Жанр: Любовные романы
Математика любви
...ухню. —
Хорошо, что вспомнил. Белль сказала мне, что вчера ты взяла его с собой
наверх, Анна.
— Да?
— Естественно, ты желала ему только добра, но теперь, когда с нами
Белль... В общем, я думаю, будет лучше, если он останется у себя, внизу. Он
еще очень мал, а здание такое большое, что за ним просто невозможно
уследить. Вдруг он потеряется. Ты меня понимаешь?
— Он не сделал ничего плохого. Я все время была с ним, — возразила
я. — И вообще, я думаю, он не способен на дурные поступки.
— Будем надеяться. Но... словом... я решил, что будет лучше, если я
скажу тебе об этом. Не нужно, чтобы он привык бывать наверху.
— Почему?
— Ну... Как я говорил... Я ведь уже сказал, нет? Обычно он по пятам
ходил везде за Сюзанной, но теперь за ним некому присматривать, во всяком
случае сейчас. А если он наткнется на Белль... Ей это не нравится.
Я сдалась. Я ведь тоже не хотела, чтобы Сесил наткнулся на Белль, кроме того
Рей в первый раз обратился ко мне с просьбой делать или не делать чего-либо.
Поэтому я ответила:
— Хорошо. Он повторил:
— Я рад, что ты нашла работу.
Он тяжело вздохнул, расправил плечи и вернулся на кухню, а я вышла наружу и
двинулась по хрустящей коричневой траве к рощице.
Когда я добралась до конюшни, Эва сидела за столом наверху, а перед ней
громоздилась куча бумаг.
— О, Анна, слава богу! Я пытаюсь разобраться во всех этих квитанциях, а
мне надо срочно подготовить доклад для Мадрида. Налей себе кофе, а потом я
расскажу, что нужно сделать.
Я разложила все бумаги по кучкам, как она сказала: оборудование, материалы,
билеты, гостиницы, проявка пленки и печатание фотографий, профессиональное
вознаграждение и тому подобное. Потом аккуратно и красиво вписала все
расходы в правую колонку в большом журнале. Мне даже в голову не пришло
пожаловаться, что работа, в общем-то, достаточно нудная и однообразная. На
квитанциях значились такие экзотические названия, как
Отель Мамония,
Марракеш
или
Компания Эрнст Лейтц Ветцлар
. Кое-что непонятное было
написано черными чернилами и вычурным неразборчивым почерком, каким пишут
монахи. Мне пришлось спросить у Эвы, что это такое. Она мельком взглянула и
сказала:
— Это по-немецки. Ремонт повреждений, причиненных песком и падением. Я
уронила одну из
леек
с вершины пирамиды. Ремень лопнул.
— Вы имеете в виду, в Египте?
— Да. Это был заказ и командировка, где-то лежит счет на твердую сумму
гонорара, по-моему, для журналов
Тайм
и
Лайф
. Как бы то ни было,
лейки
можно ремонтировать, слава богу. Итак, на чем я остановилась?
Я вернулась к стопке квитанций. Там значились и адреса учреждений,
расположенных несколько ближе, но и они вызывали у меня восторженный трепет.
Например, надпись
Британский музей
, квитанция на доставку от Фортнума и
Мэйсона, на которой значилось
шоколадные конфеты для Андрея Сахарова
. Я
узнала почерк Эвы. Имя показалось мне смутно знакомым.
В конце концов передо мной осталось несколько квитанций, с которыми я не
знала, что делать. Поэтому мне пришлось подождать, пока Эва освободится, тем
более что она снова говорила по телефону.
А потом я услышала треск спички и негромкое
пу-ууф
, которое издают люди,
делая первую затяжку. В комнату с сигаретой во рту вошел Тео, щурясь и
помаргивая после яркого солнечного света на улице. Вокруг него витал запах
закрепителя, который перебивал аромат сигаретного дыма.
— Ты ведь останешься пообедать с нами, правда? — спросил он как о
чем-то само собой разумеющемся.
И я ответила:
— Да, конечно.
И снова готовил Тео.
Мы уже почти покончили с обедом, когда я наконец набралась храбрости и
спросила:
— Я буду вам нужна сегодня после обеда?
Я надеялась, что они не заметят, как сильно мне хотелось, чтобы они ответили
утвердительно. Я взяла еще один кусочек рассыпчатого черного хлеба,
кисловатого, отдающего дымом и какого-то живого, и поняла, что мне очень-
очень не хочется возвращаться — я не могла заставить себя сказать
домой
—
назад в Холл. А куда еще я могла пойти, если не буду нужна Тео и Эве?
— Тео, ты, по-моему, собирался показать Анне, как проявлять снимки?
Он взглянул на меня.
— Собирался, но, боюсь, я уже все проявил.
Вооружившись кусочком французской булочки, Эва тщательно выбрала мякотью
остатки салатной приправы прямо из миски, а потом отправила ломтик в рот.
— Вот что я тебе скажу, Тео. Если мы дадим ей
Ф-второй
и катушку НР-
4, она сможет отщелкать собственные кадры. Она научится намного быстрее и
лучше, если будет работать со своими снимками, а не смотреть, как ты это
делаешь.
— Хорошая мысль, — согласился Тео. — Анна, что скажешь?
— Что такое
Ф-второй
?
—
Никон
. Это такой фотоаппарат, — ответила Эва. — А НР-4 —
хорошая любительская пленка, вполне приемлемая. Иногда я сама пользуюсь ею.
Даже Тео вынужден был согласиться, что она совсем неплохая, особенно когда в
Калькутте не смог достать ничего другого и оказался перед выбором —
воспользоваться ею или умереть с голоду.
— Черно-белая? — поинтересовалась я с умным видом, откинувшись на
спинку стула и стараясь, чтобы голос мой прозвучал так же небрежно
профессионально, как и у них. В их словах и голосах мне чудился запах
аэропланов, виски и пишущих машинок. Типа
Иметь или не иметь
и тому
подобных фильмов.
— Да, — отозвалась Эва, и на мгновение напомнила мою учительницу
истории мисс Хадсон, вот только я не думала, что Эва позволила бы мальчишкам
довести себя до нервного срыва. — Разумеется, цвет играет важную роль.
Никто этого не отрицает. Но только работая со светом, формой, тенью,
текстурой и структурой, можно овладеть этой профессией. — Она
пододвинула ко мне вазу с персиками. — Ну что, тебе интересно?
Пока Тео готовил кофе, она вложила мне в руки фотоаппарат. Он был большой и
тяжелый, металл кое-где поцарапан, и черное воронение стерлось в тех местах,
где его часто касались пальцами. А потом и я взялась за него руками в тех же
самых местах, а когда поднесла к лицу, мне показалось, что я держу старого
друга. Глядя в видоискатель, я ощутила исходящее от него и тепло, и холодок.
Я даже уловила слабый запах дыма от сигарет Тео. Эва показала мне, как с ним
обращаться. Это было не так просто, как с
Инстаматиком
матери — здесь
нужно было крутить колесики и всякие штучки. Следовало также определиться,
что должно выглядеть резким и четким, а что, наоборот, расплывчатым: то есть
решить, что имеет значение в кадре, а что — нет. Все его части
проворачивались тяжеловесно и солидно, как в
ягуаре
приятеля матери,
которого он лишился, когда банк перекрыл краник, — сплошная натуральная
кожа и двери, закрывающиеся с утробным гулким чавканьем. Приятель был одним
из немногих мужчин, которые мне нравились; впрочем, насколько мне помнится,
он не задержался надолго. Как правило, хороших людей всегда было мало. Я
постоянно надеялась, что уж следующий точно им окажется, равно как и
очередная квартира, которая окажется настолько хорошей, что мать захочет в
ней остаться.
Эва повесила фотоаппарат мне на шею, похлопала по плечу и отступила в
сторону.
— Готово! А теперь ступай и посмотри, что тебе понравится. После обеда
мы уходим, но к ужину вернемся, и Тео покажет тебе, как обращаться с
пленкой.
Я сразу направилась к одному месту, откуда, как мне помнилось, можно было
увидеть Холл в обрамлении деревьев и забора, как на настоящей фотографии или
даже картине. Я чувствовала, как фотоаппарат раскачивается у меня на шее,
легонько касаясь груди.
Я сделала снимок дома, но никак не могла решить, что же мне сфотографировать
еще. Я не знала, на что стоит расходовать пленку, а на что — нет. По словам
Эвы, у меня было тридцать шесть кадров, и я отщелкала несколько просто так,
чтобы посмотреть, что из этого получится. Странное ощущение, доложу я вам. Я
взгромоздилась на забор, но оттуда Холл выглядел каким-то кукольным домиком.
Потом я попробовала подойти поближе, чтобы в кадр с одной стороны попала
колонна из шершавого, исцарапанного и пятнистого камня, похожего на
старческую кожу, в которой не было ничего величественного. Но — вот оно! В
оконном стекле отражались две другие колонны и стоящие вдалеке деревья,
разрубленные на квадраты и слегка дрожащие в такт раскачиванию створки, но в
остальном — то, что надо. Я сделала один снимок и покрутилась на месте,
выискивая очередной сюжет, а заодно попыталась втиснуть в отражение в
оконной раме и украшенное завитушками основание колонны.
И тут вдруг в одно из окон у входной двери кто-то забарабанил изнутри. Я
настолько увлеклась своим занятием, так сосредоточилась на съемке, что едва
не подпрыгнула на месте. Я всмотрелась в окно и увидела чью-то тень. Это
оказалась Белль. Она глядела на меня с той стороны и стучала по стеклу. Я
толкнула половину входной двери, от неожиданности по-прежнему ощущая тяжесть
в руках и ногах.
— Что это ты делаешь? — задала она совершенно дурацкий вопрос,
учитывая, что я держала в руках фотоаппарат.
— Фотографирую, — отозвалась я.
Отщелкиваю пленку
, как
выражались на этот счет Тео и Эва.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Я не заглядывала туда с тех пор, как из
школы вывезли мебель, и теперь оказалось, что там остался письменный стол с
телефоном и двумя стульями. На полу валялись какие-то бумаги, а в камине
лежала груда мусора.
— Для чего? — пожелала она узнать.
— Эва учит меня, как правильно снимать, — ответила я, — чтобы
я могла помогать им.
— Но разве я говорила, что ты можешь заниматься этим здесь? Я
удивилась. Мне почему-то казалось, что ее не особенно интересует, чем я
занимаюсь.
— Я не знала, что должна спросить разрешения.
— Разумеется, ты должна была спросить разрешения. Здесь я глава семьи.
— Хорошо, я больше не буду фотографировать, если вам это не нравится.
— Дело не в этом, — заявила Белль. — Ты не спросила
разрешения. Как же мы можем начать жизнь сначала, одной семьей, если ты
упорно меня игнорируешь?
Мне казалось, что в тот момент, когда я смотрела в видоискатель и нажимала
на спуск, мой разум оставался чистым и незамутненным. А сейчас ее слова
запятнали и исказили эту чудесную чистоту.
Ну что же, — внезапно
подумала я, — если в ее понимании семья должна быть такой, то я не
желаю становиться ее частью. Мать тоже иногда напивается, но по крайней
мере, пьяная или трезвая, она хотя бы меня обнимает и ласкает. И она помнит,
когда у меня день рождения, пусть даже то, что она дарит мне в таких
случаях, зависит от состоятельности ее нынешнего ухажера. И все равно тогда
это была семья. А то, что мне предлагается сейчас, нет
.
— Да, конечно, в этом все дело! — громко выкрикнула я, и голос мой
эхом прокатился по пустым коридорам, как если бы я вновь оказалась в школе,
как если бы вернулась домой, а двух последних дней здесь просто никогда не
было. — Я не делаю ничего плохого, никому не причиняю вреда. Я не буду
фотографировать вас, а если со своими снимками мне захочется сделать еще что-
нибудь, кроме как просто смотреть на них, я спрошу Рея, потому что это его
дом. Хорошо?
Она ничего не ответила. На ее щеках цвета непропеченного теста была видна
паутина тонких красных прожилок. И внезапно я увидела, что она выглядит как
человек, которого согнули годы и прожитая жизнь: несвежая, мятая
хлопчатобумажная юбка, высохшие руки, похожие на птичьи лапки, с отвисшей
кожей, растоптанные туфли с белыми разводами, как бывает, когда обувь
промокает и высыхает нечищеной. Даже волосы у нее были спутанными и
неприбранными. Под ногами и позади нее простирались акры черно-белой
мраморной плитки, которой был выложен коридор, так что она казалась мне
сотканной из морщин, впадин и трещин на фоне древних, строгих линий здания.
Кое-где мрамор потрескался, но сохранил свою точность, сохранил линии,
которые могли бы служить мерилом или мерой других вещей, людей например. Когда-
то этот дом принадлежал Стивену. Он стоял на этом полу, поднимался по этим
ступеням. В этих комнатах звучал его голос.
Вы знаете, как получилось так,
что я вступил в армию
, — написал он однажды мисс Дурвард. Должно быть,
эти его слова прозвучали как вполне естественные, само собой разумеющиеся,
успокаивающие и все объясняющие. А он, наверное, в тот момент сидел за
столом, за большим старым столом в комнате, которую я видела из-за плеча
Белль. Сидел и писал, как будто беседовал с мисс Дурвард, зная, что вскоре
она прочтет его письмо. Наверное, над камином висел портрет, на котором он
был изображен с письмом в руке. Своим письмом или ее? А книги и старая
мебель пахли пчелиным воском, как в музее или в картинной галерее. Вечерами
же он поднимался наверх, в спальню, и ложился в кровать с пологом на четырех
столбиках. Вероятно, ему снились солдатские сны. Внезапно я вспомнила
фотографии Тео.
Белль открыла рот, и я увидела, как позади ее, у подножия лестницы,
качнулась вращающаяся дверь и в щелку просунулась мордочка Сесила. Он
заметил меня и улыбнулся, но тут на глаза ему попалась Белль. Голова его
исчезла, а дверь так же медленно закрылась.
— Очень хорошо, — проговорила она, и тут откуда-то сзади
послышался приглушенный вопль. Орал Сесил, больше некому. Она повернулась и
взвизгнула: — Мальчик! Перестань шуметь!
Я попыталась толкнуть вращающуюся дверь, но он вытянулся на полу прямо за
ней, и мне едва удалось приоткрыть ее настолько, чтобы с трудом протиснуться
в щель.
— Что случилось?
— Дверь прищемила мне палец на ноге! — взвыл он.
— Покажи. — Я присела на корточки, фотоаппарат качнулся и ударил
меня по ногам.
— Не волнуйся! — прошипела Белль. Она была такой тощей, что
просочилась в щель намного легче меня. — Вот что бывает с непослушными
мальчиками, когда они не сидят там, где им сказано. Не слушай его, Анна, он
вечно поднимает шум из-за пустяков. Он всего-навсего требует к себе
внимания. Рей с ним слишком мягок, но ничего, скоро все будет по-другому.
— У меня идет кровь! — надрывался Сесил. Кровь и в самом деле
текла, но совсем немного. У него была не рана, а небольшая царапина, и,
насколько я могла видеть, ноготь не пострадал.
— Давай поищем для тебя пластырь, — предложила я.
— Д-да-а!
Белль развернулась и выскользнула за дверь, так что створка едва не ударила
меня в лицо. Я толкнула ее в другую сторону и крикнула:
— Где можно найти пластырь?
— Не знаю, — ответила она и с грохотом захлопнула за собой дверь
кабинета.
— По-моему, у меня должен быть пластырь, — сказала я. —
Пойдем.
Сесил поднялся на ноги и взял меня за руку. Он ковылял вверх по лестнице,
старательно изображая хромоту, и я поняла, что он притворяется. Если бы нога
у него болела по-настоящему, он не бросал бы на меня взгляды исподтишка,
чтобы понять, о чем я думаю. Белль не могла не слышать, как мы поднимаемся
наверх, но не сделала попытки остановить нас.
На верхней площадке лестницы он таки споткнулся и действительно взвыл от
боли.
— Сейчас болит еще сильнее! — крикнул он. — Мне отрежут ногу?
— Нет, конечно нет.
— А дядя Рей говорит, что отрежут, только он имеет в виду руки, когда я
ставлю локти на стол.
— О, взрослые всегда так говорят, чтобы заставить тебя сделать то, что
они хотят. Он совсем не имел этого в виду.
— Но ведь они и вправду отрезают ноги. Я слышал об этом. Берут и
отпиливают, и при этом слышен запах горелого мяса. Больно до крика. И я
слышал эти крики.
Мы поднялись на мой этаж.
— Тебе это приснилось?
— Я
думаю так, — заявил он. — Сюзанна
всегда говорила мне, приснилось мне что-то или нет. Но теперь она уехала.
Она была моим другом.
В косметичке я нашла упаковку пластыря и антисептические салфетки. От
антисептика он снова взвизгнул, и, как всегда, маленькие полоски пластыря
закончились, но Сесил не возражал против большой, хотя по-прежнему выглядел
очень бледным.
— Терпи, Долговязый Джон Сильвер, — подбодрила я его. Так всегда
говорила мне мать, и тут я вспомнила еще кое-что, что она всегда
делала. — Давай нарисуем рожицу?
— Да! — с радостью согласился он, и я принялась рыться в сумочке в
поисках шариковой ручки. Я нарисовала на пластыре большую улыбающуюся
рожицу. Сесил долго сидел на моей кровати и смотрел на свой палец. Он вертел
им и так и сяк, и со стороны казалось, что это два человека разговаривают
друг с другом.
Света достаточно? Пожалуй, да. Сесил обернулся, когда фотоаппарат Тео
щелкнул во второй раз, и я сделала еще два снимка, пока он смотрел прямо на
меня, широко раскрыв глаза. По его виду можно было предположить, что в
голове у него крутятся самые разные мысли, вот только узнать, верна ли эта
догадка, было нельзя.
Из коридора донеслось шарканье. В мгновение ока Сесил спрыгнул с кровати и
забился в угол за платяным шкафом. В открытую дверь я видела, как по
лестнице, держась за руки, медленно поднимаются Белль и Рей.
Как только они скрылись из виду, Сесил выскользнул из своего угла и исчез —
совсем как маленькое, прозрачное привидение, — и сделал это так тихо,
что я даже не заметила, когда и куда он удрал.
Я выдвинула ящик комода и спрятала туда пластырь, наткнувшись при этом на
письма Стивена. Интересно, как там у него дела?
...Батюшка мой был третьим сыном четвертого сына некоего
землевладельца, о котором в течение многих лет мне было известно лишь то,
что он владел обширной собственностью в графстве Саффолк... Почерк стал разборчивее, и читать мне тоже стало легче. Такое впечатление,
что глаза привыкли к его манере письма, научив мой мозг улавливать смысл.
Мозг же, в свою очередь, учил мои глаза воспринимать слова, которые он
складывал в предложения. И вскоре я уже думала о том, как правильно прочесть
их, не больше, чем вы думаете о том, как переставлять ноги во время ходьбы.
Я просто читала. Такое впечатление, что он сидел рядом со мной в комнате и я
вслушивалась в его голос. Должно быть, мисс Дурвард испытывала похожие
ощущения, только для нее чтение ассоциировалось со слушанием, чтобы она
могла рисовать свои картины.
...В моих воспоминаниях о 1808 годе сохранились лишь ужасы
отступления нашей бригады легкой кавалерии к Виго, когда мы, усталые и
измученные, брели сквозь метель и буран, играя роль наживки и стараясь
отвлечь на себя как можно больше французских войск. Я помню и о том, какая
скорбь охватила нас, когда мы узнали о гибели под Коруной благородного сэра
Джона Мура... Снаружи было очень тихо и жарко, но, когда я села на кровать и погрузилась в
чтение, моя кожа вспомнила холод сегодняшнего утра, а потом и сон и мертвую
лошадь, которую нарисовал Сесил.
...Очевидно, прочитав мой отчет о нашем продвижении через Францию
после Тулузы, вы теперь спрашиваете, доволен ли я тем, что, образно говоря,
променял свой меч на орало, или, если точнее, свою шпагу на плуг, и должен
вам ответить со всей искренностью, что да, доволен. Притом что урожай собран
и убран, я чувствую, что впервые в жизни сумел совершить нечто большее, чем
изначально предопределила мне судьба, а именно: сделал добро из
зла... ...Я объезжаю зеленые и мирные просторы на моей доброй старушке
Доре, которой довелось повидать не меньше ужасов войны, чем мне, и которая,
как мне иногда кажется, кивает головой в знак согласия со мной. По вечерам
мне случается сиживать перед камином в библиотеке со стаканом вина в руке,
причем вино это намного превосходит то, какое мне удавалось достать на
Пиренейском полуострове, если не считать того времени, что я провел в Порту.Я отдаю себе отчет в том, что теперь мне наконец-то удалось извлечь пользу
из того, что попало ко мне в руки.
Следующая страница представляла собой рисунок. Похоже, линии были нанесены
карандашом, и на складках и текстуре настоящей бумаги они, наверное,
выглядели бы серебристыми. Но свет фотокопировального автомата на мгновение
ослепил и иссушил их, и теперь они казались нитями выцветшей черной паутины,
разбросанной по тонкой бумаге. Тем не менее в их переплетении легко
угадывались двое мужчин в шляпах, бриджах до колен, неуклюжих сапогах из
мягкой кожи и куртках с большими пуговицами. У обоих были густые усы и что-
то вроде одеяла на плечах, типа мексиканского пончо, каким его показывают в
кино, и один из них держал в руках двух упитанных куриц, о которых писал
Стивен. Рисунок был плох, откровенно говоря, и недаром он сделал к нему
приписку:
...приношу извинения за свои художества, пребывая в
уверенности, что ваш талант с лихвой возместит мое неумение
. Его
рука была не в состоянии воспроизвести и отобразить то, что видели его
глаза, впрочем, так же как и я никогда не была сильна в искусстве, особенно
изобразительном. А вот мисс Дурвард, похоже, обладала такими способностями
и, подобно Эве, могла показать то, что видела. Внезапно я вспомнила о своих
фотографиях, которые лежали, свернувшись клубочком, в фотоаппарате.
Интересно, а покажут ли они то, что видела я?
Фотокопировальный автомат высветил и строчки, которые Стивен написал на
обороте страницы, но при этом, естественно, буквы следовало читать наоборот,
чего я не умела. Впрочем, судя по расположению слов, это был всего лишь
адрес. Должно быть, он не пользовался конвертами — скорее всего, их тогда
еще не изобрели. Вероятно, он просто складывал листы текстом внутрь, после
чего запечатывал их — пчелиным воском, как в кино, решила я — и писал адрес
на внешней стороне.
Внезапно я поняла, что больше не хочу и не буду пытаться разобрать, что
Стивен писал этой мисс Дурвард. Сначала надо было постараться узнать о ней
хоть что-нибудь. Я взяла страницу с рисунком и подошла к зеркалу. Тусклый
свет из окна упал на обратную сторону листа, и, глядя на отражение в
зеркале, я все-таки смогла разобрать слова, пусть даже они были написаны шиворот-
навыворот.
Мисс Люси Дурвард, Фаллоувилд Хаус, Дидсбэри, Ланкашир. Итак, кто такая эта Люси Дурвард и почему она пожелала узнать о вещах, о
которых он писал ей, — о кавалерийских полках, об армии вообще, а
теперь еще и об этих похищенных курах? Должно быть, у нее имелась на то
веская причина, в противном случае он бы не писал ей, верно? Она рисовала
картины или что-то в этом роде, но зачем? Может, она была кем-то вроде
фотожурналиста, как Тео, с учетом того, что в те времена фотографии еще не
изобрели, правильно? Или, быть может, им просто нужен был повод, чтобы
писать друг другу? Но ведь он сам сказал:
Мне нравится
представлять, как вы читаете мои маленькие истории по вечерам
,
так что, вероятно, она читала их и другим людям, мастеру Тому и... Как бишь
ее звали? Миссис Гриншоу? Я перелистала несколько страниц и сообразила, что
теперь разбираю его почерк достаточно легко.
Совершенно
определенно, что увечье, подобное моему, не может не отталкивать молодую
леди...
Кто... что... о чем вообще идет речь? Я вернулась к тому
месту, откуда начала.
Дело в том, что я намерен лично отвезти это письмо в Бери-Сент-
Эдмундс, чтобы успеть к отправлению почтового дилижанса, а поспешность при
езде по нашим вымощенным булыжником дорогам способна привести к катастрофе.
В качестве армейского командира меня учили никогда не подвергать самого себя
или своих солдат ненужному риску. Кроме того, человек, потерявший одну ногу,
начинает трепетно относиться к состоянию другой... Я была так поражена, что едва не рассмеялась, уж очень вычурно изложил он
свои мысли. Может, он хотел пошутить? Он шутил и относительно других вещей и
событий, например захвата мельницы, хотя когда я перечитала этот эпизод
заново, то он показался мне страшным, а совсем не смешным. Но иметь только
одну ногу — в общем да, в этом есть нечто курьезное. Мне стало интересно, а
считала ли Люси этот факт курьезным. Может быть, он старался обратить все в
шутку, чтобы люди не смеялись над ним. И хотел выглядеть веселым и довольным
жизнью, чтобы никто не смел жалеть его. Пусть даже он калека. Пусть
...Закладка в соц.сетях
