Жанр: Любовные романы
Вересковый рай
... слышать ее
зов, — большой зал.
Она хотела надеяться, что Саймона там уже нет. На всякий случай с величайшей
предосторожностью Рианнон выглянула из-за двери неподалеку от возвышения,
где стоял трон ее отца. То, что она увидела, заставило ее задержать дыхание
от смешанного чувства изумления и ярости и исключило всякую возможность
тайного бегства из дома отца.
Саймон и ее отец разговаривали очень серьезно приглушенными голосами, причем
Саймон сидел на стуле, стоящем рядом с троном Ллевелина. Однако Рианнон едва
ли заметила своего отца или его позу. Что заставило ее онеметь от удивления
и охвативших ее чувств, так это вид Мэта, устроившегося на коленях у Саймона
и начинающего довольно мурлыкать, как только Саймон приподнимал его морду и
нежно почесывал под подбородком. Бегство было исключено!
В ярости Рианнон отправилась сообщить своим людям, что передумала. Они
остаются в Абере. Затем она прошла в женские покои и распаковала свои вещи.
И, наконец, с глазами, сверкающими вызовом, направилась в большой зал. Там
ее ждало еще большее крушение надежд. Саймона и ее отца уже не было. Мэт,
однако, сразу же подошел к ней, высоко подняв хвост, мурлыча и глядя прямо в
злые глаза Рианнон, необычайно довольный самим собой.
— Предатель! — горько воскликнула она. — Вот как ты
награждаешь за всю мою верную службу тебе?
Приглушенный крик страха заставил Рианнон неторопливо повернуться. Она почти
готова была сказать, что это лишь шутка, но Маллт, дочь Арналлта, и Кэтрин,
дочь Пола, две леди, находящиеся поблизости, уже спешили прочь, осеняя себя,
вне всякого сомнения, крестным знамением от сглаза. Теперь эти две дурочки,
вероятно, разнесут по всему дому, что она подтвердила предположение, будто
является ведьмой, и Мэт — ее господин. На мгновение Рианнон захотелось на
самом деле быть ведьмой и лишить сплетниц дара речи, чтобы глупые языки
перестали молоть нелепицы, но — увы! — она не обладала подобной силой.
Расстроившись и осознавая, что, возможно, лишь ухудшит положение вещей,
пытаясь объяснить или поговорить с кем-нибудь до того, как успокоится,
Рианнон отправилась на прогулку. На этот раз Мэт следовал за ней, что
позволило его хозяйке отпустить несколько не совсем приятных для него
замечаний по поводу его характера. Она вернулась, только когда начало
смеркаться, не успокоившись как следует, но решив сказать Саймону правду и
тем самым очистить рану стыда.
— Ваш отец говорит, что вы изменили свое решение, — сказал Саймон,
целуя ее руки.
— Изменила свое решение относительно чего? — холодно нанесла
встречный удар Рианнон, снова приходя в бешенство.
Относительно меня
, — готов был произнести Саймон, но подавил желание,
понимая, что вел себя необычайно бестактно. Горя желанием немедленно и
бесповоротно связать себя обязательствами по отношению к ней, он сказал то,
что должно оскорбить гордость любой женщины, и, что еще хуже, показал себя
самоуверенным дураком. То, что Рианнон могла доверить своему отцу и что
Ллевелин мог рассказать из добрых намерений, нельзя было раскрывать без
всякой на то причины.
— Относительно вовлечения в политические дела вашего отца, —
сказал он, глядя на джентльменов, которые походили друг на друга злорадным
блеском в глазах.
Рианнон посмотрела через плечо и поспешно выдернула свою руку из руки
Саймона. Возможно, он считал направленные на них взгляды смешными, но она
так не думала.
— Я рада снова видеть вас, сэр Саймон, — сдержанно произнесла
Рианнон, — но я не одета по-вечернему.
— Вы прекрасны в любом платье, леди Рианнон, даже с репьем в волосах
вместо жемчуга, — попытался сделать комплимент Саймон. Когда Рианнон
надменно сморщила свой носик и собралась уже повернуться, он продолжил с
ложной серьезностью: — Кажется, мне больше нравится репей. Это действительно
так. Его сбор обходится не так дорого, что должен учитывать муж, который не
слишком богат.
Она не могла удержаться от смеха. Саймон знал, что у нее было достаточно
драгоценностей, чтобы не требовать еще больше от мужа, как он знал и то, что
ее мало заботило, носила она рубины или шлифованные камни, которые можно
иметь довольно просто: сначала их добывали в земле, а затем природные
окатыши очищали. Даже в этом случае, по уэльским меркам, Саймон был богат.
— Вы не оставляете мне надежды на то, что эти джентльмены, —
Рианнон кивнула на четверых мужчин, стоящих теперь поблизости, — будут
обескуражены моим внешним видом? Заверяю вас, что не будут. Они тоже
предпочитают репей. Тогда приданое, которое даст мне отец, можно будет
использовать на цели, более достойные, чем мои украшения.
— Вам не нужны украшения, — сказал один.
— Есть нечто более достойное, чем ваши украшения! — воскликнул
другой.
Двое других, более сообразительные, не сказали ничего, предполагая ловушку.
Рианнон подняла свои изящно изогнутые брови, готовясь пронзить неразумных
льстецов их же копьем остроумия. Но прежде чем она смогла похвалить
экономность одного, который мог предложить красивые слова взамен богатых
подарков, или пожаловаться, что другой считал ее такой некрасивой, что
приемлемой оказалась бы любая сумма денег, затраченная на побрякушки, с
целью скрыть ее истинную внешность, Саймон изменил ее цель.
— Мы все вскоре сможем стать достаточно богатыми, чтобы не беспокоиться
о вашем приданом или стоимости богатых подарков, — провокационно
предположил он.
Мгновенно внимание четверых молодых людей переключилось на другую тему.
Самый старший из них, Оуэн Брогинтон, не попался в ловушку Рианнон, но
жадность опрометчиво толкнула его в силки, расставленные Саймоном.
— Как же так, если принц Ллевелин запретил набеги? Вы считаете себя
свободным от выполнения его приказа по причине ваших английских связей?
— Вовсе нет, — вежливо ответил Саймон, игнорируя оскорбления в
виде презрительно упомянутых английских связей. — Я вассал принца
Ллевелина и не имею ни намерения, ни желания не подчиняться любому приказу,
который может исходить от него, но у меня есть сведения... — он
позволил этим словам прозвучать заманчиво.
— Уверен, сведения от такого заслуживающего внимания источника станут
основным побудительным мотивом всех будущих решений принца Ллевелина, —
ухмыльнулся другой. Он был самым младшим в группе и первым угодил в ловушку,
подстроенную Рианнон.
Энтван, сын Мадога, второй мужчина, который был достаточно умен, чтобы
придержать свой язык, положил руку на плечо говорящего. Его отец имел земли
в Повисе, который считался одним из оплотов Ллевелина против лорда Марчера.
Таким образом, он лучше, чем другие, был знаком с дворянством и политикой
Англии и знал, с кем был связан Саймон.
— Его источник может заслуживать внимания, — сказал Энтван. —
Его шурин является кузеном короля Генриха. Какие у вас новости, Саймон?
— Полагаю, вы знаете, что король Генрих объявил призыв в армию и
собирает ее в Глостере на Успение. Кроме того, в нее привлекли много
фламандских наемников.
— Конечно, мы знаем, — резко отреагировал Мадог, сын Саэра. Он
вторым попал в ловушку Рианнон и все еще не понял, что это она устроила
западню. Он был менее смышленым по сравнению с другими, но вместе с тем
более упрямым, склонным упорно придерживаться высказанного им мнения даже
при наличии очевидных фактов. — Вот почему нам запрещено устраивать
набеги. Однако король скоро направит свою армию в Ирландию, и мы освободимся
от него. Это не новости.
— Не думаю, что король двинет свою армию в Ирландию, как этого не
сделает и принц Ллевелин, — произнес Саймон с улыбкой.
— Вы осмеливаетесь сказать, что наш принц боится глупого, медлительного
саксонца? — сердито заметил Мадог, подавшись вперед.
Энтван перехватил его.
— Не будьте глупцом, Мадог. Я уверен, Саймон не хотел оскорбить принца
Ллевелина. Продолжайте, Саймон.
— Я не собираюсь оскорблять принца Ллевелина, называя его трусом, но я
не оскорблю его, сказав, что он был бы достаточно глуп, желая, чтобы такая
огромная армия напала на Уэльс.
— А если бы они это и сделали? — презрительно ухмыльнулся
младший. — Тогда они медленно перемрут от голода, как и другие до них.
— Да, но тогда мы тоже будем умирать от голода в течение всей зимы,
поскольку еще не заполнены закрома зерном и не заготовлен корм для
скота, — заметил Оуэн, и его глаза сузились. — Если мы должны
страдать, то можем пойти на это. Но я согласен с Саймоном, что принц
Ллевелин не предложит саксонцу войти в этот момент.
— К сожалению, вопрос заключается не в приглашении их вступить в войну,
а в удержании их от этой войны, если только они не собираются в
Ирландию, — сказал Энтван. — В сообщении с требованием явиться
говорилось о необходимости
заставить повиноваться людей графа Кентского в
Ирландии
. Вот все, что мне доподлинно известно. Вы считаете, что это
уловка, которая должна одурачить нас? Если так...
— Смысл не в этом, — быстро произнес Саймон. Англичан и так
ненавидели, поэтому он не хотел подливать масла в огонь. — По-видимому,
в самом начале вызов преследовал частные намерения, но положение изменилось.
Гилберт Бассетт теперь высказывает открытое неповиновение. Он бросил вызов
королю, и граф Пемброкский знает, что справедливость на стороне Бассетта. Он
не хочет вступать в борьбу с королем Генрихом, но и палец о палец не ударит,
чтобы обуздать Бассетта. Если Генрих воспользуется этим в качестве предлога,
чтобы атаковать замки Пемброка на юге...
— Кого волнует, что Пемброк или король саксонцев делает на юге? —
прорычал Мадог. — Вы можете держать свои новости при себе, мы...
— Но, Мадог, — перебил самый младший, заметивший выражение
ликования на лицах Оуэна и Энтвана и сделавший определенный вывод из
этого, — если армия Генриха будет задействована на юге...
— Мы все можем обогатиться, совершая набеги на обозы, — вставил
Саймон. — Принц Ллевелин никогда не запретит набеги на армию, даже если
не хочет, чтобы именно сейчас совершались нападения на английские земли.
Четверо мужчин сблизились, чтобы обсудить такую великолепную возможность,
даже не заметив, что Рианнон уже ускользнула, а Саймон несколько мгновений
спустя последовал за ней. Он догнал ее прямо перед входом в женские покои,
где она остановилась, чтобы выговорить за что-то Мэту, который только
загадочно смотрел на нее.
— Леди Рианнон, — обратился к ней Саймон, — простите меня за
то, что помешал вашему намерению помучить этих тщеславных воображал, но мне
больше всего хотелось преподнести свои новости в наиболее подходящий момент.
— Я счастлива, что вы посчитали полезным использовать меня для
этого, — холодно бросила она, — но не могу сказать, что я слишком
высокого мнения о вашей воспитанности. Моему отцу не нравятся болтливые
люди.
— Мне тоже. Именно принц Ллевелин вынудил меня разговориться. Нет,
позабудем об этом сейчас. Я не мог поверить в свою удачу, когда увидел Мэта
и понял, что вы здесь. На протяжении всего пути из Клиффорда я ломал голову,
пытаясь придумать причину для поездки в Ангарад-Холл, и вот вы здесь!
— Вы думаете, я приехала сюда в поисках вас?
— Нет! Леди, не стоит ссориться со мной безо всякой на то причины,
прошу вас. Я лишь хочу угодить вам.
— Как те, другие?
Несколько уместных в данной ситуации ответов готовы были сорваться с языка
Саймона, но он сдержал себя.
— Что я могу ответить на это? — медленно спросил он. — Я не
знаю, что они чувствуют. Вы сказали: им нужно ваше приданое, но это вполне
могла быть и шутка. Я определенно не знаю, а вы знаете. Я буду счастлив
породниться с вашим отцом потому, что искренне люблю его, а не потому, что
надеюсь что-то выиграть.
Дверь женских покоев открылась, и по полу скользнула желтая полоска света от
горящих светильников. Она не коснулась Саймона и Рианнон в том месте, где
они стояли, но девушка все же взяла Саймона за руку и повела к саду,
расположенному с задней стороны дома. Ей было стыдно за свою резкость,
поскольку она понимала, что это результат злости на саму себя и что Саймон
не сделал ничего, чтобы заслужить подобный выговор. Она знала: настало время
облегчить душу, пока стыд не взрастил еще большую злость, которая породит
еще больший стыд, и так все время по кругу, до тех пор, пока не вырастут
слишком высокие стены ненависти к самой себе, в которых будет трудно
проломить брешь.
Саймон был настолько поражен неожиданным поступком Рианнон, что на мгновение
потерял дар речи. Увидев, куда она его вела, он сохранил молчание, боясь
зайти слишком далеко или сказать недостаточно и тем самым вызвать новую
волну раздражения. Это был разумный поступок, дающий Рианнон время отойти от
тактики обороны. Когда они подошли к скамье, стоящей в окружении клумб с
травами и цветами, она остановилась и посмотрела на него. Было очень темно,
луна еще не взошла, но, может, это было к лучшему. Рианнон предпочитала
делать признание, не только не видя выражение лица Саймона, но и не позволяя
ему увидеть ее лицо.
— Саймон, — быстро сказала она, — мой вопрос: приехала ли я
сюда в поисках вас — содержал в себе ложь, потому что он подразумевал ответ
нет
.
— Но... о, сударыня, вы послали мне сообщение и недоумевали, почему я
не приехал? Клянусь, я не получал его. Видите ли, я уехал из Лондона
совершенно неожиданно и находился с графом Пемброкским, переезжая из одного
замка в другой, потому что...
— Нет, я не посылала никакого сообщения, равно как не рассчитывала
застать вас здесь. Я приехала посмотреть, не удовлетворит ли меня какой-
нибудь другой мужчина...
— Что?!!
— Вы слышали, что я сказала, — резко произнесла Рианнон. — Я
приехала посмотреть, как телка, не сможет ли какой-нибудь бык обслужить
меня.
К величайшему счастью, мать Саймона переходила на грубый и откровенный язык,
если это отвечало ее цели, к тому же Ллевелин уже предупредил его, что
Рианнон находила всех молодых самцов при дворе ни на что не пригодными.
Сплав опыта и личных познаний спас его и не дал потерять самообладание. Едва
прошло потрясение от произнесенных Рианнон о самой себе слов, Саймон был
тронут ее отчаянной честностью и озабочен.
— Существуют более изысканные способы сказать, что вы теперь готовы
обсуждать проблему замужества, сударыня, — серьезно произнес он, твердо
решив не допустить новой ошибки.
— Но я не готова обсуждать проблему замужества, — Рианнон говорила
резко. — И не существует изысканного способа сказать, что я желаю вас.
Саймон был поражен. Ему навязывали себя многие женщины и разными способами,
но никогда так, как сейчас. Он беспомощно уставился в пространство, но было
слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь, кроме слабого блеска ярких глаз
Рианнон. Не было возможности рассмотреть выражение ее лица.
— Рианнон, — пробормотал он, — сударыня...
— Теперь вы имеете право называть меня Рианнон, нет необходимости
добавлять
сударыня
. Мы покончили с почтительными обращениями.
Она протянула руку, и Саймона ослепил блеск ее зубов, когда она улыбнулась
ему. В том, что она сказала, не было и намека на стыд или несерьезное
отношение к происходящему. Рианнон просто давала ему право на близость,
которую она ранее отвергала, настаивая на соблюдении формальностей с его
стороны.
— Но если вы любите меня... — Саймон пытался протестовать.
— Я никогда не говорила, что люблю вас, — оборвала его Рианнон, в
ее голосе снова появилась резкость. — Я сказала, что желаю вас. Вы не
чувствуете разницы?
— Конечно, чувствую! — в бешенстве ответил Саймон. — Вот
почему я формально испросил у вашего отца разрешения обратиться к вам и
попросить вас оказать мне честь, позволив стать вашим мужем. Я люблю вас!
Если вы не любите меня — ладно. Только не надо оскорблять меня!
С этими словами он удалился, оставив Рианнон ошеломленно обдумывать его
отказ.
6
Как Саймон, так и Рианнон провели далеко не приятную ночь. Покинув ее, уже
через пять минут Саймон поспешил обратно, но Рианнон ушла. Он сожалел о том,
что сказал и сделал, но не потому, что хотел взять Рианнон на ее условиях, а
потому, что выбрал неправильный способ отказа от них. Слишком поздно он
вспомнил, как Ллевелин говорил ему, что и мать, и бабушка Рианнон также не
хотели выходить замуж. Его реакция была такой, как если бы предложение
Рианнон являлось своего рода неуважением к нему, как если бы она думала, что
он недостоин жениться на ней, а это, возможно, было неправдой.
Саймон стоял на садовой тропинке, надеясь, что Рианнон догадается о его
возвращении, но ее не было, и он мог рвать на себе волосы от горького
разочарования. Он понимал, что теперь нелегко будет выбрать время, когда она
окажется одна, чтобы попытаться снова объясниться. Он стоял в полной
нерешительности, раздумывая о том, что, возможно, будет непросто даже
остаться наедине с самим собой после привезенной им новости, а ему надо
побыть одному, чтобы подумать. Может оказаться совсем несложно, как только
он найдет время и место, оправдать свой гнев. Однако совершенно другое дело
— изменить мнение Рианнон относительно замужества.
Рианнон сожалела о своих грубых словах в такой же мере и так же глубоко, как
Саймон корил себя за вспышку гнева. Она поспешила за ним, или ей так
показалось, как только оправилась от изумления, что он так сильно разозлился
на нее. Но она допускала, что он может вернуться обратно в зал и, оказавшись
в помещении, присоединилась к группе, из которой недавно предпочла
исчезнуть. У нее был небольшой выбор, и она решила оставаться с ними
некоторое время, а затем, выбрав момент, извиниться и вернуться в женские
покои. Что она успешно и осуществила, сделав лишь крюк, чтобы заглянуть в
сад, но Саймона уже давно там не было.
Глупо и жестоко, думала Рианнон, было сообщать о своих намерениях так грубо.
Существовали более мягкие способы выразить словами нежелание выходить замуж.
Саймон не находился, как она, под влиянием старой религии. Несомненно, он
считал союз без брака грехом. При этой мысли Рианнон на секунду
остановилась, а затем негромко фыркнула. Если так, тогда ему удалось очень
хорошо выдержать груз греха, под тяжестью которого он уже давно находится.
Нет, это не его вера в Бога оказалась оскорбленной. Тогда что же?
Только когда она тщательно восстановила в памяти сцену между ними, до нее
вдруг дошло: она сказала, что не любит его, тогда как он заявлял о своей
любви к ней. Именно тогда его гордости был нанесен удар, и это очень плохо.
Ее глаза сверкнули гневом, но затем их выражение постепенно смягчилось.
Возможно, он любил ее только сейчас. Возможно, он даже лгал себе, что будет
любить ее вечно. Рианнон стояла, пристально глядя на высокую ночную свечу и
осмысливая такую возможность. Если же это была не ложь, если Саймон любил ее
и мог оказаться верным ей, то хотела бы она связать себя с ним навсегда?
Ответ начал вырисовываться в ее голове, и Рианнон резко стряхнула с себя
роившиеся мысли, поняв, что чувствует большую, чем прежде, симпатию к
Саймону. Без всякого сомнения, он не лгал сознательно, он был убежден, что
будет любить вечно, как это начала чувствовать она. Тем не менее ни один
мужчина не оставался верным до конца жизни, а такой, как Саймон, —
менее всех. Слишком многие женщины увивались вокруг него, взывали к нему,
предлагали себя ему. И она не была уверена, что
она
будет любить его вечно, независимо от того, что она чувствовала
сейчас.
Долго не приходил сон, а когда это случилось, то виделись такие сны, полные
радости и ужаса от заливающей все вокруг крови, что Рианнон проснулась вся в
поту. Мэт вспрыгнул на кровать и пробрался к ее груди, громко мурлыча. Она
погладила его, и мягкая гладкость дрожащего тела кота убедила ее, что это не
сон, а реальность. Однако сон неясной тенью запечатлелся у нее в памяти и не
исчез при пробуждении, как это обычно бывает со всеми снами. Она пыталась
разобраться в нем, определить, порождена ли радость ужасом или это две
разные вещи. Но даже этого она не могла сделать.
Ей не следовало пренебрегать снами. По правде говоря, они являли
предзнаменование, если толковать их спокойно и вдумчиво. Но вихрь радости и
страха, закруживший ее, невозможно было подвергнуть толкованию. Однако,
когда она лежала без сна при тусклом свете ночной свечи, желание больше
всего занимало ее мысли, и это было самым необычным. Как правило, в снах, в
основном, в плен ее брал ужас, и он все усиливался и усиливался, пока все
остальное не тускнело перед ним. Без ясных воспоминаний, однако, невозможно
было выбрать правильное направление. Она пыталась освободиться от мыслей и
целиком сосредоточиться на мурлыканье Мэта, под которое наконец-то смогла
погрузиться в приятный сон.
У Саймона не бывало плохих снов, но они обычно приходили к нему в смутном,
расплывчатом виде. У него и в мыслях не было, что, когда Рианнон говорила о
верности одной любви, она могла подразумевать и случайную связь с какой-
нибудь проституткой, услугами которой он пользовался время от времени, чтобы
облегчить свое тело. Тем не менее со дня отъезда с Ричардом из Лондона у
него не было ни одной женщины. Они передвигались слишком быстро, и к тому же
он был так занят, что едва ли замечал отсутствие женщины, за исключением тех
редких мгновений, когда просыпался.
Откровенное предложение Рианнон пробудило в нем желание. Чтобы его
удовлетворить, не нужно было особенно беспокоиться — при дворе находилось
несколько женщин, которые скрашивали жизнь Саймона еще до того, как его
сердце выбрало Рианнон. Их взгляды говорили о том, что они рады были бы
заполучить его обратно, а Маллт, дочь Арналлта, даже пошла было за ним через
зал, когда он устремился вперед, чтобы поговорить с Рианнон. Однако даже
бросить взгляд в сторону Маллт означало бы конец любым надеждам, которые он
питал, пытаясь убедить Рианнон стать его женой. Кроме того, он не хотел
Маллт.
Когда зал погрузился в темноту, и наступила тишина, Саймон пробрался к своей
постели. Совсем рядом открыл глаза Мадог, сын Саэра. Он был раздражен больше
всех, когда четверо мужчин, обсуждавших набеги на обозы армии Генриха,
обнаружили, что Рианнон ушла. И его раздражение проистекало из-за твердого
убеждения, что женщина должна терпеливо ожидать, пока у мужчины появится
время, чтобы уделить ей каплю внимания. Он почувствовал еще большее
раздражение, когда, как оказалось, этот Саймон удалился вместе с ней. То,
что Саймон пробирался, крадучись, в такой поздний час, да еще так тихо,
разъярило его еще больше. Естественно, он предполагал, что Саймон был с
Рианнон.
Хуже всего — Энтван дал ему понять, что невозможно просто найти темный
уголок и всадить нож в ребра Саймону. Саймон был единственным сыном Иэна де
Випона, близкого друга принца Ллевелина и брата по клану. Но что еще более
важно, Саймон был любимцем принца. А в данный момент, и это самое важное, он
являлся посланником графа Пемброкского. Таким образом, если что-то случится
с Саймоном, Ллевелин подвергнет двор таким мукам, что страдания грешников в
аду покажутся простой шуткой.
Мадог считался тугодумом, но гнев и необходимость быть скрытным породили
необычную гибкость ума. Он связал английские связи Саймона и привязанность
принца Ллевелина к нему с тем фактом, что незаконный сын Ллевелина Граффидд
ненавидел англичан и с завистью относился к тому, кому отдавал предпочтение
отец. Мадог и не подумает волноваться, если Граффидд попадет в беду. Он
будет следить за Саймоном, думал он, а когда застанет его с Рианнон, сообщит
об этом Граффидду, и тогда Граффидд возьмет на себя заботу по устранению
Саймона тем или иным способом.
А то, что Саймон мгновенно уснул, привело Мадога в еще большую ярость,
поскольку, он полагал, это означало, что тот получил половое удовлетворение.
Однако скорее дисциплина, а не удовлетворение вынуждали Саймона к соблюдению
тишины. Более или менее он решил, что скажет Рианнон, но был совершенно не в
состоянии думать о то
...Закладка в соц.сетях
