Жанр: Любовные романы
Свеча в окне
...ть для себя право попасть в царство Божье. И не переводя дыхания
священник предположил, что Господь использует его таким образом в своих
собственных благих целях. В благих целях!
Уильям проклинал Господа. Что это еще за Бог, если он так унизил его, сделал
его калекой в такое время, когда он нужен как никогда? Англия корчится в
агонии, разорванная на части борьбой между Стефаном Блуасским и королевой
Матильдой. Уильяма мучила вина за то, что он оставил на отца все заботы по
управлению и защите их обширных земель и замков. С момента своего
возвращения в конской повозке в Беркский замок он отказывался и ногой
ступить за ворота. А теперь эта дьявольская женщина обвинила его в страхе,
слабости и бесполезности.
Эта женщина украла у него сторожевого пса и сделала того ручным, но ей
никогда не удастся добиться подобного в отношении него самого.
— Разрази ее гром! — Уильям стукнул кулаком по столу, за которым
восседал. Эта женщина — просто его погибель. Вместе с ней в спертую
атмосферу замка вор вались ветры перемен, и он никуда не мог от них
скрыться. Непроизвольно эта мысль зацепилась за его сознание.
Спрятаться?
А не этим ли он и занимается? Прячется? Как трусливый глупый бык, неумолимо
бредущий к Вечному Небытию?
— Разрази ее гром! — снова выругался Уильям. Эта женщина
заставляет его думать: думать о том, кто он здесь, думать о том, как он
может помочь своему отцу, думать о сыне, от которого он отказался.
В отдаленных уголках его сознания возникли звуки ее голоса и картины
деятельности, побуждаемой этими звуками:
— Сегодня мы будем чистить кухню, — объявила леди Сора. — Все
стены, потолок, полы, все котлы, сковороды, вертела, жаровни. Работать будем
до заката.
И на закате:
— Мы не закончили уборку кухни. Мне очень жаль, лорд Питер, но готовить
еду в замке больше негде. Пока холопы не закончат работу, нам всем придется
ходить голодными.
Уильям усмехнулся, вспомнив, как заревел отец, и вдруг осознал, сколько
времени уже его губы растягиваются в улыбке от неподдельного удивления. От
растяжения мышцы болели, и он снова улыбнулся, на этот раз от радости.
И в самом деле, эта женщина не так уж много с ним и говорила. В
действительности она игнорировала его. Уже больше не случалось таких
вызовов, какой она бросила ему в первый вечер. Как она и обещала, он был для
нее не более чем предметом мебели, его выздоровление стало чем-то
второстепенным по сравнению с задачей уборки замка. Может быть, он выдумал
то, что она проявляет к нему интерес. Может быть, ее ничуть и не волнуют какие-
то слепые, несчастные, вроде него.
И все же ее голос ласкал его слух. Редкий женственный голос, мягкий и
сильный, он выражал целую палитру чувств и позволял ясно представлять ее
настроение. Было похоже на то, что она замирала на месте, прислушивалась к
себе и управляла своим голосом так, чтобы он звучал приятно.
Ему нравилось слушать ее в раздражении, когда она бранила огромную собаку,
которая приняла ее, обожала ее, бегала за ней повсюду и защищала ее с
дружеским неистовством. Особенно Уильяму нравилось слышать металл в ее
голосе, когда она распекала слуг за нерадивость.
— После завтрака необходимо разместить столы у стен, — заявляла
леди Сора. — Люди добрые, сегодня мы убираем с пола камыш. Он просто
кишит от блох. Я уже устала слушать, как чешутся собаки и как чешетесь вы.
На фоне общего бормотания и шарканья голос одной из женщин вознесся к сводам
потолка.
— Это глупо. Новый камыш не вырастет раньше конца лета, и полы будут
голыми. Леди Анна никогда не заставляла нас менять камыш весной.
— А когда она заставляла вас менять камыш, Хо — иса? — любезно поинтересовалась леди Сора.
— Конечно, осенью, — с издевкой фыркнула Хоиса, и последовал
всеобщий хохот над невежеством экономки.
— Прошлой осенью? — Голос Соры был просто переполнен сарказмом. А
когда смех затих, он щелкнул словно кнут. — Пол будет голым, пока не
вырастет новый камыш, и вы будете его ежедневно драить в наказание за свою
лень. Сегодня мы уберем камыш и подметем пол.
Мало-помалу работа двинулась дальше, но когда как-то раз Олден прикрикнул на
медлительных слуг, леди Сора заставила его замолчать. Навострив уши, Уильям
прислушивался к отповеди, которую дала Олдену эта женщина, а когда пришло
время ложиться спать, она его опять не разочаровала.
— А где наши одеяла?
— Одеяла? — безучастно спросила леди Сора.
— Одеяла, в которые мы заворачиваемся, когда спим.
— Одеяла отданы в стирку, и слуги быстро управятся с ними. —
Уильяму казалось: он воочию видел озорную улыбку на ее лице. — Как
только камыш будет сожжен, а полы вычищены.
— Мы не сможем спать на этих скамьях без одеял. Слишком холодно.
— Ну тогда вам придется улечься на этих кучах камыша, которые вы тут
навалили, — произнесла леди Сора без всякого интереса.
— Но камыш сгнил.
— Да.
Уильям прислушивался к ее словам день за днем. и ему очень нравилось,
насколько умно она справлялась с детскими уловками крепостных, нравилось
слушать их ворчание, когда они принимались делать то, что она приказала, без
каких-либо вопросов. Только некоторые из них не поддавались и все еще
уклонялись от ее распоряжений, и Уильям почувствовал, как внутри у него
закипает нетерпение. Эти лакеи ставили под сомнение власть женщины его
круга, женщины, которая говорит на французском, как норманны, но понимает
все, что ни скажи, и на этом варварском английском языке, женщина не
требовала от них большего, кроме разве того, чтобы они честно зарабатывали
свой ужин.
— Сегодня день, которого мы так ждали, — объявила леди Сора за
завтраком. — Как только столы будут убраны, мы выгребем уборные.
Общий стон поднялся над собравшимися в зале.
— Да, я знала, что вы будете рады. — Уильям слышал мрачную
решимость в ее голосе. — Они заполнены доверху, а обычай выгребать
только верхний слой фекалий с сегодняшнего дня отменяется.
— Я этого делать не буду, — в последний раз оказала сопротивление
Хоиса. — Я белошвейка, и не моя работа вывозить дерьмо. Вам не удастся
заставить меня.
Уильям услышал в ее голосе вызов, услышал, как вышел вперед Олден, услышал
шепоток других холопов, ожидавших, что будет Хоисе за это открытое
неповиновение. Он не знал, что заставило его это сделать, однако, с трудом
сохраняя спокойствие, он произнес:
— Хоиса, подойди сюда.
Немедленно наступила тишина, раньше их слепой господин никогда и ни во что
не вмешивался. Уильям вслушивался в шелест шагов приближавшейся к нему
Хоисы. Благодаря своему более острому теперь слуху, он знал, с какой стороны
она подходит к нему и как далеко от него отстоит, хотя и не понимал, как
бездеятельное сидение могло развить такую способность.
— Опустись на колени, чтобы я мог касаться тебя, — приказал он.
Она упала на колени перед его креслом и прижалась телом к его ноге. Медленно
он протянул руку к ее лицу, легко коснулся его, ощупывая ее черты. Потом он
провел большим пальцем по широкой щеке служанки, отвел руку и ударил ее
открытой ладонью. Резкий звук удара эхом отозвался в каменных сводах,
девушка взвизгнула и пригнулась. Он быстро поймал ее за плечи, поднял до
уровня своего лица и тряс, пока у нее голова не свалилась набок.
— Если ты слишком хороша, чтобы чистить мой дом, — отчетливо
произнес он, — то можешь выйти во Двор замка и попробовать там. Может
быть, выгребание навоза из конюшни устроит тебя больше.
Круглое лицо Хоисы отразило неподдельный ужас. Но коварство этой ведьмы
подтолкнуло ее уцепиться за последнюю возможность.
— Я буду чистить! Это из-за преданности вашей дорогой супруге мне
невыносима леди Сора. Из-за той важности, которую она на себя напускает,
чтобы убедить нас в том, что она — новая хозяйка в Беркском замке. А на
самом деле — это лишь милосердие лорда Питера к слепоте.
Кухарки охнули, а Мод пробормотала:
— Кажется, быть беде.
Но Уильям услышал только презрительные слова Хоисы относительно слепоты и
понял их как камень в свой огород. Следующая оплеуха Уильяма отбросила Хоису
от его ног и отдалась в голове служанки звоном.
— Вон! — взревел он, одним мощным движением вскакивая на
ноги. — Вон отсюда, ядовитая гадюка, и чтобы я больше не слышал твоего
голоса!
Его вознаградил панический стук шагов опрометью бросившейся вон из зала
Хоисы. Уильям обратил лицо к леди Соре и ее мятежному войску. Впервые за
несколько месяцев он стоял прямо, расправив плечи и высоко подняв голову.
Его белокурая борода ощетинилась от негодования, а впадины на щеках исказила
властная складка.
— Я явился свидетелем, — зловеще начал он, — дерзости,
выражения недовольства и непослушания крепостных этого замка. Мне известны
те из вас, кто достаточно умен, чтобы подчиняться леди Соре. Мне известно,
что есть среди вас и другие. И именно к тем, кто ленив и невежлив, обращаюсь
я сейчас. Время возмездия приблизилось. Леди Сора поставлена над вами. В
управлении хозяйством замка леди Сора заняла место моей жены. И вы будете
подчиняться леди Соре так же, как подчинялись леди Анне. Мне совершенно
безразлично, насколько леди Сора стара и безобразна. Мне совершенно
безразлично, течет ли в ее жилах уксус или ее кожа выделяет кислое молоко.
Эта женщина — хозяйка в замке, ее выбрал мой отец, а я поддержал его выбор,
и следующий непокорный холоп будет держать ответ передо мной. У меня
достаточно свободного времени, чтобы понаблюдать за вами, и, слава Матери
Божьей, слепота не сказалась на моей правой руке.
Он закончил криком, от которого дрогнули висевшие на стенах предметы, а
повинные холопы были отброшены назад.
— Н-ну? — проревел он.
Торопливый топот многочисленных ног был ему ответом. На улице Мод приказала
мужчинам чистить выгребную яму снизу. Она поделила между женщинами щетки и
лопаты и отправила их чистить уборную сверху. Один из мальчиков опрометью
побежал предупредить садовников о внезапном притоке навоза, а другой
бросился за тачками, необходимыми для его вывоза. Уильям откинулся в кресло
и напряг свой слух в попытке услышать леди Сору, ожидая ее похвалы за свое
вмешательство. В общем гвалте он не услышал, как она подошла, но легкое
прикосновение к его плечу оповестило Уильяма о ее присутствии.
— Возможно, вы больше, чем слепой получеловек, милорд, — с
благодарностью прозвучал ее голос прямо над его головой. — Возможно,
вы, в конце концов, больше, чем просто предмет мебели.
— Леди Сора?
Она повернула голову в сторону уважительно звучавшего голоса Бартли, прервав
свой разговор с Мод.
— Да?
— Милорд спрашивает вас.
— А что, лорд Питер уже дома? — Она поднялась и
нахмурилась. — Обед еще не готов.
— Нет, леди Сора. Это лорд Уильям. Он хочет поговорить с вами.
Она встревоженно сжала губы. Не подумал ли он о том, чтобы как-то ответить
на ее язвительность этим утром? Сора не забыла звука его пощечины на лице
Хоисы, его яростного рева. И все же день был удачным. Хоиса получила именно
то задание, которое она предала анафеме. Она склонялась над проделанными в
уборной отверстиями и чистила лопатой на самой глубине, беспрерывно издавая
стоны. Потом ей было приказано вымыться самой, прежде чем явиться на кухню и
заняться там поворачиванием вертелов и чисткой чанов. В доме в ее услугах
больше не нуждались.
Запах уборных стал более свежим, пол словно сам собой очистился, а слуги
плавно переходили к следующему уроку примерного поведения.
И Уильям. Уильям наконец отреагировал на происходившую вокруг него суету, на
реальность, существовавшую вне его собственного сознания.
Она пока еще не чувствовала его, того человека, который стойко держался
внутри него. Она никого не могла видеть, не могла видеть ни манер, ни
привычек окружавших ее людей. Она только могла слушать их и делать выводы,
основываясь на звучании голосов и интонациях. В ее собственном доме и
родственники, и слуги отдавали должное ее уму и проницательности, но Уильям
редко разговаривал, и Сора словно двигалась во мраке, когда приходилось
общаться с ним. Прикосновение к другому человеку было для Соры лучшим
способом понять его, но из-за того, что она приняла на себя роль женщины
средних лет, она совсем не могла воспользоваться такими способами
восприимчивости, как пожатие руки или прикосновение губами к щеке.
— Леди Сора?
Это был голос Бартли, напоминавший ей о ее обязанностях, и Сора поднялась на
ноги, чуть дрожавшие в коленях.
— Да, конечно. Он все еще сидит у огня?
Бартли кивнул. Мод пристально взглянула на него, и он в очередной раз
осознал, что благородная госпожа не способна его видеть.
— Да, миледи. Он никогда не уходит оттуда.
Сора двинулась к слуге, взяла его за плечо, потом за руку, показала, как
вести ее.
— Пожалуйста, проводи меня к нему, — любезно попросила она. —
А пока мы будем идти, расскажи мне о себе.
Слуга неуверенно двинулся через комнату.
— Я просто здесь один из холопов, — начал было он, но сразу же
замолчал. Ему непривычно было беседовать с женщинами, особенно молодыми,
красивыми и на голову выше его.
— Ты женат? — пыталась разговорить его Сора, подстраивая свои шаги
под его прихрамывавшую походку.
— О нет, на это никогда не было времени. Надо было гоняться по
владениям милорда за всеми этими ворами, браконьерами и прочими подобными
людьми.
Так ты солдат?
— Да, лорд выделил мне в собственность лошадь — сначала отец лорда
Питера, а потом сам лорд Питер, — и я ездил на ней, до тех пор пока не
стал слишком хромым, чтобы ездить зимой. — Голос его стал
унылым. — А когда я захромал так, что стал неспособен и к летней езде,
меня прогнали.
— Прогнали? — Сора подбадривала его взглядом своих фиалковых глаз,
и старик забыл о том, что она слепая.
— Застрял в замке, как какая-то старая лошадь, которую по доброте не
хотят убивать. — В словах его была горечь. — Я благодарен. Не
многие господа держат своих старых воинов в тепле, когда от них нет пользы.
Как ужасно быть старым. Никогда не старейте. Старость — это когда один
длинный день просто сменяет другой длинный день, а работы не хватает, чтобы
заполнить свободное время.
— Но Бартли! Что бы я делала без тебя все эти прошедшие недели? —
Сора притянула его руку поближе к себе и затрясла ее. — Ты был такой
опорой, когда помогал мне справляться с упрямыми слугами или ухаживал за
лордом Уильямом, высвобождая меня, чтобы я могла руководить уборкой.
— А где бы я был, если бы ты не сидел со мной в моем углу и не
рассказывал мне о битвах твоей юности? — Теплый, приятно звучавший
голос Уильяма был полон признательности и искренности.
Старый воин задрожал еще сильнее, охваченный старческой немощью и смущением.
— Милостивый господин, я и не знал, что вы слышите меня.
— Это единственное, что поддерживает пока мой рассудок.
Бартли покраснел, его высохшая, как пергамент, кожа стала темной.
— Ну вот, миледи, эта проклятая собака снова у ваших ног. Не
споткнитесь о нее. — Он помог Соре сесть в кресло и отступил, когда
огромный мастифф улегся у ее ног.
Встав прямо перед Уильямом, Бартли сказал:
— Много воды утекло с тех пор, когда я учил вас ездить на лошади, не
падая с нее. Мы делили с вами некоторые вещи, и вот ни вы не можете больше
сражаться, ни я...
— Приходи завтра к очагу, — предложил Уильям, — и мы
повспоминаем о былом.
Польщенный до глубины души, Бартли побрел прочь хвастаться, что лорд Уильям
говорил с ним, совсем как в прежние годы, так же сердечно, как всегда.
Воцарившаяся тишина красноречиво свидетельствовала о молчаливом согласии
господина и госпожи.
— Очень любезно с вашей стороны, — одобрительно заметила
Сора. — А он действительно учил вас ездить верхом?
— Все приложили к этому руку, — ответил Уильям, вытягивая ноги к
огню. — Если ему хочется вспомнить о том, как он учил меня, я не буду
лишать его этого.
Сора улыбнулась и провела пальцем по губам, чтобы стереть улыбку. Ей
казалось, что улыбка на лице не очень подходит к образу хмурой
домоправительницы.
— Вы спрашивали меня, милорд?
— Вы сейчас смеетесь?
Она чуть сильнее потерла пальцем по губам.
— Смеюсь вовсе не над вами. Но вы сделали этого! старика таким
счастливым!
Голос Уильяма зазвучал равнодушно.
— Теперь я могу любого осчастливить только тем, что заговорю вежливо.
Улыбка разом исчезла с ее лица.
— Тогда будьте поприветливее, милорд.
— Ну да, — задумчиво произнес он, — а когда вы выражаете
недовольство слугами, вы необычайно мягки и учтивы? Когда вас раздражаю я,
вы вспыхиваете от ярости.
— Потому что я жду от вас большего!
— Почему?
— Милорд, — промолвила Сора, с трудом сдерживая себя, — вы
воин. Как вы поступаете с солдатом, который потерял ногу?
— Нахожу ему иное применение.
— А если он не хочет учиться своему новому ремеслу?
— Тогда пусть нищенствует.
— Это жестокий мир. А что вы скажете о человеке, у которого было все —
любящая семья, дом, достаток в еде — и которому вдруг пришлось самому о себе
заботиться? Что вы скажете о человеке, который не желает как-то облегчить
ношу тяжелых обязанностей, свалившихся на плечи его отца, который забросил
своего сына?
— Хватит! — Голос Уильяма, звучавший сначала на уровне ее лица,
пророкотал у Соры над головой. В порыве гнева он вскочил на ноги. —
Господи, кто вы такая? Святая Женевьева, вернувшая милостью Божьей зрение
своей матери? Возможно, слепота представляется вам ерундой, но вы не
испытали этого.
— Это настолько большая трагедия, насколько вы ее делаете такой.
— Но все, что есть у меня, связано со зрением. Вы же сами сказали, я
воин. Рыцарь! Я должен сражаться, чтобы защитить мой дом, мою семью, моих
людей. Теперь я им бесполезен!
— Да, разве? — Сора успокоилась, она снова прочно стояла на
ногах. — Разве вы улаживаете их ссоры, вершите суд в случае их
проступков? — Уильям не ответил, и на ее лице снова появилась
улыбка. — Вы же славитесь как справедливый судья. А обучение своего
сына вы передали другим людям? Он же взрослеет и тоскует без вас, жаждет
вашей поддержки. Вашему отцу просто необходим человек, с которым можно было
бы посидеть, поговорить, посоветоваться. Вашими людьми надо руководить. Без
вашей твердой руки они превращаются в стадо заблудившихся и жалобно блеющих
овец. Вы пожинаете то, что посеяли, милорд. Ваши владения полны боготворящих
вас людей, но все ваши прежние добрые дела скоро забудутся, если вы не
сделаете над собой усилие, чтобы не дать умереть вашей славе.
Слушая ее речь, Уильям жалел о том, что он столь безупречен. Та его часть,
которая требовала равенства для других, желала этого равенства и для него
самого. Ему хотелось опровергнуть слова этой женщины, заявить, что его уход
в себя и одиночество оправданы. Потеряв самообладание, он спросил:
— А были ли вы когда-нибудь в отчаянии, когда вам так необходимо было
участие других? А те, которые любили вас, боялись прикоснуться к вам в вашей
немощи? Как будто прикосновение причинит вам боль? Приходилось ли вам лежать
ночью в одиночестве и чувствовать, как стены смыкаются над вашей постелью,
ощущать, что ваше собственное тело стало вам темницей?
У Соры навернулись слезы, и горло сжалось от знакомых чувств, но он
продолжал:
— Вы скрипите тут, как слишком старая и слишком высохшая изнутри
женщина, неспособная понять слабость плоти. Вы никогда не любили мужчину, не
держали в руках ребенка. Как вы говорите, так вы, наверно, ни разу и не
согрешили.
Ножки его кресла громко стукнули о пол, когда он упал в него, а на Сору
нахлынула и сдавила ей сердце неожиданная близость его переживаний. Она
пыталась заговорить, но не могла: утешение было не более чем шепотком,
осколками рассеянном в ее сознании, сжатым в ее груди.
— Что вы делаете? Молитесь за меня? — Голос Уильяма резко хлестнул
ее, потом вдруг задумчиво смягчился. — Молитесь за меня? — Пальцы
его нетерпеливо отбили дробь на подлокотнике кресла. — Вы молитесь за
меня?
Она продолжала молчать, и он снова бросил ей: — Вы монашка, не правда ли?
— О Боже правый.
— Разумеется. — Он щелкнул пальцами. — Мне надо а было сразу
это понять. Это логично. Только монашка могла навести такой порядок в доме.
Сора словно задохнулась при этих словах и принялась похлопывать ладонями по своим вспыхнувшим щекам.
— Ваш отец...
— Поклялся, что сохранит вашу тайну? Ну так что же, мадам, вы явились
сюда, чтобы учить меня?
Она вздохнула и улыбнулась. Это проявление живости его ума и веры в
собственные умозаключения несколько развлекли ее.
— Я здесь, чтобы учить вас, — признала она. — Я обучаю
слепых.
— И у вас есть все основания говорить так, словно вы какая-то святая.
Вы ни разу не согрешили, не так ли? Вы никогда не обнимали возлюбленного,
никогда не вскармливали ребенка.
— И никогда не буду. — Она прикоснулась к своему бесплодному чреву
и почувствовала острую боль человека, который желает большего. — Старая
дева без каких-либо надежд на завтрашний день.
Уильям сочувственно прикусил губу. Он хотел ее немного подразнить, но уж
никак не собирался бередить открытую рану.
— Разве это был не ваш выбор — уйти в монастырь?
— Если бы у меня был выбор, я выбрала бы мужа и семью.
Пораженный отчаянным криком родственной души, Уильям постарался вложить в
свои слова какую только мог теплоту.
— Я не смогу помочь вам с мужем, мадам, но мы теперь ваша семья.
Тронутая его великодушными словами, Сора откликнулась:
— Спасибо, Уильям.
Он улыбнулся.
— Уильям? Вы будете звать меня по имени, только когда вы довольны мной?
— Милорд! — неуверенно поправилась она, смущен ная этой своей
оговоркой.
— Мне понравилось. Это напомнило мне о матери.
— О вашей матери? — Она была поражена его слова ми, чувство
неудовольствия овладело ею. Ей было девятнадцать, она была самым жалким из
живущих на земле созданий, незамужней женщиной — и вдруг его мать?
— Она называла меня
милорд
, когда я огорчал ее. Разумеется, слова ее
были полны сарказма. Я чувствую, вы с ней похожи.
Сора откашлялась.
— Я позвал вас не просто так. — Он не обратил внимания на
проявление ее чувств, отнеся их просто к загадочности женской души. Как бы
он ни пытался истолковать ее реакцию, наверно, его вывод был бы все равно
ошибочным. — Как вы столь бестактно указали мне, я загнил. Я не
принимал ванну с прошлой осени. А пока я так долго учился есть, пища падала
мне на одежду и на бороду. Не думаете ли вы...?
Эта женщина действовала быстро и уверенно, угрюмо думал Уильям, выливая воду
себе на грудь. Целый отряд служанок отвел его в верхние покои замка и
раздел, пока мужчины ставили перед очагом огромную лохань. Снизу наносили
ведрами воды и развесили над огнем котлы, чтобы вскипятить ее. Прошло совсем
немного времени, а он уже опустил в лохань большой палец ноги, опробывая
воду, и, вздохнув, уселся туда. Уильям махнул своей огромной рукой, отпуская
всех слуг, и предался теплу, пробиравшемуся к его костям и разгонявшему
кровь. Слишком долго он терпел холод: холод вокруг себя и холод внутри.
Теперь в комнате воцарился покой. Дверь была плотно прикрыта, чтобы не
проникали сквозняки.
Леди Сора и ее служанка переговаривались над его одежным сундуком, тихий
звук их голосов волнами докатывался до него.
— Это похоже на отличный легкий шерстяной наряд. — Да, и он
выкрашен в с
...Закладка в соц.сетях
