмо к Потоцкому, вам будет необходим французский эскорт, лишь в этом
случае вы благополучно заберете сестру из Любинской тюрьмы. Одна женщина,
хоть и очень грозная, — он улыбнулся, — значит все-таки меньше,
чем полдюжины мужчин и низкий, грязный, незаконнорожденный майор. Через час
мы выедем к графу Потоцкому. До того времени, княжна, вам придется подождать
за дверью и постарайтесь не оскорблять моих людей, которые будут ждать
вместе с вами. К несчастью, я не могу сказать прощайте, лишь au revoir!
Фаншон! Идите!
Лейтенант последовал приказу и вышел. Он очень уважал своего майора. Если бы
он его не так боялся, то можно было бы сказать, что он к нему привязан. Не
делом лейтенанта было вникать, по каким причинам он должен беспокоиться об
этой русской мегере. Она пугала молодого человека, который любил женщин
нежных и беспомощных, он воображал, что и майор должен чувствовать то же
самое. Тем не менее в отношении майора он заметил нечто большее, чем простое
выполнение обязанностей. Это было странно, но майор был вообще необычным
человеком. Фаншон быстро прошел мимо княжны в коридоре и покачал головой.
Очень странный человек, этот майор. Такой же, как и необычная русская
женщина. Он занял свое место в маленьком эскорте, который отправлялся к дому
графа Потоцкого, стараясь не смотреть ни на одного из них.
— Это очень интересно. — Потоцкий оторвался от письма, которое ему
передала Александра, и перевел взгляд с нее на майора Де Ламбаля с
неприятной улыбкой. — Просто удивительно, как много джентльменов
принимают участие в судьбе вашей сестры, княжна. Она очень красивая и
талантливая женщина, но так быстро переметнуться из французского в русский
лагерь — просто невероятно!
— Следует заметить, что ее захват еще более невероятен, граф, —
отрывисто проговорил Де Ламбаль. — Она французская protegee; а если она
еще и русская protegee, тогда вам следует особенно осторожно обращаться с
ней. Мы желаем, чтобы вы немедленно отдали приказ освободить ее!
Граф кивнул; легкая улыбка все еще оставалась на его губах, но внезапно
Александра почувствовала себя больной от страха.
— Безусловно, я отдам приказ, — сказал он наконец. — Я сделаю
это письменно; копию пошлю князю Чарторицкому. Но должен предупредить вас,
что может быть уже слишком поздно. Два дня назад над графиней состоялся суд,
и она была приговорена к повешению как предательница. Приговор должен был
быть приведен в исполнение этим утром. Как жаль, — он переводил взгляд
с майора на Александру, — что вы так задержались. Вам нужен стул,
княжна Суворова? Вы так побледнели...
— Она мертва, — произнесла Александра и зарыдала. — Этим
утром. Они повесили ее, Господи, возможно ли это, они повесили мою сестру...
— Она закрыла лицо руками, судорожно всхлипывая. Де Ламбаль обнял ее, но она
оттолкнула его руку. — Оставьте меня одну, оставьте меня одну! Она
умерла, и я ничего не смогла сделать!
— Вы сделали все возможное, — заметил он. — Они будут
наказаны, в этом вы можете не сомневаться! Вот так, вытрите глаза. — Он
достал свой носовой платок, а она стояла в его объятиях, уткнувшись лицом
ему в плечо.
— Вы ничего не сможете им сделать, — сказала она в конце
концов. — Ваш император побежден, Чарторицкий сказал мне это.
— Знаю, — согласился Де Ламбаль. — Я вчера получил это
известие. Но сейчас мы уже в тюрьме; подождите меня здесь. Я пойду с этим
документом и потребую выдать нам ее тело. — В его руке был
...Закладка в соц.сетях
