Жанр: Любовные романы
Шаг до страсти
...редложил
ему покровительство. После побега уже некуда податься, и на него могут
оказывать какой угодно нажим. Наиболее вероятна угроза выдать его своим.
Нет, легко ему не придется и весело тоже не будет. Он идет на это. Он не
колебался, подумав о том, что альтернатива — лишь подвалы Лубянки и утрата
человеческого облика. Нет, он не станет жалкой овцой и не пойдет покорно на
заклание только за то, что позволяет себе мыслить независимо. Он прибавил
шагу, лавируя в толпе. Скоро улицы опустеют. Почтенные люди, развлекавшиеся
в этот вечер вне дома, торопятся скорее укрыться под сенью домашнего очага
до того, как город превратится в ночные джунгли, где царят насилие, грабеж и
смерть. Лишь храбрейшие или самые отпетые рискнут ночью проехаться в
подземке.
Он не смог бы жить в Америке, разве что не останется иного выбора и все
остальные пути спасения окажутся для него закрытыми. И он сказал Джуди
совершенно обоснованно, что Америка — главный враг России. Англичане намного
терпимее. Свердлов прекрасно знал, что они способны и на любые жестокости:
разве смог бы крошечный, с креветку величиной, остров завоевать одну шестую
земного шара, не применяя для этого силу.
Англичане теперь не великая держава и слишком умны и многоопытны, чтобы
прикидываться ею. То, что он предлагает, более чем достаточно, чтобы
удовлетворить их, а традиционное соперничество между английской разведкой и
ЦРУ будет гарантией, что они не нарушат слова и не преподнесут его самого в
подарок американцам. Когда он подумал о переходе на Запад в первый раз, он
сразу же наметил Англию. Возможно, из-за Джуди.
До представительства было рукой подать, но усталость брала свое, и,
остановившись на краю тротуара, он стал ловить такси. Когда подъехала
свободная машина, он сел в нее и с облегчением откинулся на сиденье. Джуди в
его жизни стояла особняком. Он никогда не связывал ее в мыслях со своей
работой. Она нужна ему, нужна ее помощь, и он полностью воспользуется ее
дружбой, но все равно она существовала отдельно, вне связи со всеми
разведками и шпионами мира. Ему уже приходилось переживать в жизни нечто
похожее. В свое время он приложил много усилий, чтобы отгородить Елену от
политического мира, исключить ее из всего, что касалось его карьеры, и
сохранить таким образом свой собственный мир от вмешательства посторонних.
Но она не захотела этого. По ее мнению, на такое отделение от общества не
имеют права ни один мужчина с женщиной, она считала это уступкой
унизительному культу индивидуализма. Индивидуумы принадлежат друг другу,
потому что принадлежат государству. Личные отношения, отношения в семье
никак не могут оставаться в стороне от более широких и более важных
общественных проблем.
А Свердлов хотел именно этого, такой свободы для индивидуума. Вот почему он
мог обнимать Джуди Ферроу и одновременно подшучивать над своими страхами и
неопределенностью собственного положения. Она стояла особняком, и в те
минуты, что они были вместе, он тоже отстранялся от ситуации, от всех этих
трудностей. С ней, единственной из женщин, с которыми он когда-либо был
знаком, он чувствовал себя в своем маленьком, отгороженном от остальных
людей мире.
До своего офиса он добрался в одиннадцать часов вечера. С записи о его
возвращении началась первая сводка наблюдения, которое установили за ним
люди Стукалова.
Лодеру было не впервой превышать свои полномочия, но на этот раз он был
совершенно уверен, что вышестоящее начальство не скажет ни слова против.
Он вылетел одиннадцатичасовым самолетом, в то самое время, когда Свердлов
вошел в здание представительства на Девяносто восьмой улице. Короткий
перелет он провел, жуя шоколадку, которую купил в аэропорту Кеннеди, и
чиркая в своей записной книжке. Свердлов. Главный человек КГБ в Соединенных
Штатах. Он не верил своей удаче, не верил, что заполучил такую важную птицу,
да еще к ней прилагалась премия, так сказать, алмаз в золотом самородке —
то, что он знает о советском агенте. Шеф Лодера сказал, что этот неизвестный
предатель представляет собой самую большую угрозу безопасности западных
держав. В этот момент все руководство служб безопасности стран НАТО ломало
головы над этим новым открытием. Ни один из них не имел ключа для разгадки,
всем было известно только одно, что этот зверь двигается где-то в бумажных
джунглях, и только благодаря удивительной случайности удалось напасть на его
след. Но Свердлов обещал дать достоверные сведения и документальные
доказательства, что всегда является более убедительным доводом для
вышестоящего начальства, и все это поможет выследить и поймать его. Синий.
Настоящий синий. Это может оказаться ключом, а может быть, и нет, Лодер
готов был согласиться с выводом русского, что только англичанин мог выбрать
такой псевдоним. Но, с другой стороны, могло быть и так, что Свердлов
придумал такое сложное объяснение, а правда была проще и в другом духе.
Вполне вероятно существование целой агентурной сети, пользующейся названием
цветов для кодов и шифров. Синий мог быть одним из агентов. Могли быть
Зеленый, Желтый, Коричневый... Он забрал свою машину со стоянки в
вашингтонском аэропорту и прямым ходом отправился в посольство. Все ночные
дежурные сидят сейчас и дремлют или режутся в карты и так просидят за
картами до восьми часов утра. Рами, давным-давно забытая игра военного
времени, вдруг как эпидемия охватила все посольство. В рами играли поголовно
все. Лодер же считал рами чепуховой игрой. Он не признавал никаких других
игр, кроме бриджа.
Лодер прошел в шифровальное отделение и велел дежурному зашифровать и тут же
отослать в Лондон телеграмму. Придя домой и улегшись в постель, он понял,
что пытаться заснуть — пустая затея. Мысли работали не переставая, как та
механическая гоночная машинка, которую он купил сыну на Рождество. Лодер
заварил себе своего особого чая, наполнил ванную горячей водой и плюхнулся в
нее. Счастливчик Лодер. Кто-то так сказал про него, когда он получил
назначение в Вашингтон. Они не ошиблись.
К тому же, в отличие от большинства разведывательных разработок, на которые
уходят недели, а то и месяцы, эта операция завершится в течение нескольких
дней. Это сводило возможность ошибки к минимуму. Чем дольше временной
отрезок, чем больше вовлекается людей, тем больше опасность утечки, тем
больше вероятность, что кто-нибудь на стороне противника начнет что-нибудь
подозревать. Он вспомнил несчастного перебежчика, который обратился в
Английское посольство в Анкаре. Англия тянула и колебалась, пока наконец
ответственность не свалили на начальника отдела англо-советских отношений в
Форин-офисе. Эту должность занимал Филби, а русского только и видели. Лодер
взял инициативу на себя, обратившись в Центр за подтверждением, но
намеревался идти вперед, не ожидая ответа.
Как только Свердлов сядет в самолет, самое трудное препятствие окажется
позади. После этого за жизнь Свердлова будет отвечать отдел специальных
операций. Что там будет в Англии, Лодера уже не тревожило. Но до тех пор
жизнь Свердлова висела на волоске, и он бы не дал за нее и цену кошачьей
мочи в песочнице. Этот вульгаризм пришел ему на ум как-то непроизвольно. КГБ
ни перед чем не остановится, только бы помешать Свердлову уйти на Запад;
достаточно лишь намека, что он задумал переход, и его не станет.
Автомобильная катастрофа, инсценированное самоубийство,
сердечный приступ
от паров цианистого калия. Но Свердлову это известно лучше, чем кому-либо
другому. Он сумеет позаботиться о себе. Лодер лежал в дымящейся воде и
шлепал рукой по животу. Он испытывал веселое оживление; один эпизод,
подобный этому, стоил всех скучных тупиков, которых с избытком в его работе.
Неудачи, нераскрытые проблемы, неразрешенные вопросы. Через все это он уже
прошел, и все это занесено в его личное дело. Но все перекроется одним
удачным попаданием в лузу. Благополучной доставкой Федора Свердлова на
территорию Соединенного Королевства.
Глава 8
Фергус Стефенсон с женой ехал в своем
роллс-ройсе
на обед в Бразильское
посольство. Сидевшая на заднем сиденье рядом с мужем Маргарет сверкала, как
младший член королевской семьи, в белом платье с прелестным викторианским
ожерельем. Вечернее платье придавало ей импозантность, официальный вид не
оставлял и намека на сексуальность, за лощеной внешностью особы из высшего
света не разглядеть было еще не погасших углей неулегшегося гнева. Она не
разговаривала с ним с того самого момента, когда швырнула в него зажигалкой.
Он и не пытался заговаривать. Он работал, как всегда сосредоточенно выполняя
свои обязанности с той дисциплинированностью, которую ему привили с детства.
Он примирился с необходимостью душевных мук, зная, что она хочет, чтобы он
заплатил ими за происшедшее, но одновременно понимая, что всякий поспешный
шаг может еще больше настроить ее против него. Если бы все не началось уже
так давно и если бы ее молчание было просто еще одним садистским выпадом
против него! Он курил не переставая, и только это выдавало, как он
нервничает. Когда он предложил сигарету Маргарет, она покачала головой:
— Мне не нужно, и, ради бога, смотри, что ты делаешь, — ты же
уронил пепел на юбку!
— Извини, — сказал Стефенсон. Машина пропиталась запахом ее
крепких духов, в этом была она вся — сильная и решительная. Она часто
говорила, что тонкие цветочные ароматы не для нее, они моментально
испаряются. Он с удовольствием открыл бы окно, его выворачивало от этого
запаха.
— Сегодняшний вечер обещает быть интересным, — вдруг промолвила
жена. — Я слышала, бразильский министр вот-вот уйдет в отставку.
— Да, — сказал Стефенсон. — Ходят такие слухи. Впрочем, может
быть, это и неправда.
— А я-то думала, что ты считаешь такого рода вещи очень
интересными. — Говоря это, она смотрела в окно. — Разве ты не
собираешь всякие слухи, а вдруг они понадобятся твоим друзьям?
— Нет. — Он старался сохранять терпение. Он знал, что в конце
концов об этом зайдет речь, и не испытывал вообще никакого чувства. Ровным
счетом никакого.
— Значит, ты интересуешься только самым важным?
— Совершенно верно.
— Что будет с тобой, если это обнаружится?
— То же, что и с другими. Если только я не успею вовремя уйти.
Стеклянная перегородка отделяла их от шофера. Тем не менее он нагнулся
вперед, чтобы убедиться, что в ней нет щели.
— Не могу себе представить тебя живущим в противной крошечной квартирке
в Москве, — произнесла его жена. — Но это, наверное, было бы
лучше, чем Пентонвиль. Могу я спросить тебя, что, по-твоему, было бы лучше?
Она повернулась и посмотрела на него. Он очень удивился, увидев, что лицо у
нее буквально перекосилось от злости.
— Я подумала о том, что было бы лучше для меня. Боже мой, Фергус, как
же мне хотелось высказать тебе все, чего ты заслуживаешь. Последние два дня
я провела в каком-то сумасшедшем замкнутом круге, стараясь принять решение.
Так вот, теперь я его приняла. В одном отношении ты уже погубил мою жизнь.
Ты был гомосексуалистом, когда женился на мне. Мне не забыть тот день, когда
ты рассказал про свой роман в Кембридже. До конца дней своих буду помнить,
что я тогда пережила!
Вероятно, по этой самой причине я смогла спокойно воспринять теперь еще и
эту новость. Трудно представить себе что-то страшнее, чем та ночь, —
как же ты тогда распустил сопли, признавшись в мужеложстве. Я готова была
пережить многое, но только не это. Никогда. А теперь, когда мы прожили
двадцать с лишним лет, когда дети выросли и наша жизнь вошла в определенное
русло, после стольких лет скитаний по забытым богом местам, теперь, когда
перед тобой замаячило назначение в посольство первой категории и к тому же в
качестве первого лица, я узнаю, что ты замешан в таких делах, которые
способны все уничтожить.
Я могла бы погубить тебя, Фергус, и не сомневайся, я бы сделала это с
удовольствием! С удовольствием запрятала бы тебя на всю жизнь в тюрьму. Если
бы по нашим законам полагалась смертная казнь за то, что ты делаешь, с каким
бы наслаждением я полюбовалась, как тебя будут вешать. Вот что я чувствую по
отношению к тебе. Но мы с тобой связаны одной цепью. Если ты рухнешь, мы
рухнем вместе, и черт бы меня побрал, если я это допущу!
Она открыла сумочку и вынула носовой платок, в глазах у нее не было ни
слезинки, но она чисто нервным движением несколько раз притронулась к губам.
— Я работала, чтобы получить вознаграждение, — продолжила
она. — Я потратила всю свою жизнь, чтобы помочь твоей карьере, потому
что я хотела подняться на самую вершину. Я хочу посольство. Для себя, не для
тебя. И я сделаю все, чтобы получить его.
— Понятно. — У него внутри все еще было пусто, как после
анестезии. — Значит, ты решила ничего об этом не говорить. Спасибо,
Маргарет.
— Не смей благодарить меня! — Ее лицо вдруг приблизилось к его
лицу, и он почувствовал ее дыхание. Ему показалось, что она может броситься
на него... Он знал, что существует подсознательный страх, но в буквальном
смысле пережил его впервые.
— Не смей мне это говорить! Ты что, не понимаешь? Да я бы распяла тебя,
если бы только наши интересы не совпадали! Я это делаю для себя, я защищаю
собственные интересы. И детей. Ты всегда говорил, что я лишена материнского
чувства. Да, лишена, но не тогда, когда речь идет о таком страшном позоре!
Никто об этом не узнает, а ты с сегодняшнего дня все это прекращаешь,
слышишь? Ты это бросаешь. Иначе тебя поймают. Ведь я поймала тебя, а это
значит, что ты становишься невнимательным. Я хочу, чтобы ты обещал, Фергус.
Я хочу, чтобы ты дал честное слово, что ты больше этого делать не будешь.
— Не могу, — ответил Стефенсон. — Я не могу тебе этого
обещать. Могу обещать, что постараюсь.
— Постарайся, — попросила жена. — И смоги. Мы приехали. Это
не Патерсоны?
— Да, — сказал Стефенсон. Он никак не мог сбросить с себя
оцепенение, все тело ломило. — Она все еще одна из твоих протеже?
— Она мне нравится, — сказала Маргарет. — Он такая
бесчувственная свинья, что мне кажется, его жене следует иметь кого-нибудь
рядом. Я, например, очень хотела бы иметь кого-нибудь рядом.
— Тебе никогда никто не был нужен, — заметил он. — Ты
родилась сильной.
— Мне это было необходимо, — заметила она. — А теперь я
сильная. Я закалилась как сталь. Ты наконец сделал это со мной.
Когда шофер открыл дверь, она вышла из машины, придерживая длинный подол
рукой, и они с Фергусом прошли короткой дорожкой к ступеням, которые вели во
внушительное здание посольства, стоявшего в тени высокого кизила и искусно
подсвеченного. Они представляли собой такую импозантную пару, что вполне
могли сойти за статистов в голливудском кинофильме.
Рейчел Патерсон изо всех сил старалась поддерживать беседу с бразильским
джентльменом, стоявшим слева от нее. Но ей это не очень удавалось, потому
что все внимание отвлекалось на Ричарда. С отсутствующей улыбкой, ничего не
значащими фразами она отвечала на любезные вопросы относительно того, как
долго она находится в Вашингтоне, когда ждет ребенка и о других тривиальных
вещах. Ричард стоял по другую сторону стола, и она неотрывно наблюдала за
ним. Он разговаривал с красивой девушкой из Южной Африки, женой одного из
чилийских военно-воздушных атташе. Та смеялась, ослепительно сверкая зубами
и поблескивая на него огромными черными глазами, одной рукой притрагиваясь к
своей левой груди, которая, по мнению Рейчел, была до неприличия открыта.
Мало-помалу в ней просыпалась ревность.
Когда он вернулся из этой поездки в Нью-Йорк, она встретила его спокойно и
внешне безмятежно приняла его объяснения. Но потом не могла сомкнуть глаз и
лежала в раздумьях, то и дело разражаясь рыданиями, вспоминая о женщине,
звонившей ему по телефону. Он поклялся ей, что их дружба была вполне
безобидной. Сказал, что они даже ни разу не целовались. Но Рейчел наблюдала
за ним так, как никогда в жизни этого не делала: и, наблюдая, как он
разговаривает с другими женщинами, она увидела его в совершенно новом свете.
С высоты своего роста поглядывая на собеседницу, он казался веселым и
оживленным, и женщина старалась не ударить в грязь лицом перед таким
заинтересованным мужским вниманием. Рейчел попыталась съесть чего-нибудь, но
желудок как будто распух, и она не могла проглотить ничего твердого. Она
потянулась за бокалом вина и стала искать в нем спасения, заставляя себя
прислушаться к собеседникам, стоявшим по обе стороны от нее, а не смотреть,
как муж флиртует с этой полуголой негритянкой по другую сторону стола...
Обычно весьма осмотрительная, Рейчел то и дело подставляла дворецкому бокал.
Вместе с другими женами дипломатов она последовала за хозяйкой дома наверх и
шла как в тумане. В необъятном будуаре, обставленном французской мебелью и
зеркалами в золоченых рамах, она опустилась в атласное кресло и стала
копаться в сумочке. Внутри у нее все дрожало, и она боялась опозориться,
разрыдавшись на глазах у других женщин.
— Вам нехорошо?
Она подняла глаза и увидела стоявшую рядом с ней Маргарет Стефенсон. Между
ними было всего пятнадцать лет разницы, но Рейчел относилась к жене
посланника как к матери.
— Да, не очень хорошо, миссис Стефенсон. Так глупо. Сейчас все пройдет.
— Здесь есть спаленка, — предложила Маргарет. — Пойдемте со
мной, вы там сможете прилечь на несколько минут.
Рейчел послушно последовала за ней. Они вошли в небольшую комнатку с
кроватью под балдахином, поддерживавшимся пухлыми испанскими купидонами,
которые сжимали ручками шифоновые занавески.
— Положите сюда ноги, — сказала Маргарет. — Я очень хорошо
знаю, как плохо чувствуешь себя в вашем положении. Не расстраивайтесь, через
минуту вам станет легче.
Рейчел грузно опустилась на постель и растянулась на ней. От выпитого
кружилась голова. Навернулись слезы, и одна сбежала по щеке.
— Я не больна, — сказала она. — Просто очень несчастна, вот и
все.
Женщина постарше присела на краешек постели. Она вынула носовой платок.
— Возьмите, милая. Я хорошо устроилась рядышком, миссис Патерсон. Что
случилось?
— Это Ричард и я. — Слова хлынули, словно ее прорвало. — Я
такая несчастная. Я не знаю, что мне делать. О миссис Стефенсон, мне не
следовало бы разговаривать с вами об этом, Ричард выйдет из себя! Боюсь, я
выпила слишком много вина. Вот отчего это со мной. Пожалуйста, можно мне
побыть тут немного? Я скоро спущусь вниз. Я так жутко себя чувствую! Не
нужно было мне рассказывать вам.
— Нет, нужно, — ответила Маргарет Стефенсон. — Я никому об
этом не расскажу и, может быть, сумею помочь. Теперь послушайте меня, милая.
Завтра приходите ко мне на ленч, нет, вот черт, с ленчем не выйдет, я иду к
жене какого-то сенатора — приходите попить кофе завтра утром, скажем, в
половине одиннадцатого. Тогда и расскажете все по порядку. И не тревожьтесь,
ваш муж ничего не будет знать.
Она нагнулась и пожала молодой женщине руку. Чужая женщина казалась ей
ближе, чем родная дочь. Если бы она проанализировала это, то поняла бы, что
в этом проявилось не столько желание защитить Рейчел, сколько потребность
выступить против своего мужа и всего, что он собою представлял. В этом
смысле она больше всего ненавидела Патерсона. Невзирая на сексуальную
зависимость от них, она ненавидела всех мужчин. Она ненавидела их в лице
мужа, который своей мужской неполноценностью заставил ее пережить
незабываемое унижение и уничтожил в ней уверенность в себе, признавшись, что
в любви предпочитает свой собственный пол. Она ненавидела мужчин, ставших ее
любовниками, потому что само их существование доказывало ее
несостоятельность в семейной жизни. Она ненавидела Ричарда Патерсона, так
как знала, что встретила в нем личность, которая ей под стать. У нее было
такое чувство, что эта миленькая глупенькая жена, которая, по всей
вероятности, преклонялась перед ней и все больше тянулась к ней, была в
некотором роде продолжением ее самой, представительницей всего женского
рода, ставшей жертвой мужчин, которые их предали.
— Оставайтесь здесь, — предложила она. — Я скажу жене посла,
что вы неважно чувствуете себя, и кто-нибудь из горничных минут через
двадцать поможет вам спуститься. Ваш муж будет ждать вас, чтобы отвезти
домой. И не тревожьтесь. Жду вас завтра в половине одиннадцатого. Долго не
лежите, а то будет еще больше кружиться голова. — Она приподняла
подушку под головой Рейчел. — Вот так. Оставайтесь так, не двигайтесь,
пока за вами кто-нибудь не придет. Жена посла поймет. У нее самой девять
детей, она должна понять.
Когда Рейчел сошла вниз, Ричард уже ждал ее. Хотя она очень опасалась, он
ничем не выдал своего недовольства из-за того, что пришлось так рано уехать.
В машине по дороге домой он взял ее за руку. Она уже решила придумать
отговорку и не ездить утром к Маргарет Стефенсон, когда он мимоходом
сообщил, что пригласил чилийского атташе с женой на обед в следующий уик-
энд. Рейчел посмотрела на него в темноте: он вел машину и сосредоточился на
дороге впереди.
— Она привлекательная, правда?
— Потрясающая, — ответил он. — И очень занятная.
— Я думала, что у нее выпадут груди, — сказала его жена.
— Вот было бы смеху!
К десяти часам утра она уже ехала к дому Стефенсонов на Калорама-роуд.
— Какого черта, что с тобой происходит, Джуди? Я слышала, как ты ходила
на кухню в четыре часа утра, а потом вставала в шесть. Посмотри на себя, ты
же можешь наниматься на роль привидения!
Завтракали они вместе, так что Джуди не могла ни спрятаться от нее, ни
придумать какую-нибудь увертку и сбежать из квартиры. Нэнси была права: из-
за недосыпания Джуди выглядела — краше в гроб кладут. С лица не сходило
выражение постоянной озабоченности, и весь день она передвигалась в облаке
табачного дыма. Нэнси, отмытая до блеска и розовенькая, как девчонка с
этикетки дезодоранта, строго рассматривала ее. Нэнси была привлекательной
блондинкой, веселой, с живыми манерами, но глаз у нее был как алмаз.
— Не спится, — сказала Джуди. — Налей мне кофе, пожалуйста.
— У тебя снова неприятности, так, что ли? — Нэнси взяла кофейник и
налила ей чашку. — Кто же на этот раз?
— Ты его не знаешь, — ответила Джуди. — И неприятности совсем
другого рода. Я сейчас просто беспокоюсь. Все будет в порядке.
— Может, будет лучше, если ты расскажешь мне, — предложила
Нэнси. — Мало того, что ты сама утратила сон, ты, милая моя, хочешь,
чтобы и я не спала. Когда ты принимаешься расхаживать по квартире, я
просыпаюсь!
— Прости. Скоро это кончится, это временно.
Она закурила, кофе был крепкий и горький. Нэнси имела право жаловаться, она
имела право и на объяснение, потому что показала себя как преданнейший друг
в момент, когда Джуди очень нуждалась в дружбе и понимании, переживая
расставание с Ричардом Патерсоном. Соблазн рассказать ей о Свердлове был
слишком велик! Нэнси была девушка с характером, очень реалистично смотрела
на жизнь, отчего нередко давала откровенные и простые ответы на вопросы,
которые представлялись Джуди страшно запутанными. Но сейчас речь шла не о
личных муках, связанных с мужчиной, а о большем: возможности для Свердлова
спастись от своих. Она уже достаточно знала его, чтобы за его постоянными
шуточками не видеть, что это часть его личности, типичная черта его
характера, такая же, как неспособность Ричарда видеть в себе или в своем
поведении смешные стороны.
Свердлов умрет с кривой усмешкой, высмеивая судьбу. Но она понимала, что он
нисколько не преувеличивает грозившую ему опасность и не паникует из-за
того, что у него слишком мало времени для маневра. Таким образом, веской
причины не рассказывать Нэнси кое-что в общих чертах, чтобы избавиться от
напряжения, не существовало. Но логика тут ни при чем, простой инстинкт
подсказывал ей, что нужно хранить молчание и не рассказывать ничего, ровным
счетом ничего и никому, кроме Лодера.
— А вдруг я смогу чем-то помочь, — предлож
...Закладка в соц.сетях
