Жанр: Любовные романы
Атласные мечты
... что жаловаться.
Руди одернул на ней атласную юбку, разглаживая ткань. Это вечернее платье
было его любимым детищем из всей зимней коллекции. Папарацци, поджидающие
У
Максима
или
Тур д'Аржан
, не смогут устоять перед ним. Возможно, там даже
окажутся фотографы из
Пари-матч
или британских
Куин
и
Вуменс вэа
дейли
, ведь праздники уже совсем не за горами.
Неожиданно он раздраженно воскликнул:
— Будешь ты стоять спокойно! Смотри-ка, я уколол себе палец! Даже кровь
пошла.
— Ой, Руди, прости меня. — Элис поняла, что ей придется умерить
свое волнение, иначе она испортит себе весь предстоящий вечер.
Руди засунул палец в рот.
— Послушай, Элис, дорогая, — произнес он более сдержанно, —
тебе нечего бояться. Греческие миллионеры вовсе не варвары. Они совсем не
такие, как представляют их себе американцы.
Девушка разглядывала свое тройное отражение в зеркалах примерочной комнаты.
На Айрис зеленое платье смотрелось изысканно и утонченно, а на худенькой
фигурке Элис оно выглядело слишком провокационно — слишком открытым, а она
ровным счетом ничего не знала о мужчине, с которым собиралась встретиться.
Она хотела одолжить черный бархатный вечерний наряд Жиля, который выгодно
подчеркивал белизну ее кожи и яркие волосы. Вместо этого на ней было ярко-
зеленое платье, придающее ей сходство с рок-певицей. Пышные волосы огненным
ореолом обрамляли ее белое лицо. Синие глаза, все еще обведенные фиолетовыми
тенями после дневного показа, казалось, принадлежали духу смерти. Окупятся
ли ее старания? Какая в конечном счете будет цена, которую так или иначе
придется заплатить за свой гнев? И за месть.
— Это все нервы! — пробормотала она в свое оправдание. — Вообще-
то я не боюсь.
— Нервы? Постарайся расслабиться. — Руди усмехнулся и отошел на
несколько шагов, чтобы оценить проделанную работу. — Постарайся
очаровать его, Элис. Пойми, его семье принадлежат все деньги мира. — Он
думал, что это успокоит ее. — Во время Депрессии старый Сократес
Паллиадис сначала купил одно старое грузовое суденышко, затем второе, потом
третье. Когда к власти пришел Гитлер, у Паллиадиса было уже достаточно
старых ржавых посудин, чтобы сколотить состояние.
Откуда ей знать, что правильно, а что нет? Элис размышляла, разглядывая
сверкающее платье, отражавшееся сразу в трех зеркалах примерочной. Она
бросила все, когда приехала в Париж, чтобы учиться музыке, но оказалось, что
она сделала ошибку. Спустя два года она потерпела сокрушительное поражение.
Вердикт Сорбонны звучал убийственно: обладает некоторым талантом, но
недостаточным для поощрения.
Она впала в полное отчаяние и находилась почти на грани самоубийства.
Ты
сама вырыла себе яму. Всему виной твое упрямство. Ты никогда не думаешь,
прежде чем что-либо сделать, и не желаешь прислушиваться к добрым советам
.
Это был, конечно, Роберт. Но она ни о чем не жалела; если бы она
прислушивалась к
добрым советам
, то до сих пор жила бы в аду.
Руди продолжал свои рассуждения о греках.
— Ниарчос, Гуландрис, Ливанос — все они пережили ужасающие
трагедии. — Он вздохнул. — Ари Онассис потерял своего
единственного сына в авиакатастрофе и помешался от горя. Ставрос Ниарчос,
судя по всему, убил свою жену. По крайней мере, дочь Ари, Кристина Онассис,
считала, что так оно и было. — Он сложил булавки в маленькую
пластиковую коробочку и с треском захлопнул ее. — Старший сын Сократеса
Паллиадиса разбился на самолете во время авиашоу. Мальчики стояли в толпе и
видели, как их отец взрывается в огненных клубах. — Он потряс
головой. — Я видел это по телевизору. Ужасное зрелище!
Он медленно поднялся на ноги.
— Говорят, старый Сократес — настоящий дьявол. Заставил внуков работать
на танкерах, чтобы они познакомились с жизнью. В итоге младший Паллиадис
погиб во время одного плавания. За другими греками такого не водится. Они
лелеют своих детей. Но старый Паллиадис уроженец Пелопоннеса. Он гордится
своим спартанским воспитанием.
Руди вздохнул, встретив отрешенный взгляд Элис.
— Детка, ты не обязана ложиться с ним в кровать, — сказал
он. — Если не хочешь, можешь ответить отказом. И тогда никто не
упрекнет тебя в безрассудстве. — Он сделал паузу, чтобы наклониться и
поднять с ковра булавку. — Но, пожалуйста, сохраняй дипломатию.
Паллиадисы хорошие клиенты.
Руди Мортесьер вел себя очень мило. Зеленое платье было одним из лучших в
его зимней коллекции. Но мимолетное появление Жиля оставило в ее душе
горький осадок. Презрение в глазах Жиля Васса было адресовано ей, Элис
понимала это. Жиль знал, куда ока отправляется вечером. И кто ее будет
сопровождать.
— Ты все поняла, детка?
— Да, я все поняла. Он... поведет меня ужинать. — Элис старалась
выглядеть спокойной и уверенной. — Остальное зависит от меня.
Но через минуту она почувствовала еще большее волнение. Все, что рассказывал
Руди о греческих судовых магнатах, было правдой: и мрачный драматизм их
судеб, и безмерная расточительность, и яхты с бесценными полотнами старых
мастеров в каждой каюте, и собственные острова в Эгейском море, куда они
вкладывали миллионы долларов, даже женщины, на которых они женились, —
все было точно из арабских сказок
Тысяча и одна ночь
.
Руди тем временем уже рассказывал о Жаклин Кеннеди и грязном потоке сплетен,
обрушившемся на нее, когда она вышла замуж за Аристотеля Онассиса.
Американская автомобильная наследница Шарлотта Форд, выскочившая за Ставроса
Ниарчоса после его скоропалительного развода, заимела от него ребенка, после
чего быстро разорвала с ним отношения и тот заново женился на своей первой
супруге. Прекрасная Элиза Мак-Элвени Паллиадис, из семьи ирландских
пивозаводчиков, которую оставил вдовой Коста Паллиадис, превратилась в
алкоголичку и доживает свои дни в полном одиночестве.
На секунду Элис почувствовала себя так, будто очертя голову падает в бездну.
Заявить, что собираешься завести любовника, было одно. Совсем другое —
действительно сделать это. Уверена ли она, что эту роль должен сыграть
Николас Паллиадис? Однако в следующее мгновение ей пришло в голову, что
лучшей кандидатуры нельзя и придумать. Гоняющийся за юбками греческий
плейбой! Такая новость долетит до Нью-Йорка за рекордные сроки.
В дверях появился ночной портье Мортесьера.
— Мсье, большая машина ожидает у входа.
— Черт, вот и он! — Руди схватил зеленое пальто из атласа со стула
и набросил его на плечи Элис.
— Помни, — сказал он, провожая ее до дверей, — если тебе
потребуется сказать ему
нет
, будь тактична.
Они шли по коридору, портье поспешил вперед, чтобы распахнуть перед ними
входную дверь.
— Считайся с бизнесом Мортесьера, умоляю тебя.
Элис запахнула полы зеленого атласного пальто.
— Тебе придется дать мне немного денег, Руди. — Она не любила
просить взаймы, но у нее оставались последние пятьдесят франков. — Хотя
бы на такси. Просто на всякий случай.
Он порылся в карманах и, вложив ей в руку несколько купюр, прошипел в самое
ухо:
— Он красивый. Богатый. Могущественный. Не опозорь меня!
На улице по-прежнему шел густой снег. На фоне ночного неба хлопья были
невидимы, пока не попадали в освещенное поле под лампами у подъезда Дома
моды Мортесьера. Тогда они превращались в медленно кружащиеся в танце
лоскутки прозрачных кружев. Сверкающий длинный лимузин марки
Мерседес-
Даймлер
был припаркован у тротуара. Прежде чем одетый в униформу шофер на
переднем сиденье успел пошевельнуться, мужчина в смокинге рывком распахнул
заднюю дверь и выскочил наружу.
Из-за снегопада и тусклого освещения Элис с трудом рассмотрела вьющиеся
черные волосы, припорошенные белыми снежинками, черные глаза, шелковый
черный смокинг и белоснежную рубашку. Николас Паллиадис открыл перед ней
дверь
Даймлера
с каким-то особенным уверенным изяществом.
Внезапный порыв ветра распахнул полы атласного вечернего пальто, и холодный
воздух коснулся разгоряченного тела Элис. У нее перехватило дыхание. Или это
была реакция на мужчину, открывшего дверцу лимузина?
Только сейчас Элис почувствовала, что то, что она делает, может быть опасно.
Она заметила, что при виде ее глаза Николаса Паллиадиса слегка расширились.
Под распахнувшимся пальто сверкнуло расшитое бисером платье, пронзая ночь
холодными зелеными искрами, походившими на огоньки светлячков. Неистовый
северный ветер разметал гриву огненно-рыжих волос и хлестал ими ее по лицу.
Мужчина в вечернем костюме, предупредительно державший дверцу лимузина,
ждал, ничем не проявляя своего нетерпения. Однако взгляд его заставил Элис
еще раз подумать, не совершает ли она сейчас ошибку, приняв его приглашение.
Ибо в черных горящих глазах Николаса Паллиадиса безошибочно угадывалось
неукротимое желание.
4
Внутренняя отделка сделанного на заказ
Мерседеса-Даймлера
, принадлежавшего
Николасу Паллиадису, была выполнена в серебристо-серых тонах. Два телефона,
один — для переговоров с шофером, другой — для внешнего общения, висели над
великолепно оборудованным баром в стиле арт-деко. Отделанный серебром
телевизор был встроен в изголовье переднего сиденья, рядом висел плед из
шиншиллы, такой же серебристо-серый, как и все остальное.
Элис устроилась на своем месте, подавляя рвущийся наружу истерический смех.
Она слышала о подобных лимузинах, но ей никогда не приходилось ездить на
них.
Даймлер
свернул с авеню Монтень и притормозил у первого светофора. Элис
слегка вздрогнула, когда ее спутник наклонился вперед и достал из
серебряного ведерка в баре бутылку шампанского. Он плеснул немного в
хрустальный бокал и молча протянул его своей спутнице. Лицо его при этом
сохраняло мрачную сосредоточенность. Элис осторожно взяла бокал, стараясь
держать его подальше от взятого напрокат платья. Краем глаза она видела, что
напоминающий дикую кошку Николас Паллиадис внимательно рассматривает ее.
Наконец после несколько затянувшейся паузы он изрек:
— Вы выгладите восхитительно.
Элис промолчала. Она до сих пор была так возбуждена предстоящим, что руки ее
дрожали. Ей было трудно смотреть на этого мужчину, чьи черные глаза
оценивали ее, как дорогую вещь, которую он только что приобрел. Она через
силу сделала глоток и не испытала никакого удовольствия от вкуса
превосходного шампанского.
Есть женщины, — пыталась урезонить себя она, борясь с нараставшим в
ней напряжением, — которые регулярно проделывают это, не испытывая
никаких эмоций. Если я не буду держать себя в руках, то испорчу вечер еще до
того, как он успеет начаться
.
В машине было слишком жарко: обогреватели работали на полную мощность.
Звучала стереофоническая запись французского хард-рока. Элис почувствовала
слабый запах мужского одеколона — тонкий и изысканный аромат.
По ее коже пробежали мурашки. В закрытом салоне лимузина было невозможно
избавиться от ощущения тревоги, которую вызывало в ней присутствие этого
человека. Он сидел, закинув ногу на ногу, складка на его брючине была остра,
как нож. Несмотря на утонченную элегантность, от него исходил какой-то
первобытный животный магнетизм.
Что ей теперь делать? Она размышляла, сжимая пальцами бокал с шампанским.
Раньше ей никогда не приходилось играть подобную роль. Может быть, ей нужно
быть кокетливой? Оживленной? Напустить на себя немного таинственности? И в
первый раз в своей жизни ей нужно казаться соблазнительной, неотразимой,
абсолютно доступной, проявить все те качества, которые в действительности не
были ей присущи. Но как трудно понять правила игры, в которую играешь
впервые!
Элис украдкой бросила на него взгляд. Длинные, с отличным маникюром пальцы
покоились на колене. Внезапно ее охватило волнение. Нет, не время сейчас
думать о том, как эти руки станут прикасаться к ней, раздевать, ласкать ее.
Все это не заставит себя долго ждать.
Неожиданно она заметила у основания его большого пальца маленькую
полустертую голубую татуировку в виде якоря. Сердце Элис замерло в груди.
Она вспомнила, как Руди Мортесьер говорил, что внуки Паллиадиса служили
вместе с греческими моряками на фамильных нефтяных танкерах.
Нет, это выше ее сил! Зря она согласилась провести с ним этот вечер.
Несколько капель шампанского упали на бесценное творение Руди, но это теперь
ей было безразлично. Она сидела неподвижно, не в силах пошевельнуться. В
голове промелькнула мысль заставить его остановить машину и убежать.
— Вы замерзли? — в ровном голосе Николаса Паллиадиса слышался
явный американский акцент. Он протянул ей плед из шиншиллы. — Не
желаете?
Элис покачала головой. Ее шея и грудь были уже влажны от пота, вряд ли она
нуждалась в меховом покрывале.
Нет, она не будет просить его остановить машину. Она должна испытать все до
конца. Решение принято, и она не собирается отступать. Она помнила о людях,
которые преследовали ее.
Надеюсь, они не допустят промашки, — подумала
Элис. — В противном случае мне вряд ли хватит мужества повторить все
заново!
Они ехали по Елисейским полям. Рождественские гирлянды из золотых фонариков
висели на деревьях. Было около девяти часов вечера — время ужина. Тротуары
перед магазинами и ювелирными лавками, которыми славятся Елисей-ские поля,
кишели спешащими по домам парижанками и туристами, приехавшими в город на
праздники. Ослепительно белый слой снега, покрывавший крыши домов, казался
искусственным, точно декорации к фильму Уолта Диснея.
Однако Элис хорошо знала, что жизнь в Париже меньше всего напоминала
очаровательный диснеевский фильм. Она откинулась на спинку сиденья,
наблюдая, как за окном вихрем проносится город, жестокий, безжалостный для
таких, как она. Цены и конкуренция невероятно высоки, в этом она имела
возможность убедиться на собственном опыте. Модели домов моды зарабатывали
так мало, что едва могли свести концы с концами, тем не менее существовало
огромное количество молодых красивых девушек, готовых в любой момент отбить
у них работу.
Элис вглядывалась в мелькавшие кварталы сквозь затемненные стекла лимузина,
гадая, куда они направляются. Николас Паллиадис поднял телефонную трубку и
сказал что-то шоферу по-гречески. Снег все еще кружился над городом. Париж
не вязался в представлении Элис с зимой; это время года всегда напоминало ей
детство, проведенное в Новой Англии. Бесконечно длинные вермонтские зимы,
когда ей было восемь лет, потом девять, потом десять, глубоко врезались в ее
память. Школа, где она оставалась на ночь, изводя себя слезами, перед тем
как уснуть. Тоскливые пробуждения на восходе, чтобы вместе с другими
девочками отправиться в душевые. Потом построение перед завтраком. Перед
походом в церковь. Перед началом классных занятий. Жизнь в пансионе совсем
подавила маленькую Элис, чье единственное желание было находиться рядом со
своей матерью. Она до сих пор не могла забыть чувство одиночества и
безмерную тоску тех лет.
Ей говорили, что школа сделает ее выносливой и независимой, привьет ей все
необходимые навыки для жизни в обществе. Однако Элис понимала, что это были
обыкновенные отговорки. Большинство учеников находились в том же положении.
Их родители заново вступили в брак, завели новые семьи и теперь стремились
избавиться от своих детей как от досадных помех их счастью. Вот в чем была
настоящая причина их обучения в закрытом пансионе.
По воскресеньям, которые Элис просиживала в приемной комнате в ожидании кого-
либо из родных, как правило, появлялся Роб. Он один навещал ее, приезжая на
такси из училища, чопорный, высокомерный, этакий юноша-старичок, в серой
тройке и слишком большой шляпе.
Даймлер
резко затормозил. Николас Паллиадис отреагировал мгновенно —
схватил трубку телефона и что-то рявкнул шоферу. Мимо промчалась
Скорая
помощь
, завывая сиренами и мигая огнями. От сильного толчка Элис едва
удержалась на месте. Николас Паллиадис быстро протянул руку, желая удержать.
— Вы в порядке?
Она кивнула, не в силах выговорить ни слова.
— Это платье вам к лицу. — Николас бросил на нее таинственный
взгляд. — Оно очень идет к вашим волосам. — Помолчав, он добавил:
— Это ваш естественный цвет?
Элис хотела было рассмеяться в ответ, но вовремя вспомнила, что она всего
лишь никому не известная модель в Доме моды, а этот мужчина, пригласивший ее
на ужин, наследник могущественной судовладельческой компании.
— Да, естественный. — Это не было ложью. Ей очень хотелось
съязвить, что, мол, не стоит беспокоиться — он получит все сполна за свои
деньги. — Оттенок лишь... подчеркнут... слегка. — К своему
неудовольствию, Элис почувствовала, что краснеет.
Заметив ее смущение, Николас прищурил темные глаза.
— У вас очаровательная грудь, — наконец произнес он. — Она тоже
слегка подчеркнута
?
Элис стала терять терпение. Сначала волосы, теперь ее грудь?
— Я... я не совсем вас понимаю.
— Да нет же, вы все отлично понимаете. — Его циничный взгляд
остановился на тонкой полоске белой кожи над шнуровкой ее платья. —
Модели обычно плоскогруды, как мальчишки, а вас природа щедро одарила.
Элис с опаской посмотрела на него. Сказать, что он был груб, подозрителен и
невероятно бесцеремонен, означало бы безбожно польстить ему. Впрочем, уже
одна фамилия Паллиадис говорит о многом.
Вблизи Николас не выглядел таким уж красавцем, отметила про себя Элис. Она
открыто разглядывала его, пока он подливал себе еще шампанского. Его нос
решительно кривоват, словно у профессионального боксера, полуприкрытые глаза
неуловимы, скрытны. Они совсем не нравились Элис. А его рот...
В этот момент он повернулся, и их глаза на мгновение встретились — его,
черные, тлеющие огнем, и ее, испуганные, широко открытые. И Элис поняла одну
странную, ошеломляющую вещь — Николас Паллиадис смущен и удивлен не меньше,
чем она.
Они одновременно отвели свои взгляды.
Элис внезапно испугалась. Это была ее идея, ее смелый план, но все
происходило не так, как она предполагала. В этом греке было нечто такое, что
никак не укладывалось в ее представление о нем.
Элис поспешно повернулась к окну. Как она могла, поддавшись порыву, решиться
на такой шаг?! О чем она только думала? Элис чувствовала, что разыгрывается
какой-то сценарий, а она не знает своей роли в нем. Этот мужчина с тяжелым
взглядом оказался явно не тем, за кого она его принимала.
Машина повернула на рю де Риволи там, где улица переходила в рю де Фобор,
мимо
маленькой Богемии
, и обогнула Бастилию. Хотя этот район был
достаточно фешенебельным, он, конечно, не шел ни в какое сравнение с
местами, где находились
Тур д'Аржан
и ресторан
У Максима
, куда, по
предположению Руди Мортесьера, они должны были направиться.
— Мне наполнить ваш бокал? — услышала она тихий голос.
В эту минуту
Даймлер
замедлил ход у стоянки напротив сияющей синим и
красным светом неоновой надписи, гласившей:
Старая Русь
. Похоже, они
очутились в каком-то переулке. Здесь вряд ли можно было встретить фотографов
и представителей светского общества, вообще кого-нибудь, кто бы
интересовался высокой модой.
— О'кей, — сказал Николас Паллиадис и убрал бутылку в бар. —
Мы уже на месте.
Ночной клуб назывался
Старая Русь
. Это само по себе говорило уже о многом.
Их приветствовал старший официант, почему-то одетый как казак. Название
клуба никак не сочеталось с его внутренним убранством. Свет неоновых трубок,
обилие белого пластика и мебель, обшитая красной атласной тканью с
кисточками, никоим образом не перекликались в представлении Элис с Русью.
Старший официант — его с трудом можно было наградить титулом
метрдотеля, — видимо, был хорошо знаком с Николасом Паллиадисом. Он
быстро провел их к столику, расположенному прямо у танцевальной площадки.
Элис скептически огляделась вокруг.
Старая Русь
не носила такого отпечатка
экзотики, как другие подобные бистро в Париже:
Доминик
на рю Бреа или
Русский Павильон
на Франсуа-Премьер. Однако хорошо одетых туристов из
Центральной Европы, которые здесь шумно наслаждались жизнью, этот факт
совершенно не коробил.
Бутылка шампанского поджидала их в огромном серебряном ведре вместе с
открытой оловянной посудиной внушительных размеров, наполненной белужьей
икрой поверх слоя колотого льда, по какой-то необъяснимой причуде
окрашенного в розовый цвет, в тон скатерти. По тому, как суетились вокруг их
столика официанты
Старой Руси
, было очевидно, что Паллиадис здесь почетный
посетитель. Элис неожиданно поняла, отчего он не повез ее
К Максиму
или в
любое другое фешенебельное заведение — там они оказались бы на виду, а ему
этого не хотелось.
Неожиданно появился ансамбль балалаечников, почему-то одетых в какую-то
немыслимую военную форму с блестящими эполетами. Музыканты поклонились и
заиграли задушевную мелодию известного русского романса.
Элис глядела на розовый лед под толстым слоем черной икры.
Старая Русь
,
несомненно, была местом, куда можно отправиться, не желая попадаться на
глаза кому-нибудь из знакомых. Например, когда у тебя назначено сомнительное
свидание.
Она не сердилась. Но в то же время ее не приводило в восторг и все
происходящее.
Попалась в собственные сети
, — подумала она. Это было
странное ощущение.
Официант в казачьем костюме вытащил из ведерка бутылку сухого
Моэт и
Шандон
, готовясь открыть ее. За соседним столиком веселилась большая группа
шведских туристов в вечерних костюмах, они шумно праздновали день рождения
своего товарища. К столику Николаса проследовал строй официантов, церемонно
несших первое блюдо ужина: дымящийся борщ в глиняных мисках.
Николас Паллиадис взялся за ложку.
— Ужасно, что манекенщицы так загружены работой, — сказал
он, — и получают так мало денег. — Выражение на его лице при этом
было безмятежным, слегка скучающим.
Элис поглядела на него. Сочувствие Николаса Паллиадиса к низкооплачиваемым
моделям домов высокой моды сильно уязвило ее, неожиданно для нее самой. Он,
вероятно, думает, что вечер, проведенный в третьесортном клубе с
разномастной публикой, является пределом всех ее мечтаний. Она посмотрела на
татуировку на его руке, пока он поднимал бокал с вином.
Неожиданно в ее сознании возникла яркая картина обнаженного стройного
мужского тела. Элис была поражена. Что с ней происходит? Отчего ее
воображение проделывает такие трюки? Элис сделала большой глоток холодного
шипучего вина.
Что-то твердое коснулось ее губ, затем звякнуло о стекло. Она заглянула в
хрустальный бокал с шампанским.
В ее жизни были моменты, когда события внезапно приобретали необычно четкие
очертания. Над Атлантикой, по дороге в Париж, она взглянула вниз, на
бесконечную серую поверхность океана и почувствовала, что в этот момент вся
ее жизнь озарилась чудесной вспышкой; то был конец всему старому, от чего
она бежала, и начало нового. Там, в небе, на высоте тридцати тысяч футов,
она поняла, что запомнит этот момент на всю жизнь.
Теперь, когда она извлекла из бокала кусочек платины, усыпанный
бриллиантами, она испытала то же странное чувство, однако по иным причинам.
Элис положила серьгу на розовую атласную скатерть рядом со своей тарелкой.
Она не была удивлена; подарок, который она только что выудила из бокала,
вполне гармонировал с атмосферой безвкусного ночного клуба, оловянной
посудой с белужьей икрой и реками шампанского, которые Николас Паллиадис
пытался влить в нее весь вечер. Предполагалось, что она будет в восторге от
всего этого.
Элис медленно подцепила вилкой вторую серьгу из бокала, не в силах заставить
себя поднять глаза на мужчину, сидевшего напротив и внимательно наблюдавшего
за ней.
Официант преподнес ей бокал сухого
Моэт и Шандон
с парой бриллиантовых
серег на дне. Всего лишь показной жест, которого вполне можно было ожидать
от такого человека, как Николас Паллиадис. Любопытно, спровадил бы он ее на
такси без серег, если бы она отвергла его предложение?
Она не собиралась разочаровывать его — вот в чем суть. Из-за этой нелепой
ситуации ей хотелось хохотать. Однако Элис понимала, что греческий
судовладелец ожидает от нее совсем другой реакции.
Серьги представляли
...Закладка в соц.сетях
