Жанр: Любовные романы
Моряк из Гибралтара
...я знаю его так же хорошо, как и того, кто там
живет, — заметила она.
Мы растянулись в шезлонгах прямо напротив бара. Все мужчины на яхте хоть чем-
нибудь да занимались.
Только я один не делал ровно ничего. И мысль об этом время от времени
приходила мне в голову.
— Если хочешь, — обратилась она ко мне, — на следующей
стоянке мы можем вместе сойти на берег.
Она надела солнечные очки и курила, не спуская глаз с моря. Это она умела
делать — сидеть у моря и курить, или читать, или ничего не читать, просто
ничего не делать, и все.
— Расскажи мне про других, — попросил я.
— Ты хочешь, чтобы я снова начала вспоминать?
— Но ведь вечерами, — немного поколебавшись, решился я, — ты
все равно не захочешь.
— Какое тебе до них дело, до всех прочих?
— Странный вопрос. Может, тебе неприятно о них вспоминать?
— Да нет, не то чтобы неприятно, — возразила она, — просто
мне хочется понять, почему ты все время так настаиваешь, а ты не объясняешь.
— Ну, хотя бы из любопытства или, скажем, чтобы избавиться от искушения
вообразить, будто я единственный в своем роде.
Мы дружно рассмеялись.
— Знаешь, среди них кого только не было. Я ведь уже говорила, что делаю
много глупостей.
— Хотелось бы узнать, что же это за глупости.
— Да самые ужасные, — ответила она, — и самые дурацкие.
Правда, иногда я задаю себе вопрос, а глупости ли это, может, это я сама...
— Чтобы не видеть никого рядом?
— Наверное. Знаешь, ты прав, было такое время, когда я готова была
затащить сюда кого попало.
— Может, я это и имел в виду, но ведь на самом деле кого попало-то не
существует.
— Я хотела сказать, мужчин, которые мне не очень-то подходили.
— А что, разве есть такие, которые подходят тебе больше других?
Ей и в голову не пришло рассмеяться.
— Кто знает... — проговорила она.
— Ну, давай, начинай, — подгонял я ее. — Был один, который...
— Был один, который с самого первого дня обосновался здесь навечно.
Когда я зашла к нему в каюту — и пары часов не прошло, как мы
отплыли, — он уже основательно обустроился. Аккуратно расставил на
полке свои книги. Бальзак. Полное собрание сочинений. А над умывальником в
ряд красовались все его туалетные принадлежности. Правда, на беду, среди них
оказалось множество одинаковых пузырьков с туалетной водой, королевская
лаванда, английской фирмы
Ярдли
. Заметив мой изумленный взгляд, он
пояснил, что и дня не может прожить без этой лавандовой воды фирмы
Ярдли
,
а путешествуя, никогда не знаешь, что тебе удастся купить, вот почему у него
на всякий случай всегда имеется запас. Она рассмеялась.
— Ну, как тебе, — справилась она, — мои глупости?
— А остальные?
— Ну, если уж ты так настаиваешь, чтобы я рассказала тебе обо всех, мне надо что-нибудь выпить.
— Хорошо, погоди минутку.
Я бегом кинулся в бар и вернулся с двумя стаканами виски. Она выпила свою
порцию.
— Обычно, — немного смущенно призналась она, — я просила,
чтобы они помогли мне его искать. Поначалу все соглашались. Все как один,
только бы попасть на яхту. Потом оставляешь их дня на три в покое, чтобы они
могли свыкнуться с этой мыслью. И на третий день уже ясно, что они так
ничего и не поняли.
Я выпил свое виски.
— Странно, — заметил я, — по-моему, это можно понять, даже
если тебе не дают трех дней на размышление.
Мы рассмеялись. Она смеялась громче меня.
— Обычно все они спрашивали:
А что от меня требуется? Вы только
скажите, я все сделаю, только бы помочь вам
. Но стоило сказать, что надо
бы, к примеру, починить матросам башмаки, как они сразу же вставали на дыбы.
Говорили:
Нет, так дело не пойдет. Такого уговора у нас не было...
— Надо бы выпить еще по одному виски, — заметил я.
Сходил в бар и снова вернулся с двумя полными стаканами.
— Ну вот, теперь давай дальше.
— Был еще один, тот, едва поднялся на борт, сразу же составил себе
жесткий распорядок дня. Для здоровья, говорил, главное — это правильный
образ жизни. И каждое утро на передней палубе занимался ритмической
гимнастикой. Я опрокинул свое виски.
— Однажды, — проговорил я, — я напишу о тебе американский
роман.
— Почему именно американский?
— Из-за виски. Ведь как-никак, а напиток-то это американский. Давай
дальше.
— Был один, который оставался здесь целые три недели. Этот задержался
дольше всех остальных. Он был молод, беден и красив. У него было очень мало
вещей, ни белых брюк, ни лавандовой воды. Только он никогда не смотрел на
море, почти никогда не выходил из своей каюты. Все читал Гегеля. Однажды я
полюбопытствовала, неужели это так интересно, а он ответил: это гениальный
философ, можно сказать, основа всех основ. А потом добавил, что, если бы я
прочла его, это могло бы очень даже просветить меня насчет моей личной
жизни. Это показалось мне, как бы это сказать, бестактным, что ли. Он все
время только и делал что читал, читал — говорил, вряд ли ему в жизни еще
представится такая возможность, и грех было бы ею не воспользоваться, ведь у
него уже никогда не будет столько свободного времени. Я дала ему много
денег, во всяком случае, достаточно, чтобы целый год не зарабатывать себе на
жизнь, а только и читать своего Гегеля.
Потом добавила:
— Честно говоря, этого я бы даже могла оставить здесь.
Выпила свое виски.
— Так мы с тобой напьемся, — заметила она.
— Чуть больше, чуть меньше, — ответил я, — какая разница?
— Послушай-ка, — проговорила вдруг она, — а знаешь, я еще ни
разу не брала с собой пьяницу.
— Что, неужели ни разу?
— Знаешь, — смеясь, пояснила она, — наверное, это
единственная глупость, которой я еще ни разу не совершала.
— Что ж, — рассмеялся и я, — похоже, теперь у тебя будет полный джентльменский набор.
— Да, теперь я смогу с полным правом сказать, что совершила все
глупости, какие только существуют на свете.
— Давай дальше.
— Ой, их было так много. Я рассказываю тебе только о тех, что были
забавными. Был еще один, так тот в первый же день заявил:
Ладно, хватит, а
теперь скажи-ка мне правду, что это за дурацкая история?
Я спрашиваю:
Какая еще история?
А он и отвечает:
Ну эта, про какого-то Гибралтарского
матроса
. Мы едва успели выйти из порта, где познакомились.
Она так хохотала, прямо до слез. Ей даже пришлось снять очки, чтобы вытереть
глаза.
— А еще один, — вспомнила она, теперь ей уже было трудно
остановиться, — на третий день вытащил фотоаппарат. Это
Лейка
,
сообщил он мне, а у меня еще был
Роллифлекс
и маленький
Цейсс
, он,
правда, не такой модерновый, но я и сейчас предпочитаю его всем остальным.
Так вот, тот целыми днями шатался по палубе то с
Роллифлексом
, то с
Лейкой
, то с
Цейссом
, говорил, подстерегает всякие редкие морские
эффекты. Мечтал сделать альбом о неведомом море, каким его еще никогда и
никто не видел.
Я усердно молчал, изо всех сил стараясь не перебивать, чтобы она
рассказывала дальше.
— Самым противным из них, — увлеклась она, — оказался один
тип, веривший в Бога. Не знаю, может, такие вещи не заметны на суше, если их
и на море-то не сразу распознаешь. Правда, я сразу заподозрила что-то
недоброе, потому что у него не было ни одного приятеля среди матросов. И он
без конца расспрашивал их насчет личной жизни. Думаю, Лоран почуял это еще
раньше меня. И вот однажды вечером я решила его напоить. Тут у него язык-то
и развязался, так разболтался, что не остановить, я, конечно, как могла
поддерживала беседу, и в конце концов он возьми да и скажи, что, дескать,
этот Гибралтарский матрос убил человека, стало быть, грешник, что он достоин
сострадания и ему очень пошло бы на пользу, если бы за него кто-нибудь как
следует помолился.
— И что же ты сделала?
— Неважно. Но в тот раз я, и правда, не на шутку разозлилась.
— А ты уверена, что такие вещи не заметны на суше?
— Не всегда. — Она чуть запнулась. — Знаешь, мне казалось,
это как бы мой долг — не слишком приглядываться, когда выбираю.
Я выпил второй стакан виски. Сердце колотилось как сумасшедшее — из-за
виски, и потом, мы ведь сидели на самом солнцепеке. Внезапно она прыснула со
смеху. Видно, ей вспомнилось что-то уж очень забавное.
— Был еще один, — проговорила она, — так тот в первый же
вечер и говорит:
Давай уедем, дорогая, забудь ты этого человека. Ты просто
губишь себя
.
И снова закатилась каким-то безудержным хохотом.
— А у другого был прямо зверский аппетит. Он отличался этим еще на
берегу, а уж когда мы вышли в море, тут вообще началось нечто невообразимое.
Считал, что у нас на яхте слишком скудно кормят, и в перерывах между
завтраком, обедом и ужином то и дело лазил в буфет и с жадностью пожирал
бананы. Его так и распирало от здоровья. Любил пожить в свое удовольствие и
не видел причин, почему бы ему отказываться от своих привычек у нас на яхте.
— Похоже, ты собирала настоящую коллекцию, — заметил я.
— А еще один, тоже симпатичный, не успели мы отчалить, говорит:
Гляньте-
ка, за нами следом плывет целый косяк рыбы
. За яхтой, и правда, шел косяк
сельди. Ему объяснили, что так бывает очень часто, а иногда за нами по пятам
неделями плавают даже косяки акул. Но он уже больше и думать не мог ни о
чем, кроме этой селедки. Ни разу даже не взглянул на море дальше того
косяка. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы мы остановили яхту и дали
ему поймать пару-тройку на удочку.
Она остановилась.
— Давай дальше, — попросил я.
— Да нет, пожалуй, больше не попадалось ни одного занятного.
— Пусть бы даже и не такие занятные, — настаивал я со смехом, так что она наконец поняла.
— Ах да, чуть не забыла, был еще один. Так тот всю жизнь только и
мечтал драить дверные ручки на каком-нибудь корабле, представляешь, вольный
воздух и блестящие медные ручки. Всю жизнь только и ждал...
Она сняла очки и внимательно посмотрела на меня.
— Чего?
— Откуда мне знать, чего ты ждал.
— Я тоже не знаю. А чего все ждут?
— Гибралтарского матроса, кого же еще, — со смехом ответила она.
— Так оно и есть, — согласился я, — сам бы я ни за что не
додумался.
Оба мы замолчали. Потом внезапно я вспомнил того, кто сказал ей:
Давай
уедем, дорогая, забудь ты этого человека
, — и расхохотался.
— О чем ты подумал? — спросила она.
— О том, кто сказал тебе: уедем, дорогая.
— А как тебе тот, который не мог думать ни о чем, кроме селедки?
— А что им оставалось делать? Все время стоять с биноклем и не сводить
глаз с горизонта?
Она сняла очки и посмотрела на море. Потом как-то очень простодушно
ответила:
— Да я и сама-то толком не знаю.
— Они были несерьезные, — заметил я.
— Ах, — рассмеялась она. — Какое прекрасное слово. И ты его так здорово произносишь.
— Я так сразу все понял.
— Что?
— Что на эту яхту нельзя приносить с собой фотоаппараты, туалетную
воду, книги Бальзака и Гегеля. Кроме того, никаких коллекций марок, перстней
с выгравированными инициалами, рожков для обуви, даже самых примитивных,
скажем, железных, аппетита, пристрастия к жареной баранине, тревог об
оставленном где-то на суше семействе, забот о собственном будущем,
воспоминаний о печальном прошлом, страсти к ловле селедки, распорядка дня,
неоконченного романа, опыта, морской болезни, а также склонности к
чрезмерной болтливости, излишней молчаливости и привычки слишком много
спать.
Она слушала меня, по-детски раскрыв глаза.
— И это все?
— Да нет, наверняка что-нибудь упустил, — ответил я. — Но
даже если ты выполнил все эти условия, из которых я назвал лишь малую часть,
все равно никогда не можешь быть уверен, удастся ли тебе остаться на этом
корабле, я имею в виду, остаться по-настоящему.
— Что-то я не совсем поняла, — усмехнулась она, — что ты мне
тут наговорил. Если ты собираешься рассказывать такое и в своем американском
романе, то никто ничего не поймет.
— Было бы неплохо, — возразил я, — если бы для начала во всем
этом разобрались те, кто плавает на этой посудине. А остальные... всем ведь
всего не объяснишь.
— Вот уж никогда бы не подумала, — удивилась она, — будто
люди на этом корабле наделены какой-то особенной проницательностью.
— Еще какой, — заверил ее я, — прямо-таки замечательной.
Я уже выпил два стакана виски, а ведь у меня не было никакой привычки к
этому напитку.
— А вообще-то, — заметил я, — ты просто самая настоящая
шлюха, хоть и красивая.
Она ничуть не оскорбилась.
— Может, ты и прав, — согласилась она. — Думаешь, правда,
просто шлюха?
— Во всяком случае, очень похоже.
— Что ж, шлюха так шлюха, что в этом плохого? — призналась она. И
улыбнулась.
— А ты что, и правда, не хочешь как-нибудь обойтись без этих своих...
глупостей?
Она как-то смутилась, опустила глаза и ничего не ответила.
— Это что... он разбудил в тебе такую ненасытную потребность делать
глупости, так, что ли?
— Думаю, да, — сразу согласилась она.
— И при всем том, — со смехом заметил я, — мы еще такие
насмешницы, такие привередницы.
— Да ты сам посуди, — убеждала она, — если вообще не делать
глупостей, это же будет не жизнь, а какой-то ад кромешный.
— Где это ты такое вычитала? — справился я. После полудня я долго
пробыл у себя в каюте, растянувшись на койке, вконец отяжелев от виски,
которое мы с ней вместе выпили. Мне очень хотелось поспать, но стоило
улечься, и сон сразу же куда-то улетучивался. Я опять никак не мог заснуть.
Попробовал почитать. Но и с этим занятием у меня получилось ничуть не лучше
— существовала только одна-единственная история, которую я был способен
сейчас почитать, но именно она-то, как назло, и не была еще написана. А
потому я взял и швырнул книгу на пол. Потом принялся смотреть на нее и
хохотать как сумасшедший. Конечно, тут не последнюю роль сыграло и выпитое
виски, но картина показалась мне ужасно забавной. Раскрывшись посередине, с
разбросанными в разные стороны страницами, книга могла напомнить тому, кто
дал бы себе труд хорошенько приглядеться, человека, только что сломавшего
себе шею. Вот она, уж она-то, конечно, спала сейчас крепким сном. Это была
женщина, которая, стоило ей выпить пару стаканчиков виски, спала как убитая,
позабыв обо всем на свете. И ни одному из этих типов — ни тому, кто так
хотел поудить селедку, ни тому, кто предложил ей — уедем вместе,
дорогая, — ни даже тому, кто читал Гегеля, — так и не удалось
выдержать такой беззастенчивой распущенности. Я потешался сам над собой,
иногда со мной такое случалось. Потом прошло время, виски мало-помалу
выветрилось, а с ним пропало и желание смеяться. И тут-то, понятно, передо
мной снова ребром встал вопрос о моем будущем. Что же со мной будет, ну,
скажем, в обозримом будущем? Я ведь, как и все прочие, тоже привык
беспокоиться о своем будущем. Но по крайней мере на сей раз это мне очень
быстро наскучило. И почти тотчас же моими мыслями вновь завладел мой собрат,
тот самый, у которого была навязчивая идея поудить селедку. Мне очень
хотелось с ним познакомиться, такие типы всегда вызывали у меня симпатию.
Могут ли люди испытывать страх, оказавшись один на один с женщиной и
горизонтом, разве что еще пара-тройка альбатросов на вантах? Наверное, где-
нибудь посреди Тихого океана этак через недельку после первой стоянки можно
испытывать какие-то непонятные страхи. А вот мне совсем не было страшно. Я
долго лежал, растянувшись на койке, в полной неподвижности, размышляя обо
всех этих историях. Потом услыхал в коридоре ее шаги. Она постучалась и
вошла. Если по-честному, то я все время только и ждал этих звуков. Она тут
же увидела валявшуюся на полу книжку.
— Я поспала, — заметила она. Потом указала на книжку: — Ты бросил
свою книгу?
Я ничего не ответил. А она озабоченно добавила:
— Боюсь, как бы ты здесь не заскучал.
— Да нет, это ты зря, не стоит об этом беспокоиться.
— Если ты не любишь читать, — настаивала она, — то
обязательно заскучаешь.
— Может, я потом почитаю Гегеля.
— Ты уверен, что тебе не скучно?
— Совершенно уверен. Ступай к себе в каюту.
Она не очень-то удивилась. Однако вышла не сразу. Я долго глядел на нее в
упор, не двигаясь и не произнося ни единого слова. Потом снова, во второй
раз, попросил уйти:
— Уходи отсюда.
На сей раз она ушла. Я тоже вышел, сразу же вслед за ней. И направился прямо
к Бруно, который по-прежнему занимался починкой своих канатов. Я был совсем
без сил. Растянулся подле него прямо на палубе. Он был не один. С ним был
еще один матрос, тот чинил лебедку. Я дал себе слово хотя бы время от
времени спать прямо на палубе, я ведь так часто мечтал об этом прежде —
спать прямо на палубе какого-нибудь корабля. И еще быть одному. Чтобы без
конца не ждать ее прихода.
— Что-то вид у вас больно усталый? — поинтересовался Бруно.
Я рассмеялся, и Бруно улыбнулся.
— Она утомительная женщина, — пояснил я. Другой матрос даже не
улыбнулся.
— Потом, я всегда трудился, — проговорил я, — всю жизнь. В
первый раз вот так бездельничаю. А от этого очень устаешь.
— Я же говорил вам, — заметил Бруно, — что от этой женщины
очень устаешь.
— А от кого, интересно, не устанешь? — вступил второй
матрос. — От всякого можно утомиться.
Я узнал его, помнится, я уже видел его днем и накануне в баре. Тип лет
тридцати пяти, чернявый, как цыган. Он показался мне самым молчаливым из
всех. Она говорила, будто он уже больше года на яхте и вроде пока не
собирается на берег. Бруно ушел, и я остался наедине с ним. Солнце заходило.
Он чинил себе свою лебедку. Это был тот самый тип, которого она называла
Лораном. По-моему, накануне вечером в баре он был единственным, кто глядел
на меня скорее дружелюбно, чем с любопытством.
— У вас, и правда, усталый вид.
Он проговорил это совсем иначе, не так, как Бруно. В его тоне не звучало
вопроса. И я согласился: да, немного есть.
— От нового всегда устаешь, — заметил он, — так уж оно
устроено.
Прошла минута-другая. Он все чинил канат лебедки. Опускались сумерки, такие
прекрасные, казалось, они будут всегда.
— Мне нравится здесь, на яхте, — проговорил я.
— А чем ты занимался раньше?
— Служил в Министерстве колоний. В Отделе актов гражданского состояния.
Трудился там восемь лет.
— И чем ты там занимался, в этом своем заведении?
— Делал копии актов гражданского состояния, свидетельства о рождении, о
смерти. И так весь день, с утра до вечера.
— Жуткое дело, — ужаснулся он.
— Даже представить себе не можешь.
— Здесь все совсем по-другому, — заметил он.
— То-то и оно. Я рассмеялся.
— А ты? — поинтересовался я.
— Да всем понемногу, никогда ничем подолгу.
— Самое милое дело, лучше не придумаешь.
— И то правда. Мне тоже здесь нравится, на этой яхте.
У него были очень красивые глаза, какие-то лучистые, улыбчивые, что ли.
— А все-таки забавно, — улыбнулся я, — описали бы эту историю
в какой-нибудь книжке, в жизни бы никто не поверил.
— Ты имеешь в виду ее историю?
— Ясное дело, ее, чью же еще-то...
— Она романтическая женщина. Он рассмеялся.
— Точно, — согласился я, — именно романтическая.
И тоже рассмеялся. Мы отлично понимали друг друга.
Сумерки становились все гуще. Мы плыли совсем близко от итальянского
побережья. Я показал на расплывчатое пятно в море. Город. Довольно большой.
— Ливорно?
— Да нет. Сам не знаю. Ливорно уже остался позади, — проговорил
он. Потом как-то шутливо добавил: — Вот так мы и плывем в Сет.
— Да, вот так и плывем, — со смехом согласился я. И добавил: — Что
ей, она же богатая.
Он перестал улыбаться и ничего не ответил.
— Да, так оно и есть, — снова повторил я, — она же богачка.
Он перестал красить и довольно грубо возразил:
— А что ей, интересно, еще делать с этими деньгами, раздать китайчатам,
так, что ли?
— Да нет, о чем речь. Просто, сам не знаю, эта яхта...
Он перебил меня на полуслове:
— По-моему, это самое лучшее, что она могла сделать. Почему бы и
нет? — И почти наставительно добавил: — Это одно из последних крупных
состояний в мире. И может, в последний раз кто-то может позволить себе то,
что делает она.
— Ах вот как, — рассмеялся я, — в общем, историческая миссия,
так, что ли?
— Пусть историческая, если тебе так больше нравится.
Солнце на горизонте сделалось огромным. В одно мгновение оно совсем
побагровело. Поднялся легкий ветерок. Нам уже было нечего сказать друг
другу. Он сунул свою кисть в ведро с терпентиновым маслом, закрыл его и
закурил сигарету. Мы смотрели на берег, что проплывал мимо нас, его все ярче
и ярче освещало закатное солнце.
— Обычно, — заметил он, — когда она получает очередную
телеграмму, то не делает таких крюков.
И посмотрел на меня.
— Тоже мне крюк, — усомнился я.
— Да нет, — проговорил он, — мне-то что, я даже
за
.
Я поспешил сменить тему.
— А Ливорно, — поинтересовался я, — это ведь совсем недалеко
от Пизы, да?
— Двадцать километров. Ты что, знаешь эти края?
— Пизу? Да. Случилось побывать там неделю назад. Вся разрушена. Правда,
площадь, к счастью, совсем не пострадала. Ну и жарища там была.
— Ты был в Рокке с какой-то женщиной, — проговорил он. — Я
видел тебя у Эоло.
— Да, — ответил я. — Она вернулась в Париж.
— Правильно сделал, что поехал с нами, — одобрил он.
— А что будет после Ливорно?
— Пьомбино. Там мы наверняка сделаем остановку.
— Все-таки надо бы мне хоть взглянуть на карту, — вспомнил я.
Он все не сводил с меня глаз.
— Знаешь, странное дело, — проговорил он, — но мне почему-то
кажется, что вот ты-то и останешься у нас на яхте.
— И мне тоже так кажется, — согласился я. Мы рассмеялись, будто
удачной шутке.
И он ушел. Совсем стемнело. Вот уже четыре дня и три ночи, как я знал ее.
Заснул я не сразу. Успел еще увидеть множество проплывших мимо яхты
крошечных портов, прежде чем окончательно наступила ночь. Мрак окутал
палубу, море. Окутал меня, целиком поглотив мое сердце. Небо еще долго
оставалось светлым. Должно быть, пока я успел немного вздремнуть, море с
небом тоже сделались совсем темными. Проснулся я где-то час спустя. Мне
захотелось есть. Пошел в бар. Она была там. Улыбнулась мне, я уселся
напротив. Лоран тоже был там и дружески помахал мне рукой.
— У тебя какой-то странный вид, — заметила она.
— Я спал на палубе, мне никогда еще не доводилось спать на палубе.
— Ты все забыл?
— Все, — ответил я. — Когда я проснулся, то уже ничего не мо
...Закладка в соц.сетях
