Жанр: Любовные романы
Свеча в окне
...него, так будет повыше и вам удобней. Легче будет дотянуться до
него. — По полу в сторону тюфяка проскрежетали ножки табурета, потом он
со стуком водрузил на табурет ведро. — Еще здесь есть табурет для вас,
чтобы сесть. Вы знаете, он у стола. Скоро будет еда. Не то чтобы она была
очень уж хороша, повар здесь такой мерзавец, но я принесу вам ее сам.
Он запнулся, встревоженный ее молчанием, и Сора внезапно почувствовала себя
неловко. Бронни, поняла она, — это щенок. Добродушный, глупый щенок,
который никогда и не думал кого-то обидеть, и уж конечно, не господина и
госпожу. Теперь, она знала это, он стоял в тревоге перед ней и ждал, ударит
она его или похвалит, и она не смогла не откликнуться на его молчаливую
мольбу.
— Все прекрасно, Бронни. Спасибо тебе.
Его новые башмаки чуть пристукнули, и он с готовностью спросил:
— Если вам что-то еще будет нужно, миледи, вы позовете меня?
— Никого другого, только тебя, — пообещала она. — Аивсамом
деле, ты ведь можешь помочь мне прямо сейчас. Нужно снять с лорда его
одежду.
— Снять одежду? — охнул Бронни. — Но ведь он пока не вырос из
нее.
От досады Сора прикрыла глаза.
— Нет. Но он промок и может простудиться. А еще я хочу осмотреть его,
нет ли у него на теле еще каких-нибудь ран, которые могут его беспокоить.
— Осмотреть его? Вы хотите сказать, ощупать его? Я просто смущен. Мне
сказали, что вы лорду не жена.
— Тебе сказали правильно. От недоверия голос Бронни стал чуть громче.
— Вы не жена и все же хотите прикоснуться к нему? Может быть, вы одна
из тех дурных женщин, о которых говорил нам священник?
Тень улыбки промелькнула на лице Соры.
— Но именно поэтому я и хочу, чтобы ты мне помог. Ведь ты можешь
посмотреть на него и сказать, нет ли еще повреждений.
— О-о. — Бронни обдумал ее слова. — Вы хотите, чтобы я
посмотрел, не ранен ли он?
— Именно.
— А что, если ранен и вам придется к нему прикоснуться?
Ей стало весело, она чуть не улыбнулась.
— Я сделаю это только из благородных побуждений, — поклялась Сора.
— Лорду Уильяму это может не понравиться.
— Ему еще меньше понравится умереть от какой-нибудь необработанной
раны. Ладно, давай за работу.
Сора закатала рукава, готовя себя к нелегкому труду, но Бронни остановил ее:
— Нет. Я это сделаю.
— Я могу помочь.
— Я сделаю это, — настаивал он. — Вам не следует прикасаться
к нему больше, чем необходимо. Ведь вы же благородная дама и все такое.
Сора кивнула. Ее озадачил этот странный кодекс чести, позволявший убивать и
захватывать в плен, но не разрешавший леди притрагиваться к лорду, если они
не побывали под венцом. Это только Бронни так считает, или все эти саксы
придерживаются столь странных убеждений?
— Он огромен, правда? — проворчал Бронни. — И, насколько я
вижу, невредим. Только несколько мелких ссадин. Вы хотите, чтобы я снова
одел его?
— Если хочешь. Если не желаешь оставлять его здесь обнаженным со мной.
— Нет, нет, все в порядке. Все в порядке. — Бронни встал. Дышал он
тяжело. — Вы благородная дама и не притронетесь к нему, пока меня нет.
Сора отвернулась, не в силах сдержать улыбки.
— Я сделаю все, чтобы сдержать себя.
— А я пойду и принесу еду. И...
Сора слышала, как он поежился.
— Я принес вам гребень.
— Гребень? — Она подняла руку и притронулась к волосам. Вуали на
ней давно уже не было, косы рас плелись. Она подумал, что очень смахивает на
ведьму.
— Да, я, думал, ну, может, вы захотите расчесаться. Он на столе. С
лентой, которую дала мне дочь. Если она вам понравится. Она голубого,
красивого цвета.
— Уверена, что понравится. Спасибо тебе, Бронни. Огромное тебе
спасибо. — Она повернулась и одарила его своей милостивой господской
улыбкой, опять услышала, только на секунду, краткий перепляс, а потом шаги
двинулись к двери.
— Я принесу вам еды, — пообещал Бронни.
— Я знаю, что принесешь. Спасибо.
— И немного доброго вина. И все, что вы пожелаете.
— Спасибо.
Дверь щелкнула, закрылась за ним, и Сора усмехнулась.
— Что же, кое-кого я пока могу убедить в своей власти, — сказала
она лежавшему без сознания Уильяму. — Хотя это и не ты.
Но даже ее власть над Бронни не могла убедить того сказать ей, кто же хозяин
замка. Бронни принес ужин, как обещал, и вино, и хлеб на утро. Он не забыл о
ее страданиях, когда она босая шла по грязному двору, и принес еще одно
ведро воды, чтобы она смогла вымыться, и грубое полотенце. Но когда она
принялась расспрашивать его, он заметался по каморке, то выравнивая стол, то
прилаживая подсвечник к стене. Когда она настоятельно попросила, чтобы он
унес свечу, это расстроило его. Наконец он забрал свечу, попятился к двери и
оставил ее в полной тишине.
И это действительно была тишина. Данный замок не был главной крепостью
своего хозяина. Никакого шума от большой компании рыцарей и слуг здесь
совсем не доносилось. Только на нее одну был оставлен Уильям.
Сора съела ужин, отвратительный на вкус, как Бронни и обещал. Она постучала
по двери. Потом изучила каморку — узкую и пустую келью с двумя узкими окошками-
щелями, которые выходили на улицу. Два табурета, шаткий стол, один тюфяк и
ничего, что можно было бы приспособить под оружие. Она проверила у Уильяма
повязку, накрыла его еще одним одеялом и принялась ходить взад и вперед.
Наконец она села на крошечный табурет у крошечного стола и взяла принесенный
Бронни гребень. Трясущимися пальцами она расплела косу и принялась
расчесывать волосы. Волосы спускались ей до бедер. Спутанная, тончайшая
паутина — тихое отвлечение. Это занятие отвлекало ее от тишины, от тревоги,
от одиночества. Расчесывание волос отвлекало ее и от мыслей об Уильяме, все
еще неподвижно лежащем на тюфяке. Она разглаживала свои волосы, и ритмичные
движения успокаивали ее.
Наконец она успокоилась, опустила ноющие руки и сложила их на коленях. Скоро
она уляжется на тюфяк к Уильяму и заснет, но пока ей хотелось посидеть и
помолиться, помолиться с такой страстью, какой она в себе и не подозревала.
Вздох со стороны постели привлек ее внимание. Вздох, стон и движение —
Уильям повернулся на бок. Сора слетела с табурета и метнулась к тюфяку,
взволнованно ощупала его пальцами и только после этого успокоилась.
Он спал. Спал! Веки его дрогнули, когда она их коснулась. Он застонал, когда
она положила руку ему на голову, и захрапел здорово и ритмично, как храпят
усталые люди.
Спит! О Пресвятая Мария! Сердце ее переполнила благодарность, и она
приложила все силы, чтобы выразить Богу и самой себе, как она рада этому
чуду жизни. Она не думала о себе, она не думала, насколько само присутствие
Уильяма переполняет ее и добавляет ей сил Она думала только о нем. Он спал,
и это означало, что он проснется, это означало надежду! В первый раз за этот
день Сора ощутила надежду, и она заплакала. Горькое рыдание, обильные слезы
очистили ей душу, и она смогла поднять голову и снова улыбнулась.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Сора солгала Бронни.
Она не думала об этом раньше, но была как раз из тех женщин, в отношении
которых предостерегают священники. Лукавая и лишенная морали, истинная дочь
Евы.
Когда опустилась ночь, а следом за ней холод, — тюфяк, одеяла и Уильям
начали казаться все более и более привлекательными. Это было бы, убеждала
она себя единственно разумным шагом. Лето не проникало через эти камни,
никакой огонь не притуплял их холодное безразличие. Она будет страдать, если
останется вот так сидеть всю ночь напролет, завернувшись лишь в одно легкое
одеяльце. Совсем не будет грехом, если она поспит с ним. Не как жена или
продажная девка, а просто поделится с ним телесным теплом. Разве это не
разумно?
Конечно, разумно.
Прежде чем она смогла бы передумать, Сора потянула шнуровку платья и
выругала свои неловкие пальцы. Ей следовало бы позволить Бронни оставить на
ночь свечу и зажечь ее. Теперь она могла бы согреть в ее ровном пламени
руки. Если бы она не знала, что это от холода, то подумала бы, что
неловкость ее вызвана нервным напряжением.
Но не было никакого нервного напряжения. Да и откуда ему было взяться? Леди
Сора была известна своей беспримерной невозмутимостью, спокойным
самообладанием перед лицом опасности, своим здравомыслием. Никто из
пребывающих в здравом рассудке никогда и не подумал бы, что она может
трястись и сжимать зубы, чтобы они не стучали, иначе как от того, что
замерзла. У нее не было нервного напряжения.
Платье ее упало на пол под тяжестью собственного намокшего подола, и Сора
обхватила руками свои локти. Какие-то остатки скромности заставили ее не
снимать рубашку. Потому что она полотняная, сказала себе Сора, и потому что
я всегда сплю в ней. На самом деле она не могла заставить себя снять эту
длинную рубашку с длинными рукавами и завязками у шеи, которые можно было
затянуть. Разумеется, потому что в ней было теплее.
Уильям обладал богатырским здоровьем. Ему нанесли удар по голове, а он
теперь спал, как крестьянин после трехдневной попойки. Снова перевернувшись
на спину, Он лежал, склонив голову набок и похрапывал, воодушевленно, мощно
и энергично. У Соры эти звуки вызвали трепет. Неважно, что она не сможет
заснуть, неважно, что этот храп сотрясает тюфяк, одеяла и ее вместе с ними.
Он здесь, он жив, и если он, проснувшись, не вспомнит, что с ним было вчера,
или у него будет сводить судорогой левую руку — все это неважно, они
разберутся с этим завтра.
Станет теплее, если она будет касаться его. Она вдохнула, резко выдохнула и
улыбнулась своей собственной трусости. Потом она собрала свои нервы в кулак,
вытянула ногу и коснулась большим пальцем его ноги.
Только одним пальцем, сказала она себе, в этом нет греха. Ноги ее были
холодными. Они всегда были холодными, даже перед пылающим в очаге главного
зала замка пламенем. И неважно, что за стенами замка холод больше не
сковывал землю. Толстая кладка стен замка хранила холод. Здесь, в этой
крохотной келье, где не было пламени очага, холод пронизывал до костей. Было
бы странно продолжать и дальше страдать.
Какая будет от этого беда? Ну если проведет она немного одним пальцем ноги
вверх и вниз по его лодыжке, ну если прочертит им линию по вьющимся волосам
его ноги от икры до колена. А колено его, как она обнаружила, заслуживало
более тщательного изучения, сначала пальцем, а потом всей ступней. Кожа ее
подошвы была чувствительной. Действуя вместе с пальцами, она опробовал его
более грубую, но и более эластичную кожу выше колена. Теперь вся ступня ее
касалась его. И ничего в этом не было сложного. К первой ступне
присоединилась вторая, проникнув между его ногой и тюфяком. От исходившего
от его ноги жара ее ступню обожгло.
Нет в этом никакого греха, убеждала она себя саму, подобралась к нему
поближе и согрела уже не только ступни. Кожа ее покрылась мурашками, и чем
ближе она придвигалась под одеялом к исходившему от него теплу, тем все
более пронизывающим становился холод снаружи. Полотняная рубашка не давала
соприкасаться их коже. И правда, она только совсем немного порочна. А он
такой большой и теплый. Все было так, словно она была ломтем черствого хлеба
и ее поместили в его жар, чтобы она отошла. Сначала верхняя часть ее ноги
коснулась его бедер, потом другая нога плотно прижалась к нему от голени и
до бедра. Она приблизилась грудью к его руке, и охватившие ее чувства
переполнили Сору такой смелостью, что скоро между ними уже не было никакой
пустоты.
Она лежала неподвижно. Его похрапывание стало тише, но осталось таким же
размеренным. Теперь его дыхание шевелило ее волосы, в холодном пространстве
кельи оно казалось жарким. Приятно было находиться от него так близко. В
самом деле, это было восхитительно. Она наслаждалась этим контрастом между
жаром и холодом, чисто животным комфортом, жестким тюфяком снизу и грубыми
одеялами сверху. Казалось почему-то несправедливым, что рубашка совсем уж
разделяет их. Она не могла по настоящему ощущать его, ей не хватало чувства
прикосновения кожи к коже, но когда рука Соры потянулась к завязке у шеи,
смелость ее улетучилась. Ей пришлось прижаться к нему, сказала она себе,
потому что он так велик, что поднял собой одеяла. Но даже ее рассудительный
ум не мог найти оправдание, чтобы полностью обнажиться, и рука ее сама собой
убралась прочь.
Руки ее нежно коснулись Уильяма. Сегодня была ночь радости, торжества и
открытий.
Она никогда не могла прикоснуться к нему раньше. Ей не было дано такого
права читать его лицо и тело, но теперь... ах, теперь.
Она прижала ладони к его груди. Вот бьется его сердце, его грудь опускается
и вздымается, являя образец здорового дыхания. Сора взяла свою косу и
подтянула ее вверх, чтобы коса не щекотала его, и положила ему на грудь
голову. Под собой она слышала, как ходит воздух в его легких и удары его
сердца. Волосы его груди нестерпимо щекотали ей щеку, и она повернулась
лицом вниз. Пахнул он, как никто другой. Купание в ручье смыло пот битвы, и
запах был золотистым.
А разве не так Мод описывала его ей? Золотистый. Для Соры золотистым был
запах осеннего дня, опьяняющий ароматами высохшего сена и шуршащих под
ногами листьев. Ее удовольствие было сходным с тем чувством, которое
испытываешь, когда срываешь выращенный тобою же цветок, с наслаждением от
прикосновения к бархату, когда снимаешь с прялки моток готовой пряжи.
Золотистыми были лучи солнца, касавшиеся ее лица, когда она ложилась
отдохнуть в саду после обеда.
Уильям пульсировал под ней, и его золотистый запах поднимался вверх пьянящим
ароматом пряных трав. Она потерлась лицом о его грудь, выискивая, откуда
исходит этот аромат, но казалось, что этот источник обнаружить невозможно,
хотя он и остается здесь, рядом.
Прильнув к Уильяму, Сора тщательно ощупала его лицо. Шея его поднималась от
плеч мощной монолитной колонной, она была так же сильна и мускулиста, как и
его руки. Печать упрямства и раздражительности нес его квадратный
подбородок, но Уильям прикрывал его подстриженной бородой. В носе его она не
смогла разобраться. Его столько раз ломали, что первоначальный замысел
Создателя остался тайной. Уши его показались ей привлекательными: они были
небольшие, правильно расположены и плотно прижаты к голове. Она провела
пальцем по завитку и вниз, к мочке, удивленная, как такими тонкими чертами
может обладать столь мужественный человек.
Казалось, ее действия потревожили его. Он что-то пробормотал, закашлял,
резко выдохнул воздух из легких, и она виновато отпрянула. Сора откинула
одеяла, села и прислушалась к звукам внутри замка. В комнате стояла звенящая
тишина. Только тут до Соры вдруг дошло, что больше не слышно глубокого и
мелодичного храпа Уильяма. Когда она прикоснулась к нему, храп перешел в
нормальное дыхание. Подумав еще, Сора решила, что она не слышала этого
характерного для утомленного человека храпа с тех пор, как начала
исследовать его грудь.
Вздохнув, он успокоился, а она сидела, не шевелясь, пока вновь не обрела
уверенность, что он погрузился в сон. Наконец, когда она уже дрожала от
холодного сквозняка, потребность в тепле пересилила осторожность. Необычайно
аккуратно она потянула одеяла и снова прильнула к нему. Ей надо уснуть, надо
позабыть об обхватившем ее порыве ощупать его лицо. Но руки ее дрожали, и
она оставила без внимания собственную же критику. Глаза его были посажены
глубоко, кустистые брови дополнительно подчеркивали это. Надбровные дуги
были широкими и говорили о силе, волосы бегали у нее между пальцами, как
очень мелкий песок.
Теперь она знала, как он выглядит. Теперь она могла видеть его, мысленно
представлять себе черты его лица. Лицо его, вырезанное резцом умельца,
являло собой сумму этих отдельных черт, выражавших силу, сострадание,
утонченность, решительность.
На какое-то время ее любопытство было удовлетворено. Она прилегла к его
плечу, а рука ее оказалась у него на груди и принялась поглаживать ее
круговыми движениями. Нравится ли ему это возбуждающее прикосновение так же,
как нравится оно ей? Повинуясь какому-то первородному желанию, губы ее
коснулись его лица, а язык провел пунктир по его шее. Вкусив его и получив
стимул к дальнейшим действиям, уста ее двинулись вниз и стали ласкать его
грудь.
Кончики волос у него на груди заставили ее руки затрепетать, и она осторожно
провела ими по этому треугольнику вверх, к его плечам. Ключицы его
расходились так широко, что она никогда и не могла представить такого. Сора
поспешно села и сравнила их со своими. Свои ключицы она легко закрывала
растопыренными пальцами; чтобы закрыть его ключицы, требовалось еще целых
четыре пальца. Пальцы ее нетерпеливо вернулись к его ключице и обнаружили
свидетельство перелома. Кости срослись уже давно и крепко, но то, что
перелом был, ее тренированным пальцам было очевидно. Она с изумлением
провела рукой по всей ширине его плеча от шеи до руки. У него были такие
мускулы! Они растягивали его кожу, как волокна хорошо обточенной дубовой
балки. А сама кожа была гладкой, как у ребенка, пока пальцы ее не
наталкивались на шрамы и рубцы, которыми был отмечен его жизненный путь.
Руки его были мощными, ладони огромными, тяжелыми и властными. Пальцы его ее
удивили: они были длинными, грубоватыми на кончиках, но чувствительными.
Особое значение для нее имели руки — они являлись зеркалом души, а его руки
говорили о доброте и сдержанности, душевном складе и величии. Она задержала
пальцы на его руках, обрадованная этим открытием. Но больше сдерживать себя
она уже была не в состоянии.
Дальнейший путь по дорожке, на которую она уже ступила, только подтвердил
верность ее открытия. Уильям, огромный, мускулистый и отлично сложенный
вполне достоин был зваться рыцарем.
Но более того, он был мужчиной, и ее ищущие пальцы съехали дальше вниз по
его груди, по животу, бурившемуся мышцами, по линии его волос. Девичье
любопытство двигало ее рукой, она не способна была противиться соблазну.
Сора вздрогнула, когда рука ее коснулась его органа. Она не думала, что он
окажется таким горячим и твердым. Она припомнила все, что приходилось ей
слышать об отношениях между мужчиной и женщиной, и покачала головой.
— Это невозможно, — сказала она вслух.
— Уверяю вас, это возможно, — пророкотал он у ее уха.
Это ее так поразило, что она позабыла, что должна быть смущена. Сора
отдернулась, вскрикнула и разжала руку
Он опустил свою огромную ладонь ей на голову:
— Более чем возможно. Я бы сказал, что это неизбежно.
— Что вы хотите сказать? — Ей удалось произнести это ровным
голосом.
Его рука отвела ее волосы от лица. Только то, что сказал.
— Как давно вы проснулись? — Она осторожно отодвинулась от него.
— Не двигайтесь, — приказал он. — Использование меня в
качестве грелки оправдывает это.
Она замерла, настолько раздосадованная, что покраснела до кончиков пальцев
на ногах.
— Я надеялась, вы не заметите.
Рука ее лежала у него на животе, и она ощутила судорожные сокращения мышц —
это он боролся с хохотом. Пальцы его затряслись у ее лба, потом он уронил
свою руку.
— Не замечу? Когда вы использовали меня вместо грелки или когда на мне
были ваши руки?
— Мои руки... — Она снова покраснела, потому что сказала такую
невероятную глупость.
Прошло довольно много времени, прежде чем заговорил он, да и тогда голос его
вздрагивал и срывался. Однако он великодушно не обратил внимания на ее
оплошность.
— Да я проснулся сразу же, как только ваш отмороженный палец коснулся
моей ноги. Любой проснулся бы, если бы к его ноге приложили кусок льда. Вы
мне доставили массу удовольствия, хотя, — он усмехнулся, — совсем
не вашими ногами.
— Почему же вы не сказали?
— Вы так развлекались...
Это заставило ее сесть и выпрямиться.
— А вы нет?
Его рука опустилась ей на плечо и заставила снова лечь на тюфяк.
— Очень даже, Сора. Очень даже.
Она легла и лежала неподвижно, охваченная стыдом за свою прежнюю смелость.
Уильям устроился рядом с ней. Одной мускулистой рукой он обнял ее за шею,
другой за талию и прижал ее к себе так близко, что ритм его дыхания стал
ритмом дыхания и для нее. Он просто держал ее, положив свой подбородок ей на
голову, и согревал.
Напряженность улетучилась, осталось только огромное удовлетворение. Когда
она припала головой к его груди, руки его принялись потихоньку потягивать ее
за косу.
— Что вы делаете? — спросила она.
— Мне нравится запах ваших волос. Мне нравится их шелковистость, и я
хочу, чтобы они были распущены, когда я буду любить вас.
Она попыталась снова стать холодной, но тепло его уже проникло внутрь ее,
как наркотик, и мышцы больше не реагировали на мысленное возмущение.
— Вы не можете любить меня, — сказала она, но протест в ее словах
звучал вяло.
— Именно поэтому вы легли со мной в постель, — резонно заметил он.
— Мне было холодно.
— И именно поэтому вы разбудили меня своими оледеневшими ногами.
— Я хотела согреть их.
— И именно потому, что холод не разбудил меня, вы касались меня руками,
а когда и это не помогло, принялись целовать меня. Вы хотели, чтобы я
проснулся и ожил. Вас не интересуют мои губы?
— Ваши губы?
— Всех других частей моего тела вы уже коснулись.
— Только не ваших ног, — с негодованием возразила она.
— Я остановил вас прежде, чем вы смогли зайти так далеко, —
заметил он.
Ей стало жалко себя, она не могла оправдать проявленное к его телу
любопытство тем очевидным объяснением, что она слепа и никогда его не
видела. Он все еще не подозревал этого. Он и не мог подумать об этом, потому
что считал, что она передвигается и работает с уверенностью зрячего
человека. Это было ей лестно, но объяснить ему все было трудно.
— Мои губы, — напомнил он.
— Губы подразумевают поцелуи, такие крепкие поцелуи, которые нравятся
мужчинам, но я не хочу... — Голос ее сорвался и замолк, запутавшись в этом
разъяснении.
— Откуда у вас столь нелестное мнение о мужских поцелуях?
— Иногда меня целовали заезжие знатные гости, в шутку, конечно, иногда
отчим пытался это сделать.
— Свиньи, — сказал он отрывисто. — Но это не поцелуи. Мы один
раз поцеловались, помните? А больше никто и не целовал вас как надо? —
Рука его двинулась по той же дорожке, которую прежде прошла ее рука. Он
провел пальцами ей по бровям, вдоль изящного носика, к трепещущим
губам. — И никто не научил вас, какое удовольствие, какую сладость
приносит соприкосновение мужских и женских губ? — Он погладил ее
пальцем по щеке. — Никто не поднес к щеке вашей райской розы,
запечатлев на ней свой поцелуй? Никто не дал вам ощутить божественный вкус
этой клубники?
— В моих ушах это звучит как простое домогательство, — заметила
она резко и язвительно.
— Он засмеялся и сжал ее.
— Какая же вы притворщица! Решительно лишенная романтических чувств —
вот уж воистину образ леди Соры, ожесточившейся в отсутствии любви. Но я
лежу здесь, и меня обнимает очаровательный эльф, и я помню еще ту невинную
деву, что билась со мной в лохани и одарила меня поцелуем, дав вкусить
свежесть клубники, сладость и аромат роз человеку, лишенному радостей жизни.
— Это был совсем не тот поцелуй. Вы застали меня врасплох.
— Ах, значит, я могу сделать вам приятно, только застигнув вас
врасплох? Тогда я подкрадусь к вам. — Его губы коснулись ее уха, потом
вдруг сделали дугу и прильнули к ее губам. — Или внезапно нападу на
вас. — Он звучно поцеловал ее в подбородок. — Или буду целовать
вас, как неопытный мальчишка. — Он приложил губы к ее губам и принялся
тяжело дышать, шутливо изображая страсть, пока она не рассмеялась. — А
потом я буду целовать улыбку на вашем лице, — прошептал он прямо у ее
губ, — пока вы с готовностью не раскроете их мне навстречу.
Он выразил свои намерения столь тонко, что она сделала именно так, как он
хотел. Она с готовностью раскрыла свои губы навстречу его губам, его язык
коснулся ее зубов, по
...Закладка в соц.сетях
