Жанр: Любовные романы
Моряк из Гибралтара
..., в паре метров от реки, рос
платан. Я растянулся в его тени. У меня было такое ощущение, будто я тяжелый-
претяжелый, такой тяжелый, словно смерть — смерть в мире труда и свободы.
Похоже, платановая тень — именно то, что нужно для таких отпетых типов,
таких покойников, как я. Во всяком случае, я сразу заснул.
Проснувшись, обнаружил, что теперь даже платановая тень и та меня покинула,
теперь она была в нескольких метрах от меня, вся какая-то
недоброжелательная, вся в своем невозмутимом движении. Выходит, один час из
двух, что я проспал, я лежал прямо на солнцепеке. Я уже протрезвел. И тут же
задал себе вопрос: интересно, который сейчас час и ушел ли уже ее поезд? В
тот момент я совсем позабыл про женщину, про яхту, про свободу. Теперь все
мои мысли были только о ней, той, что уже уехала или вот-вот должна была
уехать. Мысль эта наполняла меня ужасом. Я снова пытался вызвать в памяти
все неопровержимо веские оправдания, заставившие меня нынче утром
окончательно порвать с нею, и находил их снова и снова, четкие и ясные, но
они уже ничуть не помогали мне справиться с тем ужасом, который вызывал во
мне этот ее отъезд.
Уверен, в эти минуты я пережил холодящий ужас со всех сторон и во всех
мельчайших подробностях.
У меня не было часов. Так что я все ждал и ждал. Мне все казалось, нет, еще
слишком рано, она еще не уехала. А потому все ждал и ждал без конца. Потом,
когда я уже совсем было отчаялся услыхать долгожданные звуки, тут-то они
наконец и прозвучали: это был свисток местного вокзала. Отсюда отходил
только один вечерний поезд на Сарцану, который следовал потом до Флоренции.
Так что никакой ошибки быть не могло — это был тот самый, ее поезд. И только
тогда я поднялся и вернулся в гостиницу.
В гостиничном коридоре меня перехватил Эоло.
— Синьора уехала, — сообщил он.
— Знаю, мы так и договорились, — ответил я, — мы с ней
расстаемся. Но я решил, лучше уж мне не провожать ее на вокзал.
— Понятно, — помолчав, заметил Эоло. — У нее был такой вид, просто страшно смотреть.
— Она ничего не просила мне передать?
— Она просила сказать вам, что уезжает вечерним поездом, и больше
ничего.
Я поспешно поднялся к себе в комнату. Думаю, я зарыдал еще прежде, чем
добрался до постели. Наконец-то я смог выплакать все слезы, которые прежде
никак не хотели вылиться из моих глаз, должно быть, потому, что мне не
хватало свободы. Я наплакался за целое десятилетие.
Когда Эоло постучался ко мне в дверь, было уже поздно. Он приоткрыл ее и
заглянул внутрь. На лице играла улыбка. Я лежал. И пригласил его войти.
— Уже очень поздно, — сообщил он, — все за столом, ужинают.
— Я не голоден, — ответил я. — Не умру, если останусь без
ужина.
Он подошел ко мне поближе, улыбнулся и в конце концов присел на кровать.
— Жизнь — тяжелая штука, — вздохнул он.
Я угостил его сигаретой и сам тоже закурил. Только тут я заметил, что после
полудня не выкурил ни одной сигареты.
— Наверное, в поездах сейчас такая духота, — предположил я.
— Да нет, зря вы так переживаете, — успокоил он меня, — у нас
в Италии в поездах не скучают. Все разговаривают, и даже не заметишь, как
пролетит время.
Ему больше нечего было мне сказать. Он ждал.
— Я даже толком не знаю, почему так поступил, — заметил я, —
у меня такое чувство, будто я взял и убил ее, вот так, ни за что ни про что.
— Она еще совсем молодая, — возразил он, — и вовсе вы ее не
убили. Похоже, вы с ней не очень-то понимали друг друга.
— Мы совсем не понимали друг друга, — согласился я, — это уж
что правда, то правда, мы ничего не понимали, ни один, ни другой, но это же
не оправдание.
— Вчера вечером я наблюдал за вами, когда вы выходили из комнаты. И
еще, пожалуй, когда вы только что приехали.
У меня было огромное желание поблевать. Не говорить больше ни слова,
поблевать и заснуть.
— Пошли-ка лучше поужинаем, — сказал Эоло.
— Я ужасно устал.
Он задумался, потом, видно, что-то придумал и широко улыбнулся.
— Так и быть, отпускаю с вами Карлу, можете пойти с ней на
танцы, — разрешил он, — а теперь пошли поужинаем.
Я улыбнулся ему в ответ. Всякий улыбнулся бы ему на моем месте.
— А ведь я совсем забыл, — признался я.
— Я уже сказал ей, она ждет.
— Все равно, — возразил я, — я очень устал. Он заговорил как-
то медленно, с расстановкой:
— Она еще молода, моя малышка, а это важней всего на свете, к тому же у
нее отменное здоровье, чего еще можно желать. Вам надо непременно сходить с
ней на танцы. А когда танцы закончатся, поезд уже будет во Флоренции.
— Сейчас приду, — пообещал я.
Он поспешно поднялся и спустился вниз. Я дал ему время предупредить Карлу.
Потом причесался, умылся и тоже спустился.
На террасе было полно постояльцев, их было куда больше, чем днем, должно
быть, многие из них тоже собрались на танцы и решили начать вечер с плотного
ужина. Она была там. Она заметила, что я был один и сильно опоздал, но если
и удивилась, то разве что самую малость. Вскоре после моего появления из
коридора показалась и Карла. Она одарила меня широкой, немного смущенной
улыбкой, я сделал над собой небольшое усилие, и мне удалось почти
непринужденно улыбнуться ей в ответ. За одним из накрытых столиков
оставалось два свободных места. Судя по всему, Карла была еще не в курсе.
— А что синьора, она сейчас спустится? — спросила Карла.
— Нет, — ответил я, — синьора уехала.
Она услыхала мои слова. И посмотрела на меня так, что я сразу понял: стоит
мне захотеть, и я уплыву на этой яхте. Один шанс из тысячи. Он у меня в
руках.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я залпом выпил два стакана кьянти, один за другим, и ждал, сам не знаю чего,
может, когда Карла принесет мне поесть, а скорее всего, когда на меня начнет
действовать выпитое кьянти. Она смотрела, как я пил, и тоже, видно, ждала,
пока вино на меня как следует подействует.
Действие вина не замедлило сказаться. Я почувствовал, как оно стало
разливаться по рукам, ударило в голову. Она подкрасилась, на ней было черное
платье, которое она надела специально, чтобы пойти на танцы. Она выглядела
невероятно красивой и желанной. Те, кто пришел впервые и еще не был с ней
знаком, пялили на нее глаза и говорили о ней вполголоса. А она, она смотрела
на меня. Один раз я даже обернулся, чтобы удостовериться, неужели она и
вправду смотрит именно на меня, а не на кого-то другого, кто случайно
оказался у меня за спиной. Но нет, кроме меня, в том углу террасы больше
никого не было, даже кота на стене. Я опрокинул еще стакан кьянти. Эоло,
сидя подле входной двери, тоже глядел на меня — с симпатией и тревогой. Он
что-то вполголоса проговорил Карле, и та поспешила принести мне тарелку
спагетти.
— Отец, — едва слышно, вся залившись краской, прошептала мне
она, — он сказал, чтобы вы поели и не пили слишком много кьянти.
И, вконец смутившись, тут же отошла. Когда она проходила мимо женщины, та
остановила ее.
— Я тоже пойду с тобой на танцы, — сказала она ей.
Я проглотил немного спагетти, потом выпил еще стакан кьянти. В голове у меня
все еще маячил мчавшийся в ночи поезд, и я пил в надежде исцелиться от этого
навязчивого видения, забыть его раз и навсегда. Все тело у меня ломило, лицо
горело после сиесты на земле, прямо под палящим солнцем. Вино было отменное.
Она почти не отрывала от меня взгляда. Наши столики были довольно близко
друг от друга. И внезапно мы ощутили какую-то настоятельную потребность
обменяться хотя бы парой слов — раз уж так случилось, что наши столики
оказались совсем близко и мы все равно то и дело обменивались взглядами.
— Мне нравится это вино, — сказал я ей.
— И мне тоже, — каким-то нежным, ласкающим голосом ответила
она. — Правда, очень хорошее вино.
Потом, слегка помешкав, добавила:
— Вы что, тоже собираетесь сегодня на танцы?
— Само собой, — ответил я, — ведь с вами он ни за что не
отпустит Карлу.
Она улыбнулась. Надо было подождать, пока Карла закончит обслуживать
клиентов. Она уже кончила ужинать, потягивала вино и курила. Теперь, когда
мы с ней уже вроде бы поговорили, поняла ли она, что мне больше нечего ей
сказать? Она принялась читать газету. А я старался не пить слишком много.
Наконец долгожданный момент наступил. Эоло велел Карле пойти переодеться.
Карла исчезла из траттории и пять минут спустя вернулась в красном платьице.
Эоло поднялся со стула.
— Ну что, пошли?
Мы втроем последовали за ним. Он перевез нас на другой берег реки. Может, и
поворчал немного, но вполне добродушно.
— Привезете ее мне назад через час, договорились? — обратился он
ко мне.
Я пообещал. Если он и ворчал, то без всякой злобы и без всяких сожалений. И,
высадив нас, тут же поплыл назад, спешил обслуживать клиентов вместо Карлы —
как всегда, добавил он. Карла рассмеялась и возразила, что это выпадает ему
никак не чаще пары раз в год.
Она взяла под руку Карлу, я пошел рядом с ней. Заметил, что она была чуть
повыше Карлы, но не очень, во всяком случае, ниже меня. Как ни глупо, но это
почему-то подействовало на меня успокоительно.
Мы сели за небольшой столик, единственный, что еще оставался свободным, в
углу, довольно далеко от оркестра. Карлу почти сразу же пригласили на танец.
Мы остались вдвоем, она и я. В тот вечер я еще машинально оглядывал лица,
пытался убедиться, нет ли там его. Но это было в последний раз. Назавтра я
уже напрочь забуду о его существовании, а когда встречу на пляже, даже с
трудом узнаю. Его там не было. Я увидел Кандиду, она танцевала и пока что не
заметила меня.
— Вы кого-нибудь ищете?
— И да и нет, — ответил я.
Мимо нас пронеслась Карла. Она танцевала смеясь. Эоло был прав, партнер пока
еще ничего для нее не значил, она танцевала как ребенок и так хорошо, с
такой фацией, что мы с ней улыбнулись друг другу.
— Было бы досадно, — заметила она, — если бы нам не удалось
привести ее сюда.
Я попытался подыскать, что бы такое ей ответить, но в голову так ничего и не
пришло. Мне совершенно нечего было ей сказать. Кандида увидела меня рядом с
нею и тоже протанцевала мимо нас. Расстроилась ли она из-за этого? Вряд ли,
скорее, удивилась. Поравнявшись с нашим столиком, она на пару секунд
задержала партнера и склонилась ко мне.
— Она уехала, — сообщил я ей.
И та снова умчалась в танце, все не спуская глаз с нее, по-моему, пытаясь
понять, что мы здесь делаем вместе.
— Это ее вы искали? — спросила меня она.
— Не совсем, — ответил я, — скорее, одного молодого человека.
Она проявила любопытство. Показала на Кандиду.
— А она?
— Вчера вечером, — ответил я, — мы встретились с ней здесь на
танцах.
Я пригласил ее на танец. Мы встали. Но стоило ей оказаться в моих объятиях,
ее рука в моей, я понял, что не смогу танцевать. Я не знал, что играли, ритм
полностью ускользал от меня, мне не удавалось не только приноровиться к
нему, но хотя бы услышать музыку. Я пытался. Но не мог прислушиваться больше
десяти секунд. Пришлось остановиться.
— Не выходит, — проговорил я, — не получается танцевать.
— Что бы это могло значить? — поинтересовалась она.
У нее был какой-то удивительно милый, ласковый голос. Никто еще никогда в
жизни не говорил со мной таким голосом. Но, как бы я ни старался, нет,
танцевать у меня все равно так и не выходило. Нас толкали. Она смеялась.
Дело было вовсе не в том, будто я возжелал ее — нет, Боже упаси, у меня и в
мыслях-то такого не было, я вообще больше не способен был желать близости с
какой бы то ни было женщиной — все дело было в ней, она явно совершала
ошибку, а я даже не знал, как ее предостеречь. Должно быть, она просто не
понимала, что делает, а я был уверен, что вот-вот, с минуты на минуту
поймет, кто я такой, с кем она имеет дело, — и сразу очертя голову
убежит с этих танцев. Руки у меня дрожали, ощущение ее тела в моих объятьях
почти лишало меня чувств. Я испытывал ужас, какой бывает перед роковыми
событиями, событиями, зависящими лишь от игры случая и не подвластными нашей
воле — такими, как смерть или удача. И тут я наконец решился заговорить с
ней — должен же я хоть как-то предостеречь ее, пусть по крайней мере знает,
какой у меня голос, — я решил отдаться воле случая. Мне хотелось бы
рассказать ей тысячу всяких вещей, но я не мог говорить с ней ни о чем,
кроме ее яхты, этого
Гибралтара
.
— А почему вы так ее назвали? — спросил я. — Почему
Гибралтар
?
Голос у меня дрожал. Когда я задал ей этот вопрос, у меня появилось такое
чувство, будто я скинул с себя огромную тяжесть.
— Ах, — проговорила она, — это очень длинная история.
Не глядя на нее, я видел, что она улыбается.
— У меня много времени, мне некуда спешить, — ответил я.
— Я знаю, слышала, что вы сказали Карле.
— У меня просто уйма времени, мне теперь совсем некуда спешить.
— Вы что, хотите сказать, совсем-совсем некуда?
— Да, совсем-совсем некуда, у меня впереди целая жизнь, и вся моя.
— Я не знала, — проговорила она, — я думала, она просто
уехала пораньше.
— Нет, она уехала навсегда, — ответил я.
— И давно вы были вместе?
— Два года.
Все сразу стало как-то проще. Я начал лучше танцевать, и меня уже не так
трясло. А главное, только теперь я почувствовал, какую большую службу
сослужило мне выпитое вино.
— Она была славная, — добавил я, — да только мы с ней не
понимали друг друга.
— Сегодня утром за столом я заметила, что у вас не очень
ладится, — сказала она.
— Мы были совсем разные, — пояснил я. — Но она была славная.
На лице ее засияла улыбка. Впервые мы обменялись взглядами, это длилось
всего мгновение. — А вы, разве вы не славный? В тоне ее сквозила мягкая
насмешка.
— Сам не знаю, — ответил я. — Просто я очень устал.
Я танцевал все лучше и лучше. Руки уже совсем не дрожали.
— Вы хорошо танцуете, — заметила она.
— Так почему же
Гибралтар
? — снова спросил я.
— Потому что. А вам случалось бывать на Гибралтаре?
Внезапно в нашем разговоре появилась какая-то простота.
— Да нет, не случалось, — ответил я. Продолжила она не сразу.
— Я рада, — проговорила она наконец, — что встретила вас.
Мы снова улыбнулись друг другу.
— Он очень красивый, Гибралтар, — заметила она. — О нем
обычно говорят, что это одна из самых важных стратегических точек в мире, но
никогда не говорят, как он красив. Там с одной стороны Средиземное море, а с
другой Атлантический океан. Это совсем разные вещи.
— Понятно. Неужели такие уж разные?
— Совсем разные. Там есть африканский берег, он очень красивый, такое
плоскогорье, которое отвесно падает прямо в море.
— Вы часто проплывали через Гибралтар?
— Да, часто.
— Сколько раз?
— Наверное, раз шестнадцать. А испанский берег, с другой стороны, вот
он выглядит совсем не так сурово.
— Но это вряд ли только потому, что он такой красивый...
— Нет, не только, — ответила она.
Должно быть, она сочла, что наше знакомство не стоит того, чтобы
рассказывать мне о настоящих причинах.
— Это из-за нее вы так много пили за обедом?
— Да, из-за нее, и потом, сам не знаю, просто из-за жизни.
Танец подошел к концу. Мы все трое снова оказались вместе за столиком.
— Ну что, ты довольна? — обратилась она к Карле. — Ты очень
хорошо танцуешь.
— А ведь я не привыкла, — ответила Карла. Она посмотрела на Карлу.
— Мне жаль уезжать отсюда, — заметила она.
— Но вы же вернетесь назад, — сказала Карла. Она закурила
сигарету. Рассеянно смотрела куда-то в пустоту.
— Кто знает, — проговорила она. — Если и вернусь, то только
чтобы снова увидеться с тобой, посмотреть, счастлива ли ты, вышла ли замуж.
— Ну, я еще слишком молода, мне еще рано, — ответила Карла. —
Не стоит возвращаться только ради этого.
— Вы уплываете? — спросил я.
— Да, завтра вечером, — ответила она.
Я вспомнил, что говорил мне Эоло: эта женщина не из привередливых.
— А вы не могли бы на денек задержаться?
Она опустила глаза и извиняющимся тоном проговорила:
— Это трудно. А вы, вы надолго собираетесь остаться в Рокке?
— Пока не знаю, похоже, довольно надолго.
Зазвучал новый танец. Карла опять пошла танцевать.
— Можем потанцевать, — предложил я, — пока.
— Пока что?
— Пока вы еще здесь.
Она не ответила.
— Расскажите мне про свою яхту, — попросил я, — про
Гибралтар
.
— Эта история не про яхту.
— Знаю, мне говорили, что эта история связана с мужчиной. Он что, был с
Гибралтара, что ли?
— Нет. На самом деле он был ниоткуда. Может, — добавила
она, — мне все-таки удастся отложить отъезд до послезавтра.
И что же это я себе такое вообразил? Ведь говорил же мне Эоло, что в море
она, видимо, вполне обходится своими матросами. Рука моя больше не дрожала,
и ощущение ее тела в моих объятиях больше не грозило лишить меня чувств.
— И что, вы теперь больше не живете вместе с этим мужчиной?
— Нет.
— Вы его бросили?
— Нет, это он меня бросил. — Потом, понизив голос, добавила: —
Ладно, пусть будет послезавтра.
— А от кого это зависит?
— От меня.
— И что, у вас такое жесткое расписание?
— Ничего не поделаешь, приходится, — ответила она, потом
улыбнулась и пояснила: — Хотя бы из-за приливов и отливов.
— Да, конечно, — согласился я, — особенно в Средиземном море.
Она рассмеялась.
— Да, — подтвердила она, — особенно в Средиземном море.
Я думал о мужчине, который бросил эту женщину. Я ничего не понимал. И больше
ничего не говорил.
— А вы, почему вы бросили эту женщину? — едва слышно спросила она.
— Я ведь уже говорил вам, без всяких определенных причин.
— Но все равно, — возразила она, — в таких вещах всегда ведь бывают какие-то причины.
— Я не любил ее. Я никогда ее не любил.
Танец снова закончился. Карла вернулась и села за столик. Ей было очень
жарко.
— Мне, правда, очень грустно, — призналась, — что вы
уезжаете.
Похоже, она все время только об этом и думала, должно быть, не забывала об
этом, даже когда танцевала.
— Я тебя очень люблю, — сказала она Карле.
Окинула меня каким-то молниеносным взглядом, потом снова повернулась к
Карле. А я все думал и думал о мужчине, который бросил эту женщину.
— Ты должна выйти замуж, — сказала она, — не бери пример со
своих сестер. Выходи поскорее замуж, и чем быстрей, тем лучше, а там будет
видно. Ты не должна вот так состариться.
Карла о чем-то задумалась и залилась краской.
— Отец говорит, это не так-то просто, — проговорила она, —
выйти замуж, а выбрать — это, должно быть, еще трудней.
Она тоже зарделась, совсем чуть-чуть, наверное, только я это и заметил,
потом едва слышно проговорила:
— Послушай, главное — это чтобы ты сама его выбрала. А уж потом, когда
по-настоящему захочешь, тебе останется только добиваться своего, и все.
— Ой, нет, что вы, — сказала Карла, — у меня ни за что не
получится.
— Получится, вот увидишь, — заверила она.
— У меня в горле пересохло, — заметил я, — пойду принесу что-
нибудь выпить.
Сходил в бар и принес три стакана кьянти. Когда вернулся, Карла уже снова
ушла танцевать. Я выпил и ее кьянти.
— Пошли еще потанцуем, — предложил я.
— Вы так любите танцевать? — поинтересовалась она.
Потом встала с явным сожалением. По-моему, ей было бы приятней поговорить.
— Зачем это, — спросил я ее, — вам понадобилось надо мной
издеваться?
— Да я вовсе над вами не издеваюсь, — возразила она. — С чего
вы взяли?
Она удивилась. Хорошо, пусть хотя бы одна ночь, подумал я. И тогда впервые,
спасибо кьянти, я решился чуть покрепче прижать ее к себе.
— Не надо на меня сердиться, — попросила она. Поезд уже больше не
мчался в кромешной тьме моего сознания. Я хотел ее. Желание это пришло откуда-
то издалека, из каких-то совсем заброшенных уголков моего тела и моей
памяти.
— Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне о нем.
Это была женщина, которая ночь проводила с мужчиной, а наутро снова
пускалась в путь. И я желал ее именно такой — и никакой другой.
— Что ж, — проговорила она, — если угодно, это был матрос. Он
был в крошечной шлюпке в открытом море где-то посреди Гибралтара, когда мы
заметили его с яхты. Он подавал сигналы бедствия, мы подобрали его и подняли
на борт. Вот так все и началось.
— И давно это случилось?
— Несколько лет тому назад, — ответила она.
— А почему он подавал сигналы бедствия?
Она говорила тоном, немного напоминавшим чтение наизусть заученного текста.
— Три дня назад, — проговорила она, — он удрал из
Иностранного легиона. Прослужил там три года, не хватило терпения ждать еще
два, что ему оставалось там провести, вот и решил удрать на шлюпке — шлюпке,
которую украл.
В голосе ее сквозила какая-то невыразимая нежность. Должно быть, где-то в
глубине у нее таился неисчерпаемый источник нежности.
— А почему он вступил в него?
— Его разыскивали, — ответила она, — за убийство.
Нельзя сказать, чтобы это удивило меня сверх меры. Она сказала это на
редкость просто и еще, как мне показалось, с какой-то долей усталости.
— Вам нравятся люди, которые подают сигналы бедствия, угадал?
Она слегка отстранилась от меня, окинула изучающим взглядом. Я выдержал ее
взгляд. Теперь я уже привык ко всему, даже к ее красоте.
— Да нет, — возразила она, похоже, немного смутившись, — не
только в этом дело.
— А вот я еще в жизни никого не убил, — сознался я.
— Это не так-то просто, — с улыбкой заметила она, — надо,
чтобы представился подходящий случай...
— А у меня такого случая никогда даже близко-то не было, — сказал
я. — Насколько помнится, когда мне было восемь лет, я убил из карабина
голубя, вот и все мои подвиги.
Она от души расхохоталась. Боже мой, как же она была красива.
— Боже мой, до чего же вы красивы, — проговорил я.
Вместо ответа она ограничилась улыбкой.
— Итак, вы подняли его на борт, да? — продолжил я. — И,
наверное, накормили? Уверен, у него уже два дня маковой росинки во рту не
было, ведь так?
— Всякий в этом мире может совершить убийство, — проговорила
она, — напрасно говорят, будто на это способны только избранные.
— Короче говоря, бедствие так и не состоялось, — заметил я, —
оно закончилось как нельзя благополучно.
— Пожалуй, — согласилась она, — думаю, вы правы, мне тоже
кажется, что закончилось оно вполне благополучно. — Потом, чуть
помолчав, поинтересовалась: — А можно спросить, чем вы занимаетесь?
— Министерство колоний, Отдел актов гражданского состояния. Д
...Закладка в соц.сетях
