Жанр: Любовные романы
Валентина
...змученные французы
были фактически лишены сна. Отставших или отбившихся солдат находили с
перерезанным горлом, часовые выходили на дежурство по двое или по трое,
опасаясь кинжальных набегов русских отрядов, которые наносили удары и тут же
скрывались, прежде чем французы успевали открыть огонь.
Не было ни одного серьезного, хорошо подготовленного сражения, в которых так
преуспели французы, у них не было возможности излить свое раздражение и
злость на постоянно отступающего противника, и отсутствие настоящих боевых
действий сказывалось на дисциплине. Из полумиллиона человек, переправившихся
через Неман в тот жаркий день два месяца назад, лишь сто восемьдесят тысяч
сейчас были в состоянии воевать.
Остальные умерли от болезней, были убиты партизанами или же погибли под
Смоленском. Там русские войска опять отступили с огромными потерями после
кровавой схватки, прежде чем Наполеон смог нанести им сокрушительный удар.
Тысячи солдат дезертировали, но их вылавливали и убивали русские.
Но все же в сердце французской армии сохранились отборные войска. Император
держал их в резерве во время сражения под Смоленском.
На рассвете с русских позиций раздались звуки сигнальных труб, возвещавших о
начале, наступления со стороны французов, и первые шеренги французских войск
двинулись по неровному полю к небольшим редутам, основные же силы
сосредоточились против наиболее укрепленного редута в центре поля. В день
боя над полем бушевал сильнейший ветер.
Де Шавель в то утро вывел свои войска против главного укрепления, его
штурмом руководил маршал Ней, один из лучших офицеров, под началом которых
приходилось служить Де Щавелю. Это был человек с трудным и вспыльчивым
характером. Сын бочара из Эльзаса, чья крепкая коренастая фигура и
квадратное лицо с грубыми чертами выдавали крестьянское происхождение, по
характеру был человеком действия, тевтонское начало которого странным
образом сочеталось с французским темпераментом. Он с радостью выполнял любое
приказание, каким бы сложным оно ни было, в бою был смел до безрассудства,
за ним солдаты шли в огонь и в воду. Но переживая по поводу своего
происхождения, он всюду подозревал неуважение или насмешку, а также не
отличался особым политическим чутьем.
Де Шавель восхищался им и хорошо его понимал. Ему больше нравился обидчивый
отважный генерал, чем не менее храбрый Мюрат. Только накануне вечером Мюрат
спросил его, не желал ли бы он вернуться в Данциг к маленькой графине, затем
засмеялся и пошел дальше. Де Шавель редко вспоминал о Валентине, за
исключением тех случаев, когда он чувствовал потребность в женщине, и тогда
перед ним в воображении возникало именно ее лицо и тело. Он бы отдал душу за
то, чтобы держать ее в своих объятиях, но это было просто желание, а не
любовь, для любви в его сердце не осталось места.
Непонятно почему, но шутка Мюрата сильно обидела его. Она неожиданно
напомнила о его жене Лилиан, о том, как накануне крупных сражений он обычно
писал ей длинные письма, полные любви и нежности, как будто она была для
него каким-то талисманом, предохраняющим от гибели в бою. Мюрат когда-то был
ее любовником, возможно, в глубине души он так и не простил его, равно как и
всех остальных, кто пользовался благосклонностью его жены.
Возможно, именно поэтому ему не понравилось замечание о Валентине, и он был
рад, что в этот решающий день он находился под командованием Нея, а не
короля неаполитанского. У него возникло предчувствие, что это его последний
в жизни бой, и он чувствовал себя совершенно спокойно. Он не боялся смерти,
но и не искал ее, как когда-то, и был готов встретить ее спокойно и с
безразличием. Это самое подходящее настроение для любого солдата — спокойное
принятие того, что этот день будет его последним днем. Во время
артподготовки он проверил своих солдат, распил бутылочку вина с майором
Макдональдом. Они сдружились за последнее время и были вместе, когда
получили приказ штурмовать главный редут.
Снова и снова поднимались из окопов солдаты, но яростный огонь русских
отбрасывал их назад, затем противник перешел в контрнаступление. Утром
началась яростная рукопашная схватка, которая продолжалась весь день, пока
наконец французы не прорвали первую линию обороны, затем вторую, третью, и
редут пал. Именно в последние двадцать минут штурма капитан Николаев
выскочил из окопа и бросился на французского офицера, ведущего своих солдат
на штурм последнего укрепления. С мгновение они стояли лицом к лицу, и Де
Шавель с силой опустил руку с саблей, которая вонзилась в живую плоть, но,
налетев на кость, вылетела из его рук.
За мгновение до смерти Николаев успел разрядить свой пистолет прямо в грудь
противнику; Де Шавель увидел красную вспышку и почувствовал дикую боль.
К концу дня был взят редут на левом фланге, и с правого редута русские
отвели свои войска, однако в результате яростной контратаки русские опять
взяли центральный редут. Поздним вечером маршал Ней возглавил последнюю
атаку, и редут был взят.
На израненной земле лежали груды тел, некоторые погружались в вонючую
трясину болот. Тела погибших лежали и в окружающих рощицах, и среди
обгорелых руин Бородино. Поле было усеяно развороченными пушками и трупами
лошадей. Больше всего их оказалось на склонах холма, где располагался
основной редут и сейчас развевался французский флаг. Захват этого бастиона
обошелся французам в чудовищно дорогую цену, самую дорогую за всю войну.
В своем шатре Наполеон сидел склонив голову и мысленно подсчитывая свои
колоссальные потери. Наступили сумерки, скрывая страшную картину сражения, и
в это время по полю начали двигаться санитары и оставшиеся в живых солдаты в
поисках раненых, нередко из жалости убивая тех, кого нельзя уже было спасти.
Майор Макдональд сам, вместе с санитаром обнаружил тело Де Шавеля, на
котором сверху лежал труп пехотинца. Под ним был убитый русский капитан.
Земля пропиталась кровью, и никто из них не стонал и не шевелился.
— Он мертв, месье, — сказал санитар, наклонившись к полковнику и
дотронувшись до его развороченной груди и руки. — В него стреляли с
расстояния не больше фута, а потом еще кто-то нанес ему удар саблей.
— Есть сердцебиение? Нет? — спросил Макдональд.
— Очень слабое, нет смысла вытаскивать его отсюда, — ответил
санитар. — Он уже почти труп. Оставьте его, месье. Я слышу, как вон там
кто-то стонет — можно я пойду туда?
— Да, иди, — сказал майор. Он наклонился и попытался найти хоть
какие-то признаки жизни в неподвижном теле своего полковника. Уже почти
совсем стемнело, и скоро будет невозможно пройти по полю назад, пробираясь
сквозь окровавленные тела.
Повинуясь какому-то импульсу, он поднял Де Шавеля и взвалил его себе на
плечи. Если он и умрет по дороге к лагерю, то это не будет иметь для майора
никакого значения. Ничто не будет иметь для него значения после этого
жуткого дня, когда он потерял стольких друзей и не менее трех четвертей
своих солдат. Но майор не мог допустить, чтобы человек, которого он полюбил
и которым восхищался во время всей этой проклятой кампании, остался гнить
здесь, как дохлая собака, на покрытом грязью поле.
Полевые госпитали были забиты до отказа ранеными и умирающими, и врачи
работали при свете факелов. Звуки и запахи были невыносимы.
Макдональд отнес полковника к ближайшей палатке, и хотя он был закаленным в
боях ветераном и не раз видел страшные последствия сражений, но его чуть не
вывернуло, когда он оказался внутри. Весь земляной пол был покрыт стонущими
и кричащими от боли людьми, стоял тошнотворный, как на скотобойне, запах
крови, среди раненых двигались санитары, пытающиеся перевязать страшные
раны. В дальнем конце два военных хирурга в окровавленных фартуках при
мерцающем свете факелов оперировали за столом, под которым грудой лежали
отрезанные руки, ноги, ладони, как в лавке мясника. К майору подошел
санитар.
— Месье, у нас нет места. Стоит только вынести покойников, как опять
приносят раненых. По-моему он уже готов...
— Скорее хирурга, — крикнул ему Макдональд. — Быстрее, черт
возьми, — заорал он, когда тот попытался ему что-то сказать. — Не
спорь со мной, или я тебе голову оторву! Веди сюда хирурга!
Он осторожно положил полковника у входа в палатку, рядом лежал мертвый
кирасир, и Макдональд вытянул его за ноги наружу и оставил там. Похоронные
команды собирали трупы и сваливали их в мелкие траншеи. Это единственное,
что они могли сделать, физически невозможно было нормально похоронить тысячи
трупов, разбросанных на поле и в лесах.
Он положил Де Шавеля на место кирасира и опустился перед ним на колени,
через минуту к ним подошел хирург, вытирая руки о свой окровавленный фартук.
— Майор, двадцать человек ждут, когда я прооперирую их...
— Осмотрите этого офицера, — сердито произнес Макдональд. —
Мне кажется, сердце еще бьется. Его любит император. Его необходимо спасти!
— В таком случае постараюсь. Но похоже, что он мертв. — Врач
разрезал окровавленный мундир и увидел страшную рану, черную от запекшейся
крови. Он поморщился и склонил голову к левой стороне груди, стараясь
уловить стук сердца. Через секунду он выпрямился и поднял веко на пепельно-
сером лице.
— Ну? — спросил майор.
— Он еще жив, — ответил врач. — Просто невероятно, до чего
выносливо бывает человеческое тело. У него в груди пуля — да и правая рука
мне не нравится — сильный сабельный удар, сейчас трудно сказать, повреждена
ли кость. Необходимо извлечь пулю и прочистить рану. Санитар! Быстрее бинты
и корпию! — Он повернулся к Макдональду. — Боюсь, не сможем
донести его даже до операционного стола, — сказал он. — Он потерял
слишком много крови, и эта пуля застряла где-то рядом с сердцем. Но когда я
закончу с тем, что у меня сейчас на столе, я посмотрю, что можно здесь
сделать. Сообщите, пожалуйста, мне его имя и звание, если он — такая большая
шишка, мне необходимо будет внести данные в список жертв.
— Полковник Де Шавель, Императорская Гвардия, — сказал
майор. — Я вернусь сюда через час.
— Лучше через два. Постараемся сделать все возможное.
Прошло больше двух часов, когда врач послал санитара посмотреть, жив ли еще
полковник, и, к его величайшему удивлению, тот сообщил, что жив и даже
приходит в себя. Они положили его на простой деревянный стол, скользкий и
черный от крови, и сняли с него мундир. У них кончился опий, который они
использовали для обезболивания, а свой скудный запас коньяка хирург
приберегал для тех, кто находился в полном сознании. Де Шавель лежал без
движения, меж зубов ему вставили кожаный ремень, чтобы он не прокусил язык.
Тело и лицо его были серо-пепельного цвета.
Хирург извлек пулю капитана Николаева, что-то бормоча себе под нос, —
она засела действительно лишь в нескольких дюймах от едва бьющегося сердца.
Быстро осмотрев искалеченную правую руку, он обнаружил, что раздроблена
кость. Он слишком хорошо знал, что такое гангрена при подобных ранениях, и
не хотел полагаться на волю случая. Если полковнику и удастся выжить после
ранения в грудь, то он умрет через несколько дней от гангрены.
Хирург отнял руку по самое плечо. Когда среди ночи в госпиталь явился майор,
при нем был приказ, подписанный самим Неем, о переводе полковника Де Шавеля
из полевого госпиталя в расположение штаба, если он еще жив. Когда
Макдональд увидел, что с ним сделали, он от всего сердца пожалел, что не
оставил своего друга умирать на поле боя.
— Так вы абсолютно уверены, что она приезжает в Варшаву? — спросил
граф. Посланец, который привез в Чартац газету, кивнул. Граф уже несколько
недель платил ему за то, чтобы он подробнейшим образом доносил ему обо всем,
что он увидит или услышит в Чартаце, и это последнее сообщение чрезвычайно
его заинтересовало.
— Я слышал, как графиня спорила с сестрой, — рассказывал
посыльный. — Она говорила:
Я поеду в Варшаву, чтобы узнать, что
происходит, — если он погиб, я хочу об этом знать точно. Я просто умру,
если останусь здесь!
— Ага, — воскликнул граф, — а что на это ответила княжна?
— Она очень сердилась, — ответил тот. — И сказала, что если
графиня уедет из имения, то пропадет. В конце концов они поссорились, и я
слышал, как графиня сказала:
Я еду. Мне все равно, что будет со мной. Я еду
в Варшаву, а если понадобится, то я поеду и в Россию, чтобы его найти!
— Прекрасно, — сказал граф. — Молодец. На, возьми. — Он
отсчитал четыре монеты и протянул их посыльному. — А теперь ты должен
сделать следующее — возвращайся в Чартац и поселись где-нибудь поблизости.
Как только услышишь, что графиня собирается в дорогу, сразу же извести меня.
А сам оставайся следить за ее сестрой.
Я поеду в Россию, чтобы его найти
. Значит они все-таки любовники, этот
французский полковник и его жена. Теодор не знал, что такое ревность, он
лишь испытывал бессильную злобу от того, что у него похитили то, что
принадлежит ему и только ему. И еще от того, что его жена настолько влюблена
в того человека, что готова покинуть свое убежище и броситься на его поиски.
Даже в Россию. Это было совершенно дикое решение и совершенно не похоже на
Валентину. Всегда такая спокойная и уравновешенная, даже, когда он избил ее,
она сохраняла самообладание. Его больше всего злило то, что она лишилась его
из-за страсти к французишке. Что же он такого сделал, чтобы пробудить в ней
ответное чувство, страсть, которой так и не удалось вызвать у нее графу? Он
испытывал невыносимое унижение при этой мысли, и лишь поразительная новость,
сообщенная его шпионом, дала ему надежду отомстить за себя.
Она уезжает из Чартаца. Несмотря на сестру, несмотря на данное своему
любовнику обещание, Валентина возвращается в Варшаву. Он улыбнулся про себя
и немедленно отправился в дом графа Потоцкого.
— Я же говорил вам, что надо проявить терпение, — сказал
Потоцкий. — Со временем мы с ней разберемся. Честно говоря, я и не
ожидал, что это время наступит так скоро. Как только она выедет за пределы
своего имения, она в наших руках!
— Предлагаю взять небольшой отряд — человек десять — и арестовать ее
самому, — сказал Теодор. — А затем я отвезу ее к себе во Львов,
где и исполню приговор. Никто ни о чем и не узнает.
Потоцкий сомневался. Он знал, что, если позволить графу увезти свою жену в
отдаленный замок во Львове, то наказание будет намного суровее, чем назначит
любой суд. Он медлил с ответом, думая о том, что будет лучше — позволить ей
бесследно исчезнуть или же подвергнуть себя опасности со стороны французов,
когда им станет известно, что ее выдали мужу. В настоящий момент положение
Франции было неясным — известия из России приходили противоречивые, да и то
с большим опозданием. То и дело возникали слухи о кровопролитных сражениях,
затем сообщали, что убили царя или он просит о мире. В последний раз пришло
известие о победе французов под Бородино, но невероятной ценой. Нельзя еще
было сказать, чем окончится вся эта война и стоила ли она всех тех страшных
жертв, которые пришлось заплатить Наполеону. Потоцкий решил в деле с
Груновскими занять нейтральную позицию. Возможно, ему еще придется объяснять
французским военным властям, что случилось с любовницей и протеже полковника
Де Шавеля.
— Я поручаю вам произвести арест, — сказал он. — Я вам это
обещал и не нарушу своего слова. Но вы должны будете доставить ее в Варшаву,
чтобы она могла предстать перед судом. Ее дело рассмотрит военный трибунал,
и ее скорее всего отправят в Любинскую тюрьму. Граф, ваша жена — изменница и
должна понести за это наказание, причем в соответствии с законом. Вы не
можете казнить ее, а не то будут говорить, что ее единственным преступлением
была супружеская неверность. Вы должны это понять.
Граф не ответил. Он встал, глядя на невозмутимую физиономию политикана,
понимая, что если он вступит в пререкания, то его вообще отстранят от этого
дела.
— Вы боитесь французов, — наконец произнес он.
— Я не могу о них забывать, — сказал Потоцкий. Он не стал говорить
о том, что намерен оставить Валентину Груновскую в живых до тех пор, пока не
узнает, что произошло с Великой Армией — вернутся ли они победителями или же
побегут под натиском неприятеля. Она может несколько месяцев посидеть в
Аюбинском остроге, а затем они уберут ее без лишнего шума, когда поймут, что
о ней забыли или лишили своего покровительства. — Жаль, что мы не можем
заманить в ту же ловушку и ее сестру, — заметил он. Он всю свою жизнь
ненавидел русских, и существование богатой княжны Суворовой в Чартаце уже
давно вызывало у него и других членов Сейма сильное раздражение.
— Почему же? — улыбнулся Груновский. — Уверяю вас, как только
она узнает об аресте сестры, она начнет ее искать. Мы схватим их обеих!
— Отлично, — улыбнулся в ответ своей тонкой злой улыбкой Потоцкий,
поднимаясь и показывая, что разговор окончен. — Прощайте, мой дорогой
граф. Буду ждать от вас вестей.
— Вы их получите, когда я привезу в Варшаву свою жену, — тихо
сказал Теодор.
— Мадам, умоляю вас — не надо ехать! — Яна выполнила все
приказания своей хозяйки, упаковав ее вещи и приказав заложить карету,
которой не пользовались со дня смерти их отца. Теперь же она упрашивала
Валентину со слезами на глазах подождать, пока с охоты не вернется княжна.
— Нет, — твердо сказала Валентина. — Ты прекрасно знаешь, что
она меня не пустит. Я отправляюсь в путь через полчаса, а она не вернется до
темноты.
Каждый раз, когда она говорила о своем возвращении в Варшаву, начиналась
страшная ссора с Александрой, и наконец та заявила, что если сестра не
откажется от своей затеи, то она будет вынуждена держать ее в Чартаце силой.
Чтобы успокоить ее и выиграть время, Валентина притворилась, что подчиняется
ей, она больше не заговаривала о том, чтобы отправиться на поиски Де Шавеля,
и не читала по двадцать раз на дню сообщения о ходе военных действий. Она не
показывала своих страхов и так хорошо играла роль, что даже Александра
решила, что она поумнела и старается забыть полковника. И только Яна,
слышавшая каждую ночь доносившиеся из комнаты хозяйки рыдания, знала, что та
не отказалась от своего плана найти человека, которого она любит. Теперь же,
одетая в простой дорожный плащ и капор, Валентина ждала, когда подадут
карету. Она не позволила Яне сопровождать ее, и это еще больше расстроило
горничную.
— Ну как вы будете путешествовать одна? — причитала она. —
Как может дама отправляться в такой путь совершенно одна, если не считать
этого мальчишку и кучера? Так нельзя, мадам, так не положено! Позвольте мне
поехать с вами!
— Нет, Яна, — сказала Валентина. — Я хочу путешествовать как
можно незаметнее. Если кто-нибудь и охотится за графиней Груновской, то они
ожидают увидеть ее с прислугой и горничными, никто не подумает, что она
станет разъезжать одна. Ты останешься дома и отдашь моей сестре вот это
письмо.
— Она убьет меня, — простонала Яна. — Она запорет меня.
— Нет, — возразила Валентина. — Я объяснила ей, что ты ни в
чем не виновата. Она не тронет тебя, Яна. Иди и взгляни, готова ли карета.
Она не боялась; впервые после многих недель пассивного ожидания Валентина
чувствовала, что в ней пробуждается жизнь. Напряжение, которое потребовало
от нее притворство перед сестрой, совершенно измотало ей нервы, а
размеренная жизнь в Чартаце стала невыносимой. Интуиция подсказывала ей, что
Де Шавель серьезно ранен или даже убит. Ее поддерживала решимость выяснить,
что с ним, и для этого она поставила себе еще более невероятную цель, узнав
о которой, Александра пришла в совершеннейшее неистовство.
Она поедет в Россию. Варшава была лишь первым шагом на ее опасном и трудном
пути, средством добыть хоть какую-нибудь достоверную информацию о положении
французской армии, о погибших, и если среди них она не найдет Де Шавеля, то
последует в Россию вслед за наполеоновской армией. Если он жив, то она будет
с ним, если ранен — станет ухаживать за ним, если погиб, то убьет себя на
его могиле. Это был бы простой и страшный поступок, поступок, на который
могла решиться только отчаявшаяся женщина, и никакие уговоры и угрозы
Александры не могли заставить ее изменить свое решение.
Она подошла к двери и крикнула — ей не терпелось отправиться в путь. По
лестнице поднялась Яна и сообщила, что карета готова. Путешествие займет
почти неделю; форейтору Кадору было всего семнадцать, но тем не менее она
дала и ему, и старому кучеру по пистолету, чтобы защищаться от грабителей в
дороге и на постоялых дворах, она не взяла с собой денег — только
драгоценности, которые зашила под подкладку своего дорожного саквояжа.
Кадору дали несколько крон, чтобы оплачивать еду и гостиницы.
— Прощай, Яна. Ведь письмо у тебя? Хорошо. Отдай его сестре, как только
та вернется. И не бойся, она тебя не тронет.
— Мадам, мадам, — крикнула ей вслед Яна, — а что, если вас
схватит граф?
— Не схватит, — сказала Валентина. — Я постараюсь прислать вам записочку из Варшавы.
Спустя несколько минут карета мчалась по той же дороге, по которой более
четырех месяцев назад ехал Де Шавель, а она стояла у окна и молила Бога,
чтобы он вернулся к ней. С того утра она сильно изменилась, постоянная
тревога способствовала ее повзрослению. Она поняла, что значит испытывать
физическое влечение, настолько сильное, что она была не в состоянии заснуть,
поняла, что значит безграничная, приносящая сладостные муки нежность.
Валентина поняла, что такое любовь, и все это сделало ее женщиной. Когда она
уверяла Яну, что граф не сможет схватить ее, она не лгала. У нее тоже был
пистолет, и она пустит его в дело, если он только попытается сделать это.
Глава 5
Граф находился в пути уже три дня с тех пор, как выехал из Варшавы, его
сопровождало двенадцать человек. Он отправился в дорогу, как только получил
известие от своего шпиона из Чартаца, и они уже проверили две грязные
придорожные гостиницы, правда, пока без результата. Очевидно, она ехала
медленно, и они встретятся лишь через день-два. В письме сообщалось, что она
поехала одна, лишь в сопровождении двух слуг. Ее сестра не поддалась
искушению сопровождать ее, иначе бы ему сообщили об этом. А жаль! Было бы
интересно встретиться с Александрой, имея при себе ее арестованную сестру.
Эту ночь Теодор и его люди провели под открытым небом, отказавшись от
сомнительного уюта последней из придорожных гостиниц. Он выслал вперед
одного из своих людей, чтобы тот посмотрел, не прибыла ли его жена в
гостиницу, которая была следующей на их пути, и через час после рассвета он
вернулся на взмыленной лошади. Он соскочил с лошади и подбежал к графу. Это
был здоровенный парень, некогда служивший в войсках Польских улан и
уволенный оттуда за воровство. Граф специально выбрал его и некоторых
других, подобных ему, для подобной работы. Он опустился на колено и снял
шапку.
— В ближайшей гостинице есть женщина, — сказал он. — Я видел
карету, потом зашел купить что-нибудь поесть, пока поили мою лошадь. Хозяин
— старый грязный еврей... — он отвернулся и с презрением сплюнул. — Я
спросил, кому принадлежит карета, и он ответил, что даме, которая едет в
Варшаву. Они только приехали.
— Это, должно быть, она, — прошептал граф. — Далеко отсюда?
— Если ехать быстро, то не больше часа езды, хозяин. Я ехал дольше,
потому что было темно, но мы доберемся туда за час. Они еще спят.
— Молодец, — похвалил граф. — Надеюсь только, что ты не
задавал слишком много вопросов и не спугнул их. Если они уехали, то я тебя
повешу. Прикажи седлать лошадей!
Гостиница представляла собой двухэтажное деревянное здание с примыкающими к
нему конюшнями; приблизившись, граф увидел стоявшую перед. домом карету без
лошадей. Из трубы шел дымок, говорящий о том, что в гостинице есть люди. Он
велел своим людям спешиться, и они подошли к дому пешком. Граф сам открыл
дверь и вошел, внутри бы
...Закладка в соц.сетях
