Жанр: Любовные романы
Гобелены грез
...да...
- Вы не посланник от сэра Лайонела Хьюга?
Хью покачал головой:
- Нет, я никогда не слышал о таком человеке или о таком месте.
Улыбка снова появилась на лице мужчины: - Если вы не из Хьюга, то какая бы
причина
не привела вас в Ратссон, я рад вас видеть. Я лорд Ратссон, владелец всего того,
что вы видите
здесь.
Он засмеялся и, взмахнув рукой, указал на невспаханные и заросшие лесом
холмы и
совсем обедневшую деревушку:
- Входите, мои слуги обслужат вас.
Хью принял приглашение, хотя он почувствовал было укол тревоги, но не
прислушался к
нему, ибо Ратссон неподдельно был рад гостю. Кроме того, Хью сомневался, лорд
Ратссон
будет поражен целью его визита. Он не был похож на человека, который мог бы
убить дочь за
то, то она вышла замуж без его благословения. Поэтому Хью кивнул груму, чтобы
тот отвел
Руфуса, показал жестом, чтобы Морель спешился, а сам последовал за хозяином в
главный зал.
Его удивило и само здание. Оно было огромное и высокое, и Хью мог видеть, что
остроконечная крыша была только что починена, но стиль постройки в целом казался
очень
древним. Хью фактически не мог вспомнить, что видел подобное целое здание, ему
попадались
только руины, оставшиеся с тех времен, когда скандинавы устраивали набеги на
Нортумбрию, а
некоторые из них осели там.
- Вы новый владетель этой земли? - спросил Хью.
Лорд Ратссон удивленно посмотрел на него:
- Новый владетель? Нет! Я владетель по прямой мужской линии от сына Ральфа
Рута,
который отвоевал у леса это владение. Что заставило вас подумать, что я не
потомственный
владетель?
- Простите меня. - Хью был смущен. - Это должен был быть его дед, и все же
он не
мог отождествить этого человека с "отцом", о котором писала сестра Урсула.
- Вы говорили так, как будто вы не привыкли к уединению этого замка, и я
подумал...
- Вы неправильно подумали, - перебил его лорд Ратссон. - Я не привык к этим
варварским местам, и они мне не нравятся, - добавил он с горечью. - Я был
близким другом
короля Генриха, пока он не умер, настоящим другом, а не придворным короля. Я ни
о чем не
просил его, ничего не хотел. Я делился с ним своими мыслями, своими знаниями,
чувствами.
Короля не зря называли "красавчик-грамотей". Генрих любил учиться. Он... Но я
забылся и
сам веду себя как варвар. Сначала вам нужно устроиться настолько, насколько это
возможно в
Ратссоне. А потом мы сможем поговорить.
Хью смутился еще больше и ничего не сказал, когда хозяин повысил голос, и
из темноты
вышел слуга. Он повел Хью к лестнице, которая поднималась на галерею, где
широкие скамьи,
прикрепленные к стене и покрытые матрасами, служили постелями. Кольчуга Хью со
свернутыми рукавами как раз поместилась под скамьей, где оставалось еще место
для шлема и
меча. Морель поднялся по лестнице, неся переметные сумы, а слуга взял щит у Хью,
который
он положил на постель, и повесил его на стену. Хью понял что щит указывал на
изголовье
постели и определял его и это натолкнуло его на мысль, что он устал.
Ревностно относясь к своему праву служить хозяину, Морель отослал слугу и
помог Хью
снять его дорожную одежду и надеть красивое бордовое платье, которое на
удивление не
подходило к огненным волосам Хью. Хью рассеянно пробормотал слова благодарности.
Он
продолжал смотреть на потертый рисунок на щите, надеясь, что Стефан вернется в
Англию до
того, как он обновит его, чтобы король узнал, кто он на самом деле. Раз он
установил свое
происхождение, размышлял дальше Хью, то, возможно, он сможет расстаться с
единорогом на
щите. Он, не переставая, думал, безопасно ли для него будет вернуться в
Джернейв, к Одрис,
если он приедет туда с новым именем и новой эмблемой на щите.
Он выбросил из головы соблазнительную мысль и начал размышлять над именем и
эмблемой, которые он нашел и на которые мог предъявить свои права. Он спустился
в главный
зал замка. Ставни больших окон были широко распахнуты
Яркое октябрьское солнце озарило комнату, и Хью не пришлось вглядываться в
темноту.
Он нашел лорда Ратссона сидящим на традиционном месте, спиной к северной стене,
лицом к
большому, открытому центральному камину, где мягкие языки пламени танцевали и
потрескивали, и дым поднимался к остроконечной крыше по дымоходу, черному от
сажи,
которая веками здесь скапливалась и лежала на стенках толстым слоем; затем дым
исчезал
через скрытое отверстие.
Однако, лорд Ратссон не усадил гостя по другую сторону камина спиной к
южной стене
- что подобало сделать по обычаю. В старые-престарые времена, возможно, это
делалось в
целях безопасности, чтобы хозяин имел возможность отскочить к стене и схватить
щит и меч,
которые обычно там висели, чтобы защитить себя. Действительно, на стене висели
щит и меч,
но это были реликвии старого времени. К креслу лорда Ратссона была придвинута
скамья, на
которой уже стояли красивый кубок и кувшин вина. Приглашая жестом Хью сесть, он
сказал:
- Как я и говорил вам, мы очень древняя фамилия и всегда придерживались
старых
традиций. Я рад вас видеть здесь; огонь и еда к вашим услугам на три дня, даже
если вы и мой
враг.
- Я не враг, милорд, - ответил Хью, с трудом держась на ногах, - возможно,
я ваш
внук.
Глава XVIII
После того как Хью сказал лорду Ратссону, что он, возможно, его внук, тот
некоторое
время изумленно смотрел на него. Затем покачал головой и громко рассмеялся.
- Если вы не старше, чем выглядите, то вряд ли.
- Мне двадцать три года. Я родился седьмого сентября 1114 года. Моя мать -
леди
Маргарет Ратссон.
- Маргарет! Тогда ваш дед - Эрик, но ведь он писал, Маргарет умерла.
Лорд Ратссон внезапно встал и обнял Хью, потом отступил назад, разглядывая
его, как бы
ища в нем сходство с племянницей и, наконец, покачал головой, не обнаружив
никаких
фамильных черт. Затем он положил руку на плечо молодого человека, словно боялся
исчезновения Хью. Когда лорд вновь заговорил, его голос дрожал.
- Вы мой внучатый племянник, а не внук. Но, дорогой Хью, отчего, прискакав
сюда, вы
решили, будто я стану сожалеть о том, что принял вас? Почему бы мне не
порадоваться?
- Думаю, это объяснит вам все лучше, чем я, - ответил Хью.
Приподняв тунику и рубашку, он вытащил письмо сестры Урсулы. Пергамент был
обернут промасленным шелком и надежно спрятан в чулке. Лорд Ратссон взял его и
вернулся к
своему креслу. Он быстро прочитал письмо, затем посмотрел на Хью и жестом
пригласил сесть.
На этот раз Хью с радостью принял приглашение.
- Они оба были так похожи, Эрик и Маргарет, - начал лорд. - Оба были такие
упрямые и отчаянные, как и старик Ральф, бросивший вызов королю и поэтому
вынужденный
поселиться здесь. Эрик мог убить Маргарет, ослушайся она его. Да что Маргарет,
он чуть не
убил меня, когда я попытался освободиться от его опеки. Но кто такой этот сэр
Кенорн,
женившийся на Маргарет?
- Я думал, вы знаете, - сказал Хью. - Вероятно, он был младшим сыном в
своей семье
и у него не было денег. Поэтому ваш брат возражал против их брака. Но Кенорн
необычное
имя, и я надеялся, его помнят здесь, хотя прошло уже более двадцати лет. Должно
быть, он
некоторое время гостил в замке и завоевал любовь и доверие моей матери.
- Не уверен, - ответил Ратссон. - Повторяю, Маргарет была упрямой девушкой.
Что
если, по какой-то прихоти, она решила скрыть свое чувство к Кенорну и позже, изза
своего
упрямства, свыкнувшись с этой мыслью, надумала никогда не посвящать отца в тайны
своей
души. По поводу возражений Эрика скажу вам прямо: не понимаю, почему Урсула так
упорно
старалась скрыть все от него. Видите ли, если у Кенорна ничего не было за душой,
то Эрику
ничего от него и не было нужно.
- Но, возможно, мой дед имел кого-нибудь...
Хью замолчал, увидев что лорд Ратссон затряс головой.
- Он ни в ком и ни в чем не нуждался. У него были сыновья, чьи жены не были
бесприданницами. И если ваш отец был так же крепок, как вы, то Эрик не стал бы
возражать.
Понимаете, в лице вашего отца, благодаря прелестям своей дочери, он приобретал
еще одного
воина ничего при этом не затратив, что для него было значимо. Возможно, Маргарет
неправильно ему все растолковала или он поссорился с Кенорном - а прощать Эрик
не
умел, - или Кенорн чем-то ему не угодил. Во всяком случае, у меня возражений
нет. Я очень,
очень рад вашему приезду. Представьте, я считал себя последним представителем
нашего рода.
- Последним? - переспросил Хью.
Но Ратссон не ответил ему, снова углубившись в изучение письма, которое все
еще
держал в руках. Он нахмурился.
- Никак не могу понять, почему Урсула не соглашалась написать об этом
союзе. Ей
ничего не стоило черкнуть пару строк. И еще. Почему она была настроена против
вашего отца и
где могла его видеть? Вот если бы дело касалось... Однажды Маргарет упомянула,
что пора
покончить с нашей давней враждой с сэром Лайонелом Хьюгом, заключив кровный
брак, но это
было слишком. Даже я не мог согласиться с таким предложением, о чем ей тогда и
сказал.
Однако Хью потерял на некоторое время интерес к семье отца. Если лорд
Ратссон был
последним мужчиной в семье, то все состояние должно было перейти его прямым
наследникам,
и он, сын племянницы лорда, - наследник!
- Милорд, - проговорил он, волнуясь, - прошу вас, поймите меня правильно и
не
обижайтесь, если мои вопросы покажутся вам неуместными. Выходит, я - ваш
наследник? Но
тогда, что стало с моими кузенами - детьми сыновей моего деда? Думаю, они должны
быть
старше меня или это девочки?
- Из детей никто не выжил. У Эрика было четыре крепких сына и три дочери,
но ни
одного из внуков сейчас нет в живых, кроме вас.
Говоря это, лорд Ратссон вновь принялся внимательно изучать черты лица Хью.
Наконец
он вздохнул и покачал головой.
- Вы настоящий великан, - сказал он. - Все мужчины из рода Хьюгов -
великаны, но
вы не похожи на них. Я никогда не видел этого сэра Лайонела, но у его отца были
маленькие
глаза, узкие губы и лицо словно пудинг. Не думаю, что вы - потомок Хьюгов.
- Но я...
- Мой наследник? - он горестно засмеялся. - Да, но наследник чего?
- Ратссон - не пустяк, - ответил Хью. - Я не знаю, что здесь произошло...
- Отчаяние и запустение, - вздохнул лорд. - А виноваты в этом мы с Эриком.
Он
совсем пал духом, когда умер последний из его сыновей. Меня же в качестве
владельца
Ратссона он видеть не желал и был совершенно прав. Я никогда не интересовался
землей. Меня
заботили только мои книги и мой сюзерен. Я был на десять лет старше короля
Генриха. Мог ли
предположить, что он умрет раньше. Я думал, земли перейдут Короне и был рад
преподнести
сей дар моему господину и другу - его глаза увлажнились, - а сейчас все перейдет
Лайонелу
Хьюгу! Лайонелу Хьюгу!
- Почему Ратссон должен перейти Лайонелу Хьюгу? - спросил Хью, очень
удивившись: - Разве вы не сказали, что я ваш наследник?
- Потому, что сэр Лайонел требует его через суд и...
- В Морпете? - спросил Хью.
Теперь ему стало понятно, почему де Мерли так странно посмотрел на него,
когда он
попросил рассказать как проехать в Ратссон и пояснил, что едет туда по личному
делу.
- Да, это произойдет через две недели, - ответил лорд Ратссон уныло, точно
потеряв
интерес к затронутой теме.
- Что нужно сэру Лайонелу от Ратссона? - настойчиво спросил Хью.
Лорд вздохнул.
- Это дело старое и тянется еще со времен моего деда. Есть такой датский
закон о
сыновьях сестер. Мой отец был вторым сыном у отца, иначе говоря моего деда,
который в свою
очередь был вторым сыном. Старшая сестра отца была замужем за дедушкой Лайонела.
А дочь
Хьюга вышла замуж за старшего брата отца - моего дядю. В приданое она получила
поместье
и земли Тревик. Детей у них не было, и, когда дядя умер, дедушка поместил
невестку в
монастырь - таково было ее решение, отдав церкви деньги за Тревик, а его оставил
себе. Хьюг
потребовал вернуть Тревик, но мой дед отказался. После смерти деда Хьюг начал
требовать
чтобы отдали Ратссон его сыну на основании прав сыновей сестер, согласно датским
законам.
- Но это же нелепо! - воскликнул Хью. - Сейчас нелепо. Я ничего не знаю о
датских
законах, но, когда Вильям стал королем, они уже не имели силы. Хьюги могли
требовать
Тревик - землю бездетной вдовы, которая должна была быть возвращена ее семье,
но, если
она отдала себя служению церкви и решила не возвращаться в Хьюг... Не уверен,
следует ли
отдавать Тревик, но вот притязания Хьюгов на Ратссон - просто глупость.
- Конечно, так оно и есть, - согласился лорд Ратссон, но его голос звучал
по-прежнему
уныло: - Датские законы о правах сыновей сестер уже давно не применяются. Хьюги
попытались силой взять Ратссон, но их разбили, поэтому Лайонел вынес это дело на
суд
следующего короля - Вильяма Первого или Бастарда, но вновь проиграл. Однако
желание
владеть Ратссоном крепко засело в их мозгах, и старший сын Хьюга возобновил
притязания,
когда королем стал Вильям Руфус. К счастью, Руфус умер так и не приняв решение.
Затем на
трон взошел Генрих. Так как я был его близким другом, то Хьюг, а он не дурак,
перестал нам
угрожать.
- Но тогда сэр Лайонел не имеет права требовать, - заметил Хью, - ни
Ратссон, ни
даже Тревик, если во времена Вильяма Бастарда было принято решение не в его
пользу.
Лорд Ратссон засмеялся, но в голосе его чувствовалась горечь.
- Нет, он не может требовать, но кто отстоит наши права и сразится с ним?
- Я! - воскликнул Хью, с трудом сдерживая радость: - Лорд Ратссон, я сделаю
это.
Ратссон, который перед тем тяжело опустился на стул и сидел, глядя
невидящим
взглядом, приподнялся и внимательно посмотрел на Хью, но вскоре снова грузно
опустился в
кресло и покачал головой.
- Нет, нет! Он убьет вас, и все останется по-прежнему, но я буду считать
себя виновным
в вашей смерти.
- Я еще не встречал человека, который мог бы меня одолеть, - тихо отметил
Хью и
улыбнулся: - Правда, мой хозяин сэр Вальтер, когда был еще крепок и силен, мог
это сделать,
но в то время я был подростком. Видели ли вы как сражается сэр Лайонел?
- Видел его отца и не смог бы найти такого воина, который сразился бы с
ним.
- Сейчас у вас есть такой, - настаивал Хью. - Можно, я поскачу в Морпет и
скажу об
этом де Мерли?
- Отчаянный и упрямый. - Ратссон ввдохнул, печально глядя на него: - Вы -
истинный сын Маргарет.
Хью засмеялся, и, хотя старик еще колебался, знал: дальнейшие возражения
лорда
Ратссона - только успокоение его совести. Действительно, тот сопротивлялся
недолго и
попросил Хью называть его дядей Ральфом. За обедом вновь обретенные родственники
много
говорили, особенно о сэре Лайонеле.
Хью рассказал, что у него есть друзья, и при необходимости он сможет
заручиться
поддержкой сэра Вальтера Эспека и архиепископа Тарстена. А сам узнал о Хьюге
даже больше,
чем о своей семье. Два брата его матери погибли в сражении, остальных: еще двух
братьев, их
семьи, тетю и больше половины деревни унесла чума. Выжил только дедушка. Он
узнал, что
его семья стала знатной недавно, но это не прибавило им ни богатства, ни власти.
Ральф не был
возведен в рыцари, и потому король Генрих пожаловал своему другу титул барона.
Закончив обедать, они разместились у камина и продолжали беседу, обсуждая в
деталях
вопрос о притязаниях сэра Лайонела Хьюга. Хью очень обрадовался, когда узнал,
что дядя
займет верхний этаж дома одного из городских торговцев на все время, пока будет
длиться
турнир. Он не имел понятия как сэр Джон Белей или де Мерли относятся к Лайонелу
Хьюгу, и
поэтому не хотел селиться ни у одного из них. Хью ожидал очень многого от
турнира и стал
высказывать свои соображения на этот счет, но вдруг обнаружил, что дядя Ральф
его не
слушает.
- Завтра я поеду в Морпет и сообщу, что мой племянник, возведенный в рыцари
королем
Стефаном, приехал и сразится за меня, - сказал Ральф. Глаза его блестели от
удовольствия: -
И я ничего не скажу о бедной Маргарет, которая умерла, родив ребенка. Пусть все
думают
будто у тебя есть еще братья, происходящие из знатной семьи. Если Хьюг узнает о
твоих
влиятельных друзьях, которые могут отомстить или рассказать королю об этой
нелепой тяжбе,
он, возможно, отступит и оставит нас в покое.
- Но я не хочу прекращать ссору, - яростно возразил Хью. - Вы ведь говорили
мне,
что у сэра Лайонела нет детей и владение перейдет кузине?
- Да, но я не вижу...
- Сомневаюсь, станет ли опекун девочки выдвигать требования после смерти
сэра
Лайонела, - заметил Хью. - С другой стороны, если он прекратит притязания,
узнав, что
закон тут бессилен, то ничто не помешает ему привести сюда войско. Сейчас, по
крайней мере в
Нортумбрии, нет правителя, который возразил бы ему, а король - в Нормандии. И
Ратссон в
таком состоянии, что защитить его невозможно. Он падет при первой же атаке. Я
могу
победить одного человека, но не целую армию, поэтому мы оба погибнем. И Хьюги,
как
победители, завладеют Ратссоном, и некому будет протестовать. Вообще не могу
понять,
почему сэр Лайонел не набросился на Ратссон, как только узнал о смерти короля
Генриха.
- Я думаю, он боялся моего влияния на Матильду, ведь она хорошо меня знает
и любит.
А когда Стефан стал королем, то, очевидно, сэр Лайонел выжидал. Он хотел знать,
смогу ли я
снискать расположение короля. - Лорд Ратссон засмеялся. - А я даже не пытался.
Стефан -
хороший человек, но книга нужна ему только для того, чтобы посидеть с ней у
камина,
обогреваясь. Сэр Лайонел либо узнал об этом, либо его голова хорошо варит. Кроме
того, вызов
на поединок стоил ему дешевле, чем привести армию, и, возможно, он надеялся, что
выиграет,
зная моей бедности. В этих краях он известен своей жесткостью.
Вероятно, он решил, что я не смогу заплатить и за одного воина, и это так
на самом деле.
Сам он не боится воевать.
- Хорошо, - сказал Хью, - мне это нравится. Его смерть избавит нас не
только от
единственного врага, но и от проблемы в целом. Мне бы хотелось сохранить наши
отношения в
глубочайшей тайне. Я боюсь, вдруг сэр Лайонел прекратит притязания или не
позволит мне
одержать победу, утверждая будто вы подкупили меня, чтобы я сражался за вас,
выдавая себя
за вашего племянника. Пусть он на самом деле думает, что сможет сыграть на вашей
бедности
и выиграть. И тогда, увидев меня в списке участников поединка, он будет
неприятно удивлен.
Было видно, что лорд Ратссон колеблется, но через несколько мгновений он
согласно
кивнул.
- Я сделаю так, как скажешь. Ведь рискуешь ты, а значит должен поступать,
как лучше.
Если Хьюг погибнет, то никто уже больше не помешает тебе быть моим наследником,
- он
криво усмехнулся - и ты сможешь претендовать на все владения семьи Ратссон.
Завтра я
попрошу управляющего показать тебе фермы, и, возможно, ты изменишь свое мнение и
не
станешь сражаться из-за этого жалкого куска.
Хью не ответил прямо на замечание дяди, а только мягко заверил того, что
был бы рад
выполнить все его пожелания. Он с трудом скрывал свои настоящие чувства, так как
опасался
насторожить старика бурным проявлением радости, наполнявшей его от сознания, что
он
может стать наследником. Ведь лорд Ратссон не знал его. Похоже он думал будто
Хью является
наследником огромного состояния Тарстена и сэра Вальтера и, следовательно,
собственность
мало что значит для него. Если бы он понял истинное положение Хью, а именно:
владение
семьи Ратссон - это не только средство к его существованию, но и путь к женщине,
которая
была ему дороже жизни, то не испугался ли бы старик за собственную жизнь,
опасаясь, вдруг
Хью захочет завладеть землей немедленно и расправится с ним.
Он был бы неправ: живой дядя, признавший его, называвший племянником и
наследником, значил для Хью, лишенного родственников, куда больше, чем желание
немедленно вступить в права владения чем-либо. Ему достаточно было надежды на
наследство.
Хью не терпелось написать Одрис о свалившемся на него счастье. Ему так
хотелось
извиниться и уйти, но не откажешь ведь старику в радости общения с новоявленным
племянником. Кроме того, было так приятно витать в облаках, представляя, как
Одрис слушает,
отвечает или спорит. Хью не обладал ее богатым воображением, но получил лучшее
по тем
временам образование благодаря Тарстену. Поэтому он чувствовал себя уверенно в
беседе со
своим столь начитанным дядей. Их затянувшаяся беседа касалась многих вопросов и
знания
Хью существенно обогатились, так как лорд Ратссон был сведущ в разных областях.
Кроме
того, Хью, обладая цепкой памятью, словно губка впитывал в себя все новое. Он
был
способным учеником и научился толково задавать вопросы.
Было поздно, когда он уговорил дядю ложиться спать, но сам не мог
удержаться, чтобы не
написать Одрис, так как сомневался удастся ли ему завтра избежать компании
дядюшки
Ральфа. Впрочем, заснуть он все равно не мог: слишком был возбужден. Радость
наполняла его
и следовало выплеснуть ее "поговорив с супругой", чтобы та смогла разделить его
чувства. К
счастью, он раньше уже описал ей свое посещение монастыря и теперь мог сразу
приступить к
событиям сегодняшнего дня. Написать о том, как его сердечно приняли, о семье,
пусть даже
состоящей из одного старика, о наследстве - обо всем, что случилось с ним в
Ратссоне. Хью
был уверен в одобрении Одрис всех его задумок и поэтому с воодушевлением
продолжал
описывать, как вовремя он приехал, чтобы сразиться с сэром Лайонелом Хьюгом.
Он, в частности, писал: "Мой дядя снял жилье в городе, чтобы создать лучшие
условия
для своего воина. Поэтому я буду в Морпете в доме Утрида Мерсера накануне Дня
Поминовения. Не знаю, какой день де Мерли назначил для суда но, надеюсь, все
решит
поединок. Я с нетерпением ждУ того момента, когда убью злейшего врага своей
семьи. Меня
самого удивляет это стремление и жажда его крови. Не припомню случая, когда я
желал бы
убить человека, но теперь мое страстное желание - избавить мир от Лайонела
Хьюга. Делаю
это не только ради себя: если я буду наследником Ратссона и Тревика, то смогу
просить тебя
стать моей женой. Никто тогда не будет оспаривать мое право, и ничто не будет
угрожать
исполнению моей мечты. Ты знаешь - это самая большая награда, которую только
могла
уготовить мне судьба. Возможно, причина моей ненависти и злости к сэру Лайонелу
кроется в
его жестоком обращении с дядей, старым человеком, о котором Хьюг знает, что тот
-
последний представитель рода Ратссонов. Разве он не мог дать старику спокойно
умереть и
таким образом положить конец этому делу. Правда, дядя совсем не собирается
умирать. Он
достаточно крепок, подвижен и настолько любознателен, что ты, душа моя, найдешь
в нем
хорошего собеседника, хотя он человек мирской, несколько циничен и совсем не
святой, но
чем-то напоминает мне отца Ансельма, если судить по твоим рассказам.
Не могу представить, неужели такой человек мог бы быть изгнан и вынужден
был бы
голодать, так как не похоже, чтобы он просил или принимал от короля Генриха хоть
что-то,
несмотря на свое постоянное пребывание при дворе. Изгнание его из Ратссона
лишило бы его
крыши над головой. Каждый раз, когда я думаю, что ты не смогла бы встретиться с
моим дядей,
не появись я здесь вовремя и не встань на его защиту, у меня возникает острое
желание сразить
глупца, способного уничтожить человека, стоящего десяти.
Любимая, я мог бы писать и писать, но заканчивается лист, свеча оплывает, и
нужно
заканчивать письмо, чтобы Морель мог доставить его тебе завтра. Радость
настолько
переполняет меня, что я с трудом могу сдерживать себя".
Морель приехал в Джернейв 23 октября, немногим более месяца спустя после
отъезда
Хью. Для Одрис этот месяц длился вечность. Обещание Хью, будто они расстаются
ненадолго,
прочно врезалось в ее память. Она холодела от страха, вспоминая выражение
непреклонности
на его лице, решительный голос, и то, что, когда он велел ей идти, её руки
заскользили по его
телу, не в силах сомкнуться, чтобы остановить. Одрис долго стояла на том месте,
где, уходя он
оставил ее, пока Фрита, проводившая Хью назад в комнату, не вернулась и не
уложила хозяйку
в постель. Преданная Одрис, та плакала, жалея ее, и нежно гладила, сожалея о
своей немоте, о
том, что не могла выразить словами свои чувства.
Служанка была так напугана леденящим молчанием Одрис, что сама не ложилась
спать, а
села на пол рядом с кроватью и стала прислушиваться. Фрита надеялась услышать
тихое
размеренное дыхание спящей, но опасалась услышать плач, однако, не слышала ни
того, ни
другого, пока, наконец, усталый голос не произнес: "Ложись спать, Фрита. Ты
ничем не
сможешь помочь мне сейчас. Завтра... Завтра ты должна натянуть новую основу на
станок".
В последующие недели Одрис не подавляла в себе желание ткать, как делала
это прежде.
Она посвящала себя осенним заботам - следила за сбором и складированием трав для
приправ
и лечения, за правильным смешиванием сухих цветочных лепестков, служащих для
освежения
воздуха и прокладывания между легкими летними платьями, чтобы исчезли вредные
насекомые
и неприятные запахи, а также за вымачиванием корней и листьев для эликсиров и
еще за
составлением лосьонов и целебных мазей. Одрис видела, что молодые соколы уже
начинали
охотиться и отмечала гнезда, к которым они возвращались. Она готовила и
устанавливала
приспособления, используемые для их ловли, чтобы птицы привыкли к ним и
перестали
бояться. Но, когда погода была сырая или не удавалось заснуть, Одрис ткала.
Она ткала картину, последнюю, где был изображен единорог. Иногда, когда ее
руки
направляли нить, она думала, что была совсем другой, начиная первую часть своей
фантазии
(так она это называла), и была благодарна Хью за вдохновение, навеянное его
появлением. Это
прошло несколько недель спустя после того, как она сказала, что ничего иного не
желала бы,
только быть необходимой мужчине так, как Рахиль - Иакову. Какой глупой она была!
Тогда
ей не приходило в голову: за радость ощущать свою необходимость другому человеку
- нужно
платить. Сейчас Одрис знала, что каждому дано пройти свой путь или по тусклой,
но
спокойной равнине незамысловатых удовольствий, или через высокие горы
наслаждения и
счастья, чередующиеся с глубокими и мрачными долинами г
...Закладка в соц.сетях
