Жанр: Любовные романы
Гобелены грез
...о то, что, исповедавшись в своих грехах и обещая больше их не
совершать, я
вместе с ним помолился Господу за то, чтобы тот разрешил мне учиться на рыцаря.
Одрис снова кивнула, ибо она могла рассказать точно такие же истории,
отнюдь не менее
для нее значительные. Но более важным, чем улыбки, вызванные воспоминаниями,
было
ощущение сходства, которое они оба чувствовали благодаря сильному влиянию в
юности на
каждого из них, исходившего от людей глубокой веры и мудрости. Разница в
положениях
Тарстена и отца Ансельма - высокий пост и земная пышность Тарстена по сравнению
с
сельской уединенностью Ансельма и его невинной простотой - обременяла Тарстена
виной и
очищала Ансельма от каких-либо грехов. Это различие оказало влияние на Хью и
Одрис,
особенно на их привычки, которые в огромной степени были отражением привычек их
наставников, но их прочно объединяла сильная привязанность каждого к своему
опекуну и
учителю.
В течение дня обнаружилось, что у них есть новые, связывающие их интересы.
Каждый из
них любил животных и был очарован повадками диких созданий. Одрис почти все
знала о
птицах, Хью - о диких зверях и тех, кто становился их жертвой. И оба любили
суровый
северный край. Сказать по правде, Одрис никогда не видела юга, но она правильно
предположила, а Хью подтвердил, что юг во многом похож на плодородные речные
долины
Тайна и его притоков. Одрис назвала скучным такой обжитый и возделанный край.
Они поскакали на запад от Хексема, где все земли, не принадлежащие
аббатству,
принесли клятву верности Джернейву; они могли остановиться в любом поместье и
были бы
приняты более чем доброжелательно. Но они, наоборот, выбрали путь к суровым
холмам. На
обед Хью уложил из лука двух зайцев, а Одрис накопала в твердой земле дикой
моркови, хрена,
корней ириса и пастернака. Они приготовили все это в печи из раскаленных камней,
покрытых
углями, на открытом участке перед пещерой, вернее, нишей, достаточно большой,
чтобы
укрыть их от ветра. Лошади в это время паслись на ломкой мертвой траве склона
холма. Зайцы
были по-зимнему худы, корни - жесткие и одеревеневшие, но Одрис и Хью казалось,
что так
вкусно они еще никогда не ели.
Они лишь однажды прикоснулись друг к другу, когда, раскладывая еду, их руки
случайно
сошлись вместе. Реакция Хью была столь сильной и столь мгновенной, что он не
смог
удержаться и даже приоткрыл рот от нахлынувших на него чувств. И не успел
отвернуться, так
как в это же мгновение Одрис взглянула ему в лицо. Отразившиеся на нем смешанные
чувства
боли и страсти были настолько явными, что клеймом запечатлелись в ее памяти,
хотя в
следующий миг она отвела взгляд в сторону. Сама Одрис ощутила лишь потрясение от
охватившего ее сильного волнения, одновременно рвавшегося наружу и скрывавшегося
в
недрах души. Поспешив сделать какое-то незначительное замечание, она спрятала за
ним
противоречивые чувства.
Только на следующий день после пробуждения, - а проснулась Одрис слишком
поздно,
так как она, Хью и дядя с тетей еще долго не ложились после ужина, сначала играя
в какую-то
глупую игру, а потом обсуждая сомнения Хью по поводу зыбкого договора между
Стефаном и
королем Дэвидом, - в ней поселились любовь и страдание.
Одрис лежала в постели, думая обо всем, что произошло с тех пор, как
увидела щит с
единорогом у подножия своей башни. Она последовательно вспоминала каждое событие
за
прошедшие два дня. Воспоминания сменяли друг друга, сливаясь в бесконечную цепь,
от
момента, когда он впервые предстал перед ее взором, и до того, когда она по пути
в свою
комнату в башне обернулась и увидела, что он наблюдает за ней. Каждое событие
вертелось
вокруг Хью Лайкорна. Последний его образ надолго запал в память. Его лицо ничего
особенного не выражало, однако напряженность его фигуры и наклон головы выдали
усилие, с
которым он подавил свое стремление следовать за ней. И непроизвольно возникший
страдающий образ, который она видела на склоне холма, вытеснил сдержанное лицо в
зале.
Одрис спрыгнула с кровати, как можно быстрее оделась и сбежала вниз, но было
слишком
поздно. Хью Лайкорн последовал за своим хозяином, как только забрезжил рассвет.
Ее
охватило ощущение потери, но, когда мысли сменили чувства, то поняла: у нее не
было ни
малейшего понятия о том, что она должна или могла сказать ему. Было бы абсолютно
неправильно просить его остаться, ведь Хью был верен сэру Вальтеру и ему надо
было
исполнять свой долг. Одрис также осознала, что не могла даже пригласить его
вернуться в
Джернейв. Это было бы жестоко по отношению к нему, так как никаких надежд на
осуществление его желания не существовало. Даже если бы она смогла как-нибудь
убедить
своего дядю, что Хью подходит ей в мужья, хотя, как она знала, это невозможно,
ее замужество
могло стать причиной отъезда тети и дяди из Джернейва, а она поклялась, что
никогда не
допустит этого.
На протяжении последующих дней гобелен с единорогом был закончен, образ Хью
заполнил ум и сердце Одрис, лишая ее спокойствия. Она часто подумывала не
написать ли ему
- посланнику достаточно найти сэра Вальтера, а Хью будет рядом, - но знала:
глупо,
напоминать о пылкой страсти, которая не могла быть удовлетворена. Еще одно
беспокоило ее.
Она поняла, что не может отдать картину с единорогом дяде для продажи или
спрятать ее.
Гобелен, так волновавший ее, следовало повесить в своей комнате, но этого нельзя
было делать:
единорог напоминал о Хью. Ей не нужно было ничего, напоминавшего о Хью, чьи
странное
лицо и страсть породили в ней постоянное беспокойство. Охваченная
противоречивыми
чувствами, Одрис не могла расстаться с гобеленом и, хотя работа над ним давно
была
завершена, в ее голову не приходило никаких новых образов и сюжетов. Не означало
ли это,
что она хотела или была должна увидеть Хью перед тем, как начнет ткать снова?
Наконец пришла весна. Из черной земли пробились нежные ростки озимой
пшеницы,
застилая поля легким светло-зеленым покровом, на ветках набухли почки. Одрис
убежала из
Джернейва, сказав, что хочет понаблюдать за соколиными гнездами и взять из них
несколько
оперившихся птенцов, но она также надеялась отвлечься от беспокоивших ее чувств
и мыслей.
Почти все время она была занята, только иногда отвлекаясь, чтобы посмотреть
любовную игру
животных и птиц, - ведь любовь была свойственна и ей, ибо каждый в свое время
испытывает
страсть и возбуждение.
Страсть молодости ее никогда раньше не беспокоила, но когда она видела, как
весной
жеребец покрывал кобылу или как поздним летом баран наскакивал на овцу, Одрис
приходилось отворачиваться. Это зрелище пробуждало странное ощущение - ноющую,
странно возбуждающую боль в паху, усиленную пульсирующей щекоткой, которая
вызывала
разбухание и увлажнение ее нижних губ. Как-то раз, когда она сидела, затаившись,
стараясь
разглядеть, как молодой, задиристый, словно воробей, ястреб терзал свою первую
добычу,
олень-самец, преследующий самку, настиг ее на опушке леса. Потрясенная, Одрис не
могла
оторвать глаз. Она видела, как самец снова и снова то поднимался, то опускался,
и при этом
животные издавали громкий крик, сопровождавший их спаривание. Ощущение между ее
бедер
достигло такой силы, что она почти прикоснулась к себе. Однако, когда ее рука
скользнула под
юбку, чувство страха взяло верх, и она не стала даже пытаться. Делала ли она
так, когда была
ребенком и была ли за это наказана, или ей за это пригрозили? Одрис не могла
вспомнить, но
как бы то ни было, происшедшее возымело действие - такой путь к облегчению был
закрыт.
После этого случая она стала более осторожной и наблюдала за ястребами там,
где она не
могла стать случайным свидетелем случки животных. Но, даже избегая этих сцен,
она не могла
получить полного избавления. Сильное влияние на нее оказывало весеннее поведение
птиц. Их
любовная игра была не такой явной и не вызывала в ней чувственного возбуждения,
однако
отношения птиц были тесно связаны с построением гнезда для воспитания их
потомства. Когда
Одрис узнавала, что пара, за которой она наблюдала, соединяется ради продолжения
жизни, в
ней особенно сильно вскипало стремление к одному, своему желанному, к тому, кому
она
могла бы принадлежать так же, как и он принадлежал бы ей. То ли тело
подсказывало ей, то ли
душа, но ее желание часто сосредотачивалось на Хью.
И все же такие моменты болезненного переживания продолжались недолго.
Весной, летом
и осенью предстояло проделать много работы; Одрис также отвечала за цветы и
травы для
приправ, лечения и лекарств. Под ее руководством проводились пересадка и
подрезание ветвей
деревьев и кустарников, посадка однолетних растений и сбор плодов. Садовники
благоговели к
ней, потому что когда она погружала палец в землю со словами: "Сажайте семя на
этой глубине
и не глубже и прикройте его так-то", то эти растения прорастали. Или когда она,
ощупывая
сухие веточки, говорила: "Режь здесь", то кустарник буйно разрастался. Они
никогда не
называли ее ведьмой, ибо от ее прикосновения шло только хорошее. Кроме того,
самый старый
из них вспоминал отца Ансельма, который делал точно так же, как теперь и Одрис.
За этими занятиями оставалось мало времени для бесплодных мечтаний о
единорогах.
Более того, на предстоящие весну, лето и осень пищи для раздумий было больше,
чем обычно.
Бруно прислал целый ворох новостей, за которые дядюшка щедро вознаградил
посланников. До
сих пор казалось, что сэр Оливер хорошо все продумал, когда решился устроить
теплый прием
королю Стефану и заставить Одрис принести ему присягу верности. Наверняка почти
все
королевство поступило так же, ведь когда Стефан вернулся на юг и устроил в
Лондоне прием
по случаю Пасхи, то на нем присутствовали почти все высокопоставленные дворяне и
епископы Англии и Нормандии и даже Роберт, граф Глостерский, сводный брат
Матильды и ее
наиболее решительный сторонник.
Все портили лишь два обстоятельства. Как и боялся Хью, Ранульф, граф
Честерский, был
взбешен тем, что Стефан обещал земли Честера королю Дэвиду. Граф в ярости
покинул двор.
Когда же Стефан усадил по правую руку от себя сына Дэвида Генриха
Хентингтонского, то
архиепископ Кентерберийский, который считал это место своим по праву, обиделся
и, уехал.
Эти события были на руку Дэвиду. Он утверждал, что его сыну нанесено оскорбление
англичанами и отозвал его домой.
Легче было иметь дело с теми, кто выступил против открыто, с такими, как,
например,
Болдуин де Редверс. Но даже Болдуин предложил присягнуть Стефану, после того как
увидел,
что немногие остались верными Матильде, однако, к тому времени уже было слишком
поздно.
Король решил проучить его и отказал ему в своем покровительстве, которое он
обещал тем, кто
перешел на его сторону в самом начале. Стефан не угрожал попусту. Бруно прислал
ликующее
сообщение. В нем описывалось, что Редверс, бывший кастелян королевского замка в
Эксетере,
намеревался захватить этот город, но его население, расположенное к Стефану,
послало тому
донесение о планах Редверса. Поэтому король смог привести свое войско в Эксетер
и осадил
Редверса в самом замке.
Однако спустя немного времени новости стали вызывать скорее разочарование,
чем
удовлетворение. Следующее послание Бруно породило тень тревоги. Некоторые,
принесшие
клятву верности, делали это не с чистой совестью, - предупреждал он. - Во время
осады
Эксетера его гарнизон получил подкрепление, а те, кто должен был не допустить
этого, не
смогли представить убедительных оправданий. Бруно боялся, что Глостер и другие
устроили
заговор. И в этом, и в последующих посланиях Бруно упоминал о Хью, который также
был с
королем, ведя войско сэра Вальтера Эспека. Хью был посвящен в рыцари, что, как
сообщал
Бруно, он заслужил в полной мере, ибо это был отважный дьявол, сильный, как бык,
всегда
находившийся впереди независимо будь то атака или отражение вылазки из крепости.
Одрис не
просила повторять все то, что касалось Хью. Она не нуждалась в повторении.
Каждое
упоминание о нем, казалось, западало ей в сердце и согревало тело.
Затем последовало длительное молчание, и Одрис начала беспокоиться,
опасаясь что
Бруно ранен. За Хью она не боялась: единорога могли убить только пленного или в
объятиях
девы. Одрис уже стала всерьез подумывать о том, не попросить ли послать нового
гонца, чтобы
узнать здоров ли ее брат, когда поступило известие о падении замка Эксетер.
Как это ни странно, но в нем было мало ликования. У осажденных кончились
запасы и им
осталось выбирать между сдачей крепости и голодной смертью в ней. Они выслали
парламентеров с просьбой разрешить им покинуть Эксетер. Стефан сначала отказал.
И даже
появление жены Редверса босой, с распущенными волосами, горько рыдающей, молящей
о
прощении не смягчило его. Но когда Глостер и его приверженцы стали уговаривать
короля, тот
внезапно изменил свое решение и не только разрешил гарнизону покинуть крепость
без
наказания, не потребовал клятвы больше не применять против него оружия, но даже
оставил им
их имущество и право вольного выбора своего хозяина.
- Что? - спросил сэр Оливер, услышав последние слова послания. - Повтори-ка
еще.
Гонец повторил сказанное.
- Король очень добр, - сказала Одрис, но голос ее звучал неуверенно.
Сэр Оливер метнул на нее удрученный взгляд.
- Если здесь нет чего-то такого, о чем не знал Бруно, и ничего не
пропущено, то я бы
сказал, что король - дурак. Либо он должен был принять первое, что ему было
предложено,
либо настоять на более жестких условиях независимо от обещаний или угроз
Глостера. Король
же своим поступком во весь голос заявил, будто мятеж - дело чести. Мятеж должен
быть
наказан. Благородным путем можно уладить только разногласия, возникающие между
благородными людьми.
Одрис вспомнила, как Хью рассказывал ей, что сэр Вальтер боялся порывов
доброты у
Стефана, который не раздумывая мог принять какое-то решение, но затем, если его
остановить
и убедить еще поразмыслить, начинал колебаться, давая повод своим подданным
усомниться в
нерушимости слова короля. Смеясь, она сказала, что видит в этом скорее
благоразумие
Стефана, тогда Хью нахмурился и ответил, что если действия короля результат
благоразумия,
то его народ будет самым счастливым. Правда, говоря это, Хью отрицательно качал
головой.
Сэр Оливер раздумывал, не захочет ли король Дэвид снова откусить кусочек
севера; тот,
наверняка, слышал о событиях в Эксетере и особое внимание уделил тому, как легко
избежать
возмездия короля Стефана, а также вспомнил, какую выгоду ему принесло последнее
вторжение в Англию. К счастью, этого не произошло, и перемирие с шотландцами
соблюдалось. Случались, правда, небольшие набеги, но они и в прежние годы были
делом
обычным. Совершали их немногочисленные банды разбойников, действующие на свой
страх и
риск и никакого отношения к королю Дэвиду не имевшие.
Прошла зима. В сообщениях Бруно все большее место отводилось Редверсу,
который не
изменил своих намерений, а дарованное ему прощение использовал лишь для
собственной
выгоды. Он возобновил свои мятежные действия на острове Уайт, где Стефан
преследовал его,
но Редверсу снова удалось скрыться. Весна 1137 года была ранней и теплой, но
вести от Бруно
явно не соответствовали погоде. Муж Матильды Джеффри Анжуйский принял Редверса с
почестями, снабдил его деньгами, дал ему войско и отправил поднимать Нормандию
против
Стефана. Король, предупреждал Бруно, намеревался призвать своих английских
вассалов
собраться и совершить поход в Нормандию к великому посту, чтобы удержать там
свои
провинции и покончить с Редверсом раз и навсегда. Зная своего дядю, Бруно
сообщал, что уже
разговаривал с королем, который милостиво и великодушно, - служба Бруно уже была
обязательством, - сказал, что считает Бруно "за двоих" и не потребовал от сэра
Оливера
служить лично. Все, что он мог потребовать, - это прислать вооруженный отряд,
который сэр
Оливер обязался привести с собой, или выплату налога за освобождение ратников от
службы.
Сэр Оливер благословлял Бруно, угрюмо улыбаясь, и когда прибыл герольд
Стефана, он
быстро отправил с ним пятерых юных смутьянов, не совсем подготовленных, одетых в
доспехи
из проваренной кожи и вооруженных реставрированными кузнецом мечами; этого
требовало
строгое выполнение условий, на которых Фермейны владели Джернейвом. Герольд
остался
недоволен, однако сэр Оливер объяснил, что Вильгельм Завоеватель оставил его
отцу
разоренную землю, почти лишенную людей для ее возделывания. Вильгельм
рассчитывал лишь
на то, что Фермейн подавит любой мятеж на севере, а о поставках воинов для
королевских войн
не могло быть и речи. Поэтому, несмотря на то, что владение было обширным,
Вильгельм
требовал лишь чисто символический отряд. Наследник Вильгельма, Вильгельм Рыжий,
не
беспокоил его отца, - правдиво говорил сэр Оливер, - тот посмотрел на Джернейв,
наглухо
для него закрытый, и решил отложить этот вопрос до тех пор, пока не соберет
армию,
достаточную для его взятия, но умер, так и не успев сделать это. Последний
король Генрих, -
мягко продолжил сэр Оливер, - надеялся, что Фермейн будет охранять границу от
шотландцев, о чем, - отметил сэр Оливер, - тот заботился наиболее преданно. И
король
Генрих никогда не менял условий независимости своего вассала.
Герольд кивнул головой. В голосе или в выражении лица сэра Оливера не было
ничего
особенного, однако герольд Стефана понял цель его рассказа. Более того, он
осмотрел
Железный Кулак с брода и поднимался по крутой петляющей тропе в крепость
Джернейв. Он
понял, чего будет стоить взять силой это место, и решил: если сэр Оливер отдаст
сейчас
пару-другую воинов, то не заподозрит, что король может запросить слишком многого
после
восстановлений владения Нормандией и подавления мятежа. И сэр Оливер был
доволен, так как
его совесть была чиста.
Он не желал обманывать короля. Их этих пятерых дьяволов, недовольных и
бунтарей у
себя дома, получатся хорошие воины.
Однако сэру Оливеру не долго пришлось радоваться. Спустя несколько недель
после того,
как Стефан отплыл во Францию, до него дошли слухи, что в Шотландии собирают
воинов и
вооружение. Сэр Оливер долго и громко ругался, но без истинного воодушевления.
Лайкорн
предсказывал возобновление войны, и сэр Оливер боялся, что причины, приведенные
им,
оправдываются. Теперь сэру Оливеру оставалось только сорвать свою досаду на
времени года.
Весна была самой худшей порой, чтобы противостоять осаде. Зимние запасы были
исчерпаны,
и до первого урожая в кладовые нечего было положить. Овцы и коровы давали
приплод, и их
убой повлек бы гибельные последствия. Их также нельзя было загнать в крепость и
там
приютить, так как корма не было. Тем не менее сэр Оливер послал пастухам
предупреждение,
чтобы те держали животных на нижних пастбищах и были готовы перегнать их. Если
придут
шотландцы, то скот может прокормиться новой пшеницей, растущей за крепостными
стенами,
до тех пор, пока людям в крепости не придется есть самих овец и коров.
Глава IX
Прошедший год отразился на Хью тяжелее, чем на Одрис. Как ни странно,
вызвано это
было тем, что сэр Вальтер любил его. Хью, похоже, заменял ему сына, которого
следовало
учить и опекать, ведь иной раз казалось: жизнь иссякла. Поэтому сэр Вальтер
заметил сильное
влечение Хью к молодой леди Одрис из Джернейва. Он никогда не задумывался о
последствиях
такого увлечения и, конечно, не мог дать своему питомцу ничего, что сделало бы
его
подходящей парой для Одрис, не нарушив тем самым права своих кровных
родственников. А
сэр Вальтер был твердо убежден, что его наследниками могут стать только сыновья
его сестер.
Однако он желал облегчить участь своего любимого питомца и искал чем бы его
развлечь. Для
начала он решил взять его в Лондон на прием при дворе по случаю Пасхи, а не
отправил назад
присматривать за управляющими имений и экономами в небольших поместьях, как
поступал
обычно. Сэр Вальтер был уверен, что огромный город может поднять даже со
смертного одра.
Однако в Лондоне внешний вид ценился гораздо выше, чем в Йоркшире, где каждый
знал Хью,
поэтому сэр Вальтер заставил его нарядиться в изящные одежды, в новый подбитый
мехом
плащ, в сапоги и башмаки из дубленой кожи.
Сэр Вальтер угадал верно. Хью и прежде был в Лондоне, но тогда он был еще
достаточно
юным, и каждый раз, когда выдавалась свободная минутка от службы хозяину,
попадал под
пристальное внимание кого-либо из приставленных к нему взрослых. Сейчас же весь
день,
кроме нескольких часов, он был свободен и скитался по оживленным улицам. Сильнее
всего
его внимание притягивали судовые верфи, куда приходили корабли, казалось с самых
отдаленных окраин земли. В командах моряков можно было разглядеть все цвета кожи
и волос,
от желтого и белого у плавающих по северным морям, до смуглого с любым оттенком
и
поразительно черного у тех, кто говорил на какой-то странной тарабарщине,
которую никто не
мог разобрать. Ценные грузы, привозимые ими в обмен на английские шерсть и
олово,
укладывались прямо на пристани, аккуратно упакованные в ящики и тюки для их
дальнейшего
пересчета. Для того, кто решил прогуляться по Стрэнду, перед богатыми складами с
товарами
были выставлены палатки, радовавшие глаз всякой всячиной - от обычных товаров,
как
шерстяные чулки, до редкостных - рогов единорога.
Хью уставился на них, широко открыв рот. Это была диковинная, прекрасная
вещь -
цвета чистой слоновой кости, длинная, тонкая и прямая, но с витой спиралью,
начинающейся от
основания и заканчивающейся на острие. Минуту он раздумывал, не послать ли его
Одрис, но
когда узнал цену, то понял: рог для него так же недосягаем, как и сама леди.
Позже он был рад
тому, что рог такой дорогой. Не стоило напоминать ей о себе, если она забыла.
Эта мысль
причинила боль, и Хью поспешил придумать оправдание - ведь Одрис не захочет
думать о
мертвом единороге.
Только мысли эти пришли к Хью попозже. На Стрэнде вряд ли кто смог бы долго
тосковать. Здесь не только разбегались глаза, но и обострялось обоняние. На
любого
пришедшего волнами набегали запахи: свежий аромат шерсти, отдающий жиром, резкий
запах
рыбы, манящий, отдающий плесенью запах пива. С реки доносились крики лодочников,
торговки угрями предлагали своими странными, но мелодичными воплями корзины с
товаром.
Хью любил Стрэнд из-за его постоянного разнообразия и многоголосия. Он никогда
не уставал
там, независимо от того, как часто там бывал.
Только однажды, в свой первый приход сюда, Хью был одет нарядно. Богатая
бархатная
туника и высокие башмаки вызывали поклоны и подобострастные улыбки; ему хотелось
узнать
настоящую цену этих почестей, так как один из младших слуг сэра Вальтера
оказывал ему
подобные. Бросающаяся в глаза дорогая одежда вдвое повысила цену, запрашиваемую
с него;
это обнаружилось после того, как проезжавшая мимо телега обдала его вонючей
грязью и
выбор покупки пришлось отложить.
Гораздо важнее было поспешить домой и постараться спасти башмаки и одежду,
чем
приобрести какую-то безделицу. Когда же несколько дней спустя он вернулся в
своей обычной
поношенной шерстяной одежде, то ту же вещицу ему предлагали за цену вдвое
меньшую.
К сожалению, великодушие сэра Вальтера не ограничилось повышением цен.
Неоднократно его принимали за человека богатого и влиятельного. Потом, когда
выяснялось
его действительное положение, - а он никогда не ссылался на то, что является
любимцем
Вальтера Эспека, - его грубо изгоняли, а однажды даже оскорбили. Гонения не
задевали Хью:
дружба с подхалимами и прилипалами к чужому богатству ничего не стоит, но они
напоминали
ему о безрадостном будущем.
Сэр Вальтер стал случайным свидетелем нанесенного его питомцу оскорбления.
С губ
Хью сорвалось рычание, и его мускулы напряглись под элегантной одеждой. Обидчик
усмехнулся ему в лицо, наслаждаясь его яростью, уверенный в своей
безнаказанности, но
просчитался. Хью приготовился нанести удар, но в этот момент на его плечо
опустилась рука
сэра Вальтера, и человек, оказавшийся лицом к лицу с его хозяином, весь сжался и
поспешил
убраться прочь - он знал сэра Вальтера и силу, которой тот обладал. Хью весь
ходил ходуном,
в его глазах сверкали молнии, а душа страдала еще сильнее от сознания того, что
все это видел
сэр Вальтер.
- Достаточно, - властно произнес Эспек. Потом, чувствуя привычную реакцию
Хью на
его приказной тон, добавил: - в пятницу король устраивает акколаду для пяти
претендентов
в рыцари. Я попросил добавить в список твое имя, и он будет рад это сделать.
- Но...
- Никаких но, - отрезал сэр Вальтер. - Если бы ты врезал этому болвану, то
доставил
бы мне кучу неприятностей. То, что он заслужил, к делу не относится. Так как ты
мой
оруженосец, то отвечаю за тебя я, а ведь ты уже давно перерос это звание.
Такое заявление вызвало немедленную реакцию у Хью. Он внезапно осознал, что
желает
стать рыцарем, так как был уже в зрелом возрасте и слишком силен телом и духом,
чтобы
продолжать оставаться простым оруженосцем. Четыре года тому назад он принял
решение
ничего не менять в своем положении. В нем оставалось нечто застенчивое, мешавшее
ему
считать себя мужчиной, несмотря на рост и силу. Теперь все изменилось. Хью был
изумлен
мгновенно происшедшей в нем переменой. Сразу же нахлынули воспоминания об Одрис
и он
обозвал себя дураком, ведь рыцарство не приблизит его к ней - это ему было
хорошо
известно. Но тем не менее желание стать рыцарем не исчезло. Да и тон, которым
сэр Вальтер
выразил свои замечания, вызвал у Хью ощущение вины. Криво улыбнувшись он
спросил:
- И каким же образом мое рыцарство избавит вас от неприятностей?
Сэр Вальтер дал ему легкий подзатыльник, от которого любой другой мог бы
оглохнуть,
Хью же едва качнулся и даже не моргнул. Он к этому давно привык.
- Это избавит нас обоих от неприятностей, - прорычал сэр Вальтер. -
Рыцарство не
избавит от всякой мрази, но у тебя будет право бросить вызов, а заставив
замолчать одного, ты
заставишь замолчать всех.
Хью кивнул, выражая зловещее удовлетворение.
- Мне еще придется поискать того, кто примет мой вызо
...Закладка в соц.сетях
