Жанр: Любовные романы
Гобелены грез
...суровым,
а его
прекрасные голубые глаза - холодны, как лед. Казалось, что он отдалялся от нее,
но, когда она
заговорила, Хью вдруг стал ласковым и нежным. Он обнял ее.
- Тебе не нужно говорить мне "пожалуйста", - прошептал он. - Достаточно
сказать о
своем желании и я исполню его.
Одрис облегченно вздохнула. Веселое озорство вновь забурлило в ней.
- Даже если я попрошу достать Луну? - она ожидала, что Хью в ответ
засмеется, но он
не сделал этого, а разжал объятия и отступил так, чтобы они могли видеть друг
друга.
- Я постарался бы, Одрис, - произнес он твердо. - Пусть даже за это мне
пришлось
отдать жизнь.
Ему нужно было заверить ее, дать ей понять: он сделает все возможное, пусть
даже ценой
своей жизни, чтобы иметь право просить руки Одрис.
Она вздрогнула, подошла к нему и уткнулась лицом в его грудь.
- Я хочу тебя, только тебя, - Одрис заплакала.
- Да, любимая, - произнес Хью, обнимая ее, - я слышу тебя и понимаю.
Одрис показалось будто на нее вылили ушат с холодной водой. Последние слова
прозвучали как отказ. Она подняла голову, и Хью увидел, что ее глаза заполнил
страх. Желая
успокоить, он потянулся к ней, собираясь только коснуться губ Одрис, но та
обняла его и
прильнула к груди.
Чувство вины и желания раздирали Хью на части. Он понял, что совершил
ошибку,
открыто восхищаясь ею в первую их встречу. Тогда Хью не надеялся скоро увидеться
вновь, а
возможно, судьба не свела бы их никогда. Ему и в голову не могло прийти, что
Одрис запомнит
его. Казалось, для нее он останется только другом Бруно и не более того. То, что
произошло
между ними, когда он приехал просить убежища для людей Тарстена, заслуживало
большего
порицания, но тогда Хью чувствовал себя так, будто его несла какая-то
непреодолимая сила. "В
любом случае было слишком поздно", - думал он, в то время как его язык
проскользнул
между губами Одрис и "завоевал" ее рот.
Осторожно, не переставая целовать, Хью опустился с Одрис на одеяло. Они
лежали
рядом. Он положил ее голову на свою руку, согнутую в локте, чтобы можно было
касаться уха
и шеи Одрис. Свободной рукой Хью ласкал и гладил ее тело от груди до бедер. Хотя
она
вздрагивала время от времени, ее неистовое объятие потихоньку ослабевало. Губы
Одрис
раскрылись, впуская ищущий язык Хью, и снова сомкнулись; теперь язык Хью касался
ее зубов
и скользил меж ними. Она дрожала еще сильнее и внезапно высвободила свою руку
из-под его
головы. Рука заскользила вниз по его телу. Одрис безошибочно нашла то, что
искала, положила
на него свою руку и начала ласкать. Хью пришлось освободить рот, чтобы глотнуть
воздуха. Он
поймал ее руку и отвел в сторону.
- Это очень опасно, Одрис, - часто дыша, сказал он, между словами оставляя
нежные
поцелуи на ее подбородке и щеках.
- Опасно? - удивленно переспросила она, как будто впервые слышала это
слово.
- Подумай, дорогая, - сказал Хью, - что, если ты забеременеешь? Подумай!
Она отпрянула и пристально посмотрела на него, затем ее брови сердито
сдвинулись.
- Почему ты говоришь об этом, как о чем-то ужасном? Это была бы большая,
очень
большая радость для меня - иметь твоего ребенка...
- Внебрачного, - жестоко перебил Хью. - Неужели ты думаешь, что я могу
допустить,
чтобы мой сын жил так же, как я? Или как Бруно?
- Но он не будет так жить! - закричала Одрис. - Я думаю, если бы у меня был
ребенок,
то дядя согласился бы выдать меня замуж за его отца.
Она сказала это, желая успокоить Хью, хотя была уверена: дядя заставит ее
выйти замуж,
но за того, кого сам выберет. И все же мысль о ребенке Хью доставляла ей
радость,
увлекавшую сильнее, чем желания ее тела. Одрис только сожалела, что приняла
решение не
выходить замуж, пока жив ее дядя, и что будет слишком стара иметь ребенка, когда
станет
свободной и сможет выйти замуж.
- Скорее всего он убьет меня за то, что я обесчестил тебя, - пробормотал
Хью. - И я не
обвиню его в этом и не подниму руки, чтобы защитить себя.
Одрис погладила его лицо.
- Дядя Оливер будет знать: в этом мы оба с тобой виноваты.
- Одрис, ты сошла с ума! Даже, если ты и говоришь правду, мы не должны
испытывать
судьбу. А что, если меня поразит какая-нибудь болезнь, и я не смогу вернуться?
- Рожденный в браке или вне брака, но ребенок, без сомнений, будет мой, -
упрямо
сказала Одрис. - Моего ребенка не ожидает судьба Бруно, которого мой отец не
признал, как
своего сына, потому что его мать была блудницей. Но дядя не отвернется от моего
ребенка. И
потом, кто сказал, что это будет обязательно сын? Может быть, у меня будет
дочь...
- Одрис! - в отчаянии снова перебил ее Хью, видя сияющее радостью ее лицо.
- Дяде Оливеру это не понравится, - продолжала она, словно Хью ничего не
сказал, -
но он будет защищать моего ребенка, а когда станет слишком стар или умрет, я
позову Бруно, и
тот будет рядом со мной.
Хью отодвинулся от нее.
- Нет, Одрис, я не могу...
- А что мне остается? - вскричала она. - Думаешь, я не поняла тебя, когда
ты
предупредил меня, что болезнь может сразить тебя или ты погибнешь, пытаясь
достать мне
Луну? - из глаз у нее потекли слезы. - Я хочу тебя! Я хочу твоего ребенка! Мы
этим никому
не причиним вреда, никому!
"И это правда", - с удивлением подумал Хью. Он судил об Одрис, как привык
судить о
дочери знатного человека, которому его положение позволяло заключить выгодный
брачный
союз. И если заставить такую девушку пожелать тебя против воли отца, если лишить
ее
девственности, что обесценит ее в глазах будущего жениха, то это было бы
равносильно
воровству. Словно ты вытащил кошелек из кармана ее отца. Но у сэра Оливера не
было таких
намерений по отношению к Одрис. Вероятно, он предпочитал, чтобы она вообще не
вышла
замуж. Если бы сэр Оливер хотел выдать ее замуж, он бы давно уже это устроил и
нашел ей
мужа. Одрис ничего не оставалась, как только зачать ребенка. Некоторые женщины
годами
молили бога, чтобы он ниспослал дитя, - но безрезультатно. Ее слова: "Что я
должна остаться
без ничего! ? " запали ему в душу. Когда он покинет Джернейв, то выполнит
поручение
Тарстена и отправится завоевывать себе владения и если при этом погибнет, в
памяти Одрис о
нем останется только горечь и неудовлетворенность.
Не говоря ни слова, Хью привстал, снял плащ и отложил его в сторону. Затем
он снял
тунику и рубашку. Сначала воздух показался ему прохладным, так как тело его было
разгорячено и влажно от пота. Пока они с Одрис разговаривали, туман уже
рассеялся, солнце
ярко светило над приютившей их впадиной. Хью не замечал все происходящее вокруг
себя, так
как не осмеливался взглянуть, что делала Одрис, пока одежда не коснулась его
руки и ее смятое
платье не упало ему на колени. Только тогда он повернулся к ней.
Одрис стояла, держась за сорочку так, что в любой момент могла снять ее, но
глаза ее
были устремлены на него и, казалось, она забыла, что собиралась делать. Хью
улыбнулся ей,
взял ее руку и положил себе на плечо; потом, подняв одну, а затем другую ногу,
снял с нее
туфли и чулки. Он погладил ее ноги, хорошо сложенные и сильные от лазаний по
деревьям и
скалам, потом вздохнул и наклонился, чтобы поцеловать ей ступни.
Если бы позже от Одрис захотел кто-нибудь узнать о происшедшем, то она
могла бы
начать с того момента, когда слезы буквально душили ее.
Когда Хью приподнялся, не отвечая на ее просьбы, Одрис закрыла глаза,
пытаясь
сдержать слезы, но открыв их снова, она увидела, как он снимает тунику Порыв
радости
охватил ее, а пальцы быстро, быстро развязывали шнуровку, а когда она сбросила
платье для
верховой езды, верхняя часть тела Хью была уже обнажена. Она обратила взгляд на
него. Ее
глаза ласкали вздымавшиеся мускулы на плечах и руках, крепкие сильные мышцы на
груди и
спине. Тепло разлилось по телу, возбуждая Одрис. Ее бросило в дрожь при виде его
тела
сплошь покрытого ранами - безобразными, морщинистыми полосками мертвой кожи и
несколькими все еще не зажившими ярко-красными шрамами, которые грубо выделялись
на его
светлой коже. Холодные иголочки страха подстегивали возрастающую в ней страсть.
Одрис
была ошеломлена смятением в своем теле.
Она положила руку ему на плечо, ее ощущения становились все более острыми,
и сердце
учащенно забилось. Что-то, похожее на судороги, но гораздо приятнее,
пульсировало в ней,
охватывая бедра и живот. Затем Хью наклонился и поцеловал ее ступни. Ноги
подкосились и,
она бы упала, если бы не успела ухватиться за него. Затем подогнула колени, все
еще обнимая
Хью. Он склонился над ней и ей захотелось лечь на спину, но он приподнял голову,
обнимая
руками ее талию, так чтобы она расслабилась и опустилась перед ним на колени.
Потом
медленно, словно предоставляя ей шанс остановить его, Хью снял с нее сорочку. Он
не
повернул головы, отбрасывая ее в сторону, а наклонился и поймал ртом ее сосок.
Одрис издала
приглушенный крик, ее пальцы сжимали его плечи, пока почти не впились ему в
кожу. Она
подняла руку и прижала его голову к себе, чувствуя себя словно на небесах. Но ей
нужно было
что-то большее. Одрис ощущала голодную пустоту между бедер, и память вернула ее
к тому,
что ей было нужно. Она отпустила голову Хью, дотронулась до его руки; пальцы ее
заскользили по его груди, ласкали и гладили его кожу, постепенно опускаясь все
ниже, пока не
достигли завязки его штанов. Она дернула ее на ощупь, а Хью вздохнул и отпустил
ее грудь.
Слегка вскрикнув снова, на этот раз протестуя, Одрис протянула к нему руки,
чтобы отвлечь
его внимание.
- Тихо, тихо, - прошептал Хью опускаясь и давая ей возможность лечь. Затем
склонился над ее телом. Одрис сжала его, глупо боясь, остаться
неудовлетворенной, но он
целовал сначала одну грудь, потом другую, и она смутно ощутила его внутреннюю
борьбу с
самим собой, с желанием до конца раздеться. Хотя она одной рукой все еще держала
его,
другой стала помогать ему снимать штаны. Ее пальцы наткнулись на волнистые
волосы и затем
на горячую плоть его копья. Хью вздрогнул и слегка застонал, когда ее рука
заскользила вверх
и вниз по копью. Он снова нашел сосок, положил руку на холм Венеры и стал
медленно
проникать внутрь. Одрис хотела восхищенно вскрикнуть, но у нее перехватило
дыхание. Не
понимая, что делает, она попыталась сомкнуть ноги над его рукой и направить ее
глубже. Но
это было не то. Этого было недостаточно. Одрис была не в силах думать, но знала
что ей надо.
Обхватив рукой спину, она попыталась прижать его к себе.
Хью сопротивлялся только мгновение. Никогда еще в своей жизни он не был так
сильно
возбужден и не обращался ни с одной женщиной так, как с Одрис, но ему не
хотелось
останавливаться. Прежде его объятия ничего не могли дать женщине, желающей
только
освободиться от сексуального напряжения; и он, стремясь удовлетворить свою
животную
страсть, хотел избавиться от нее как можно быстрее, а затем замаливать свой грех
и очиститься.
Его полное согласие с Одрис вытеснило чувства вины и стыда, смешанные с его
прошлым
сексуальным опытом, доставляя невообразимое удовольствие. Хью еще никогда не
видел тела,
подобного телу Одрис, которое являло собой верх совершенства. Ему хотелось
ласкать ее тело
больше, чем овладеть им, хотелось дотрагиваться, целовать это совершенство
красоты.
Не только совершенная, но чистая, предназначенная только для Хью, Одрис
была
непорочна. Ее кожа была белая, чистая, без каких-либо изъянов, такая тонкая, что
нежно-розовая плоть Одрис окрашивала ее, а светло-голубая сеть тонких вен
просвечивалась
сквозь нее. Ее груди были полные, но небольшие, с маленькими сосками и темнорозовым
ореолом вокруг них. И кудрявые волосы, которые проглядывали из-под рук и
увенчивали холм
Венеры, были чистые, ярко-золотистые. Хью чувствовал, что она притягивает его к
себе, но он
еще не целовал эти золотистые кудри или влажные губы, которые они скрывали, и
сотни
других мест, предназначенных для того, чтобы их целовали, всасывали и трогали.
Затем Одрис потянулась к нему снова, ее груди приникали к его рукам, и ее
чувственные
движения достигли острой вершины его желания. Он приблизился и распростер свое
тело на ее,
положив свою руку поверх ее рук. Рука, сжатая его ладонью, была такая маленькая,
и Одрис,
казалось, совсем скрылась под его крупным телом. Хью колебался, но Одрис
прижалась к нему
всем телом, и наконечник его копья, готовый к извержению, скользнул меж бедер во
влажную
щель, готовую принять его. И все же страх за нее ускорил нарастающую
необходимость Хью, и
он мягко вошел внутрь. Одрис задохнулась. Он остановился и хотел было выйти, но
ее руки
обвили его снизу, и ноги, сомкнувшись над ним, удержали его.
- Еще, - задохнулась она.
- Я причиню тебе боль, - прошептал он.
- Ну и пусть, - вскрикнула она.
Он уже причинил ей боль, но Одрис онемела от восторга, и боль в ней
смешивалась со
страстью и желанием, и, казалось, они усиливали ее. В ней была зияющая пустота,
которая
должна быть заполнена, чего бы это ни стоило, и она напряглась всем телом, чтобы
заставить
его войти в нее. Он погрузился. Одрис чувствовала, что вот-вот расплачется, но
это было
счастливое мгновение. И потом, когда Хью отступил и улегся на бок, увлекая ее за
собой,
обхватил рукой ее грудь и большим пальцем водил вокруг соска, ощущение чего-то
неизвестного наполнило ее всю вплоть до зияющей полости, которая болела и
одновременно
пульсировала от наслаждения. Одрис глубоко вздохнула, и боль, и наслаждение
возрастали и
возрастали, делая ее дыхание тяжелее и чаще всякий раз, когда Хью отступал. Так
продолжалось до тех пор, пока спазм радостной агонии не разразился так яростно,
что она
пронзительно крикнула.
Хью слышал ее, но он достиг такого состояния, когда все, окружающее не
имеет никакого
значения. Его копье отяжелело, как ствол дерева, как будто оно было наполнено
кипящей
смолой, и с каждым толчком в него вливалось все больше и больше вещества,
которое
становилось все горячее и горячее. И этот поток горячей лавы должен был
разразиться, должен,
и тем не менее Хью знал, что была непреодолимая причина, из-за которой он не
должен был
делать это, и он боролся с собой, чтобы предотвратить извержение. Несколько
мгновений
спустя Одрис вскрикнула, и ее тело расслабилось под ним. В водовороте, в котором
находились
разум и тело Хью, он не мог мыслить, но ее расслабленность послужила ему
сигналом.
Облегченно простонав, он дернулся еще раз, и семя горячим потоком выплеснулось
из него,
затем снова и снова, пока опустошенный, он не всхлипнул удовлетворенно.
Освобождение вернуло Хью возможность рассуждать, и за мгновение радостное
ощущение сменилось ужасом: Одрис все еще спокойно лежала под ним. Страх придал
силы его
дрожащим рукам. Он чувствовал себя совсем ослабевшим, словно после тяжелой
битвы, в
которой его ранили. В отчаянии от отстранился и лег сбоку. Глаза Одрис были
закрыты. Не
дыша, Хью положил руку ей на грудь, чтобы почувствовать, бьется ли ее сердце. Ее
глаза
мгновенно открылись.
- Дай мне немного времени, чтобы перевести дыхание, Хью.
Он опрокинулся на спину, глубоко с облегчением и одновременно изнемогая,
вздохнул.
Тем не менее фраза Одрис показалась ему странной.
- Что ты имеешь в виду, когда просишь дать тебе немного перевести дыхание?
-
спросил он. - Ты думаешь, что я хочу состязаться в беге?
- Я подумала, что ты снова захотел меня, - сказала она и, обернувшись,
посмотрела на
него. - Я очень хочу, но...
- Снова спариваться! - слабо воскликнул Хью. - Я с трудом могу пошевелить
пальцами, оставь в покое ту часть моего тела, которая для этого необходима!
- Боюсь, что я очень неопытная, - предположила Одрис, улыбаясь. - Я этим
никогда
не интересовалась, поэтому и не спрашивала. А когда ты положил мне руку на
грудь, я
подумала...
- Я слушал твое сердце, - перебил ее Хью. - Я подумал, что убил тебя или
задушил. Я
слышал твой пронзительный крик, но...
Одрис засмеялась:
- Я не такая уж хрупкая, как ты думаешь, но в чем-то ты прав. Я
чувствовала, как будто
прошла через чистилище и затем очутилась на небесах.
- Что?
- Я изумила тебя чем-то? - спросила Одрис. - Извини. У меня часто возникают
странные мысли. Уверяю тебя, я совсем не собиралась богохульствовать, но однажды
я
спросила отца Ансельма о муках чистилища и чем оно отличается от ада. Он
объяснил, что
муки чистилища сродни с удовольствием, потому что они ниспускают на нас
блаженство. Я
знаю, что радость тела - только смутное отражение радости духа, но сейчас
испытываю
радость тела.
- Но радость тела быстротечна, а радость духа вечна, - сказал Хью, с трудом
приподнимаясь на локтях. Одрис начала уже было сожалеть, что провела эту
религиозную
аналогию, когда он внезапно заморгал и добавил, - но скоротечные радости могут
возобновиться - и так часто, как ты того хочешь.
Глава XIII
В этот день Одрис не взбиралась ни на скалы, ни на деревья. Возвратившись
домой, она
не разговаривала о соколах. Поэтому сэр Оливер решил, что его план удался.
Несомненно, что
узнав о намерениях Одрис, сэр Хью был шокирован и Одрис, девушка мягкая по
натуре,
решила лучше бросить это занятие, чем огорчать гостя. Так размышлял сэр Оливер,
но он
ничего не сказал Одрис - он никогда не хвалил женщину за ее послушание, потому
что он
твердо верил, что его не ослушаются. Но когда племянница поднялась в свою
комнату, он
выразил надежду, что сэр Хью продолжит совершать прогулки с ней.
К счастью, в зале царил полумрак, так как наступили сумерки, а факелы и
канделябр не
были зажжены, - сэр Оливер считал бесполезной тратой зажигать свечи либо факелы
весенними или летними вечерами, потому что тем, кто поднимался на рассвете, пора
ложиться
спать с наступлением темноты. Он находил достаточно света в пламени камина,
который
необходимо было разжигать, потому что от толстых стен замка круглый год несло
холодом.
Поэтому он не видел, как покраснел Хью, и не удивился, когда тот в ответ молча
ему кивнул.
Сэр Оливер никогда не нуждался в компании женщин и он не был бы в восторге,
если бы
кто-нибудь заставил его слушать женскую болтовню целую неделю. Одрис была самая
веселая
девушка, но проводить с ней каждый день целую неделю! Сэр Оливер, полный
сочувствия,
хлопнул Хью по плечу и, как бы извиняясь, стал рассказывать о делах, которые
занимали его.
Он чувствовал себя немного виноватым, но самым важным для него было то, что ему
удастся
отвлечь Одрис от скал до тех пор, пока каменные глыбы, ослабленные зимней
слякотью, не
упадут или не закрепятся крепко. Хью придется мужественно выносить скуку. Но в
качестве
компенсации сэр Оливер попытался развлечь его беседами об охоте и сражениях. Он
всерьез
думал, что подобные разговоры заинтересуют Хью.
Эдит больше всех жалела Хью. Его молчание она объясняла скрываемой болью.
Ей
казалось, что они поступили жестоко, заставляя его находиться в компании Одрис,
но она ведь
их предупреждала. А большего она сделать не могла.
Эдит наблюдала за Одрис все это утро и вечер, и ей казалось, что девушка
поняла ее
предупреждение. Девушка не проявляла своей веселой игривости, и ее ранний уход в
свою
башню был верным признаком того, что она не искала общества гостя более, чем ей
позволяла
вежливость.
Как ни странно, ни Хью, ни Одрис не планировали заранее, как себя вести.
Они провели
весь день в долине Одрис и в лесу, который покрывал невысокие горы, окружающие
долину.
Фрита стороной обогнула горный хребет и с лошадьми обосновалась у реки, в то
время как Хью
и Одрис прогуливались пешком. Иногда оба молча сидели, наблюдая за обыденными
занятиями
какого-нибудь мелкого зверька. Чаще всего говорили о крупных государственных
делах и о
своих собственных проблемах, которые были мельче государственных, но оба были
вполне
довольны. Они чувствовали необходимость прикасаться друг к другу и бродили,
держась за
руки, или сидели рядом, обняв друг друга.
Этого им было достаточно, чтобы удовлетворить желание, а дальше (они знали
это) была
дикая, сильная страсть, которая обогащала каждое сказанное ими слово или каждый
их жест, но
страсть еще не овладела ими - пока нет!
Как будут поступать и что говорить, когда вернуться в Джернейв они пока не
знали. И это
было то единственное, чего не касались в своих разговорах Одрис и Хью. Каждый не
мог лгать
сэру Оливеру по разным причинам, и оба решили молчать, считая свое молчание
единственно
возможным способом защиты.
Итак, Хью совсем не удивился, когда Одрис отправилась в свою башню и был
благодарен
ей за это. Обычно Одрис хорошо понимала чувства людей. И сейчас она, конечно,
считала, что
понимает Хью лучше других, потому что любит его, но на этот раз у нее не
мелькнуло даже
мысли о его чувствах, а было непреодолимое желание ткать. Одрис знала, что ей
нужно
закончить второй гобелен до того, как уедет Хью. К счастью, мягкие прикосновения
иглы,
прокалывающей ткань, были не слышны через толстые стены башни. Сэр Оливер и Эдит
сильно бы обеспокоились, если бы услышали, что Одрис ткала далеко за полночь.
Фрита
наблюдала за ней и улыбалась, потому что спокойствие и радость царили на лице ее
госпожи,
ее дорогой госпожи, которая стала женщиной. Фрита была права: потребность стать
женщиной
Хью появилась у Одрис задолго до того, как она начала ткать. И она мысленно
каждый день
проводила со своим милым единорогом.
На следующий день Одрис решила взбираться на утесы. Страх, закравшийся в
сердце
Хью, вскоре был побежден. Одрис, смеясь, заверила его, что, если он не поможет
ей, она
сделает это сама, как только он уедет. Хью решил, что по крайней мере она будет
в большей
безопасности, если он подстрахует ее на канате, но наблюдать за ней,
спускавшейся вниз, было
невообразимым испытанием. Он был восхищен, насколько в этой юной леди могли
сочетаться
привлекательная внешность и сила, когда она, задрав юбки, чтобы они не мешали,
уже не
бледная и трепетная, а, наоборот, жизнерадостная и раскрасневшаяся от
удовольствия и
напряжения, ползла по поверхности остроконечной разбитой каменной глыбы. Сокол,
покинувший гнездо, когда Одрис подбиралась к нему, кружил рядом, пронзительно
крича и
пикируя, в попытке испугать захватчика. Одрис не обращала внимания на птицу. Она
опасно
отклонялась в сторону, чтобы заглянуть в гнездо, затем выпрямлялась и снова
карабкалась
вверх.
"Ее ноги и руки должны быть крепки, как меч, " - думал Хью, и воспоминания
об этих
ногах, которые обхватили его, когда они соединились, нахлынули на него. Он с
нетерпением
ожидал ее.
Поэтому, как только Одрис спустилась вниз, они снова занялись любовью. И
если Одрис и
была удивлена тем, что Хью так быстро схватил ее, но тем не менее ей это не
причинило
страданий. Он жаждал начать, но некоторое время целовал ее золотистые кудри и
губы, затем
все тело, и, вспомнив, как ему было страшно, когда он впервые овладел ею, он
заставил ее сесть
на него.
Оба были любознательны и в любой момент готовы ласкать друг друга, поэтому
любовный акт становился с каждым днем легче и впечатлял все больше, по мере того
как они
изучали свои тела. Но каждый вечер Одрис с особым рвением принималась ткать, и у
ее
опекунов не закралось и капли подозрения насчет любовных отношений между ними.
Между
тем Одрис по-прежнему очень хотела закончить свой гобелен, а сэр Оливер желал
компенсировать каждый проведенный с Хью день, слушая, как ему казалось, женскую
болтовню. Все было бы прекрасно, если бы время не летело так быстро.
Прощание было трудным и горьким. Хью знал, что не сможет выглядеть
безразличным в
последний вечер, поэтому он сказал сэру Оливеру, что уезжает утром, чтобы было
время
поговорить с Тарстеном и узнать нет ли каких-либо изменений в его планах, купить
снаряжение
и выяснить другие детали дела. Он сообщил, что будет ночевать в аббатстве,
считая, что это
лучший выход из положения, чем оставить своего хозяина в сомнениях.
Не говоря ни слова, сэр Оливер кивнул, подумав, что Хью получил все выгоды,
какие мог,
от женской компании. Но сэра Оливера это мало заботило, он ведь добился своей
цели. Ему
доложили, что скалы уже не представляют опасности.
Сэр Оливер и Эдит были слегка удивлены, узнав, что он уезжает с первыми
лучами
солнца, как только проснутся слуги, которые закроют за ним ворота. Они даже не
заметили, что
Одрис тоже исчезла из Джернейва. Был пасмурный день, собирался дождь, и они оба
подумали,
что девушка, как обычно, укрылась в своей комнате, потому что видели, как Фрита
несла еду в
башню. Но именно эти последние перед расставанием часы, Одрис и Хью решили
посвятить
друг другу, заранее обдумав свой план.
Уезжая, Хью взял с собой вьючного мула, который вез багаж, где были не
только одежда
и оружие, но и небольшой потертый тент. Когда приехала Одрис, тент был уже
установлен на
ровной площадке недалеко от ее долины. Он расседлал Руфуса, разгрузил мула и
привязал
животных у реки. Когда приехала Одрис, Хью расседлал ее кобылу и привязал ее с
остальными
животными. Затем он вернулся к Одрис. Некоторое время они стояли, обнявшись; но
вскоре,
взявшись за руки, поднялись на косогор, где Хью устроил свое укрытие.
День прошел спокойно и молодые люди провели его, предаваясь любовным
утехам. Всю
прошедшую неделю они играли в любовь в зависимости от места, где они были, и их
настроения, но уже без крайней необходимости, как это было в первый раз. Они
получали
удовольствие, находя общие интересы или говоря о самых сокровенных чувствах друг
друга, а
в этот последний день они вообще не решались много говорить, чтобы боль
расставания не
усиливалась словами. Одрис начала было умолять Хью не рисковать и не пытаться
завоевать
владения в военных походах, но он остановил ее, а позже объяснил ей, что план
вызван не
безразличной жадностью, а только тем, что он хотел быть с ней всегда, все время
и в качестве
мужа. Он сказал, что не сможет вынести, если ему придется красть крохи любви
один-два дня в
год. Она вынуждена была его остановить, пораженная до глубины души, потому что
вся его
борьба, даже если Хью повезет, будет бесполезной: она никогда не сможет выйти
замуж и не
выдворит дядю из Джернейва. Поэтому они занялись любовью, потом молча
...Закладка в соц.сетях
