Жанр: Любовные романы
Математика любви
...вергнуть мою заботу о вас обеих.
— Если ваша забота означает, что я должна скрываться ото всех, тогда
мне не нужна ваша любовь, — заявила она и высвободилась из моих
внезапно ослабевших объятий.
Она стояла, не глядя на меня, растирая руки, а я вдруг ощутил, как откуда-то
из глубины моей души поднимается леденящий страх. Я видел у нее на руках
красные пятна, оставшиеся от моих пальцев. Совсем скоро они превратятся в
синяки, и оставил их я!
Наконец я спросил:
— Чего же вы хотите? Что вы хотите, чтобы я сделал? — Она подняла
на меня глаза, на лице ее застыло хмурое и мрачное выражение. — Я не
могу перестать любить вас или перестать заботиться о вас. Что до всего
остального, то вы можете повелевать мною. Вы можете приказать мне уйти или
остаться, как пожелаете.
Она сделала маленький шажок ко мне, по-прежнему растирая руки. Ее пальцы
бледными полосками выделялись на фоне синяков, которые мой гнев отпечатал на
ее коже. Я вспомнил кровь, пропитавшую шерсть Нелл, и понял, что мой гнев —
точнее, жестокость, если уж быть честным с самим собой, — порождена
моим собственным страхом. Вместе с воспоминаниями пришел стыд. Я причинил
боль своей любимой только потому, что она отказалась принять мою защиту,
тогда как я стремился лишь уберечь ее от зла и несправедливости мира.
При этой мысли последние остатки моего гнева растворились без следа, и у
меня вдруг закружилась голова от ужаса — я понял, что натворил. Я робко
протянул к ней руку, и она не оттолкнула меня.
Похоже, Люси уловила мое смятение, хотя я не произнес ни слова, и во
взгляде, который она бросила на меня, сквозила неуверенность. Кроме того, я
заметил в ее глазах еще одно выражение, на которое гнев и непонимание не
дали мне возможности обратить внимание раньше: она тоже была напугана.
Наконец она медленно сказала:
— Ступайте и найдите Идою. Возьмите с собой мой рисунок. Я дождусь
вашего возвращения.
Целое мгновение я смотрел ей в глаза.
— Вы останетесь? Пока я не вернусь?
— Да. Даю вам слово.
Я склонился над ее рукой, поцеловал ее пальчики, взял рисунок, вставленный
теперь в картонную рамочку, и вышел из комнаты.
Я не стал завтракать. Зайдя к себе, я переоделся, разворошил постель, чтобы
она выглядела так, как будто я провел в ней ночь, и, прихрамывая, отправился
в путь по оживленным улицам. Мне предстояла изрядная прогулка: я должен был
пересечь мост в обратном направлении и вернуться в старый город. А тут еще
от страха, что я потерял Люси навсегда, ноги налились свинцом, каждый шаг
давался мне с величайшим трудом, и перед глазами у меня все расплывалось.
Поначалу толпа на улицах казалась мне лишь помехой для быстрейшего
продвижения вперед, но по мере того как физические усилия понемногу
успокаивали кипящий во мне фонтан смешанных чувств, я вновь начал различать
отдельные предметы и лица. Я видел малиновые, ярко-красные и желтые овощи,
сложенные на ручной тележке, черные сутаны двух священников, сплетничавших у
бледно-золотистой стены кафедрального собора, белые искорки голубей,
порхавших в утреннем свете вокруг колокольни. Меня больно кольнуло
запоздалое раскаяние, ведь я научился замечать подобные вещи глазами Люси, и
мысль эта погребальным звоном отозвалась в моей голове. Я научился подмечать
рябь красной ленты, нашитой на юбку цыганки, красно-черные кирпичные и
деревянные домики с деревянными аркадами входов, мулов со склоненными
головами, тени в запавших щеках бродяги-нищего. Люси научила меня замечать
эти вещи, и даже если сегодня я виделся с ней в последний раз, то все равно
благодаря ей я навсегда стал другим.
Приютный дом Санта-Агуеда оказался большим старинным зданием, сложенным из
серого камня, с высокими стенами, из-за которых не доносился шум детских
голосов. Было трудно представить, что за ними жил и дышал ребенок Каталины.
Я вручил привратнице свою визитную карточку и поинтересовался, могу ли
поговорить с монахиней, которой было адресовано письмо Каталины, матерью
Августиной. Не тратя времени даром, меня провели по выложенному красной
плиткой коридору в небольшой кабинет, где за большим письменным столом
восседала высокая, одетая в черное монахиня. На столе перед ней лежала
раскрытая и тоже очень внушительная книга, похожая на гроссбух. На стене за
ее спиной висело средних размеров распятие, а в углу стояла небольшая
скамеечка для молитвы.
Я поклонился, представился и вручил монахине письмо Каталины. Мой испанский
значительно улучшился вследствие того, что в последнее время мне пришлось
изрядно попрактиковаться, так что я довольно бойко сумел описать, как тяготы
войны и долг офицера Британской империи разлучили меня с дочерью еще до
того, как я узнал о ее существовании. Тем не менее я посчитал делом чести
убедиться в ее благополучии, хотя теперь, когда я оказался здесь — я снова
поклонился матери Августине, — у меня нет сомнений, что с ней все в
порядке. И разумеется, я хотел бы обсудить вопрос о том, как и чем могу
оказать помощь приютному дому.
— Я готова поговорить с вами об этом. И разумеется, мы надеемся, вы
сочтете, что вашей дочери обеспечен надлежащий уход, — ответила
настоятельница. — Если хотите, я распоряжусь, чтобы ее привели сюда, и
вы увидите ее своими глазами.
Я никак не предполагал, что столь обыденное и обычное предложение выбьет
меня из колеи.
— Да. Я полагаю, что должен увидеться с ней, если это возможно.
— Разумеется, — сказала она и потянулась к маленькому
колокольчику, стоящему на письменном столе.
Пока мы ждали, когда кто-нибудь придет на зов, я вполуха слушал ее
пространный рассказ о системе организации пожертвований и патронажа,
благодаря которой и стало возможным существование приютного дома. При этом я
не без некоторого внутреннего трепета ожидал, что вот через несколько минут
ребенок Каталины — и мой ребенок тоже — предстанет передо мной, переступив
порог и войдя в эту комнату. В то же время какая-то часть моей души и сердца
разрывалась от тоски и страха, предчувствуя, что я навсегда потерял Люси.
Мать Августина разглагольствовала о критериях отбора и приема, о том, какое
образование получают девочки в соответствии с христианской — под которой она
имела в виду, конечно же, католическую — религией и каким навыкам ведения
домашнего хозяйства их обучают.
— У нас здесь сейчас примерно две сотни девочек, но мы могли бы принять
еще половину, если бы только это было возможно, — говорила она, глядя в
лежащий на столе гроссбух. — Давайте посмотрим. Идоя Маура родилась
двадцать третьего июня.
Я так удивился, что открыто заявил:
— По моим сведениям, она родилась шестнадцатого июня.
— Это день, в который состоялись роды, да. Мы записываем эту дату тоже,
если она нам известна. Но здесь, в Санта-Агуеде, мы отсчитываем начало жизни
своих воспитанниц с того момента, как они попали к нам. Многие из них —
подкидыши, а что касается остальных... В общем, мы полагаем, что каждый
ребенок — это нечто вроде чистого листа, и уповаем на то, что Господь в
неизреченной милости своей начертает на нем веру и послушание. Они покидают
нас в возрасте двенадцати лет, и можете быть уверены, что девочки попадают в
хорошие, респектабельные семейства или же становятся послушницами в других
домах нашего ордена. Ваша дочь научится всему, что ей следует знать для
подобной жизни. У некоторых из них, разумеется, есть некоторое приданое, так
что они остаются с нами до тех пор, пока не выйдут замуж или пока не решат
посвятить себя служению Богу.
С таким же успехом она могла бы объяснять мне оборот поголовья скота на
крупной и хорошо управляемой животноводческой ферме, но тем не менее речь
шла, помимо всего прочего, о судьбе моей дочери. В ушах у меня внезапно
зазвучал голос миссис Барклай, так похожий на голос Люси и в то же время
столь разительно от него отличающийся:
Я хочу, чтобы он был в безопасности,
но при этом свободно изучал окружающий мир. Вот чего я хочу для него в
первую очередь
.
На мгновение я лишился дара речи, настолько ошеломляющим стало для меня
открытие, что я мог собственными руками уничтожить право назвать Люси своей,
но необходимость соответствовать сугубо деловой обстановке и тону матери
Августины несколько отрезвила меня.
— В самом деле, — сказал я. — Я хотел бы обсудить с вами
возможность оказания помощи именно таким образом. Приданое, конечно... А
пока...
Она поднялась из-за стола.
— А пока вам, быть может, захочется осмотреть наш приютный дом? Тогда,
надеюсь, вы сможете получить более ясное представление о том, для каких
целей используются пожертвования. — Дверь открылась, и на пороге
появилась молоденькая послушница. — О, вы нам не понадобитесь,
сестра, — сказала мать Августина. — Благодарю вас. — Она
обернулась ко мне. — Я не задержу вас. Уверена, у вас и так много дел.
Я испытал некоторое облегчение при мысли, что Идоя не войдет сейчас в
комнату. Но при этом понял и то, что будет неправильно, если мать Августина
попытается отговорить меня уйти, не повидавшись с ней. Если она, взявшая на
себя роль матери по отношению к моей дочери, не понимала, насколько важно,
чтобы Идоя узнала о существовании родных матери и отца, о том, что они
заботятся о ней, то я сам должен возложить на себя эту обязанность.
— Я все-таки хотел бы увидеться с дочерью.
— Разумеется. — Она бросила взгляд на большие часы, висевшие на
стене напротив письменного стола. — Наши воспитанницы сейчас обедают.
Прошу вас следовать за мной, майор Фэрхерст.
Меня не особенно интересовали обитатели приютного дома, если не считать
Идои, и та часть моего мозга, которая не была занята размышлениями о ней,
все еще пребывала в страхе и оцепенении из-за Люси. Но у меня не было
желания показаться нелюбезным, и даже если такая экскурсия негативно
скажется на моих чувствах, я, по крайней мере, получу некоторое
представление об условиях, в которых воспитывается моя дочь. Мы проходили
мимо детских комнат, спален и классных комнат для шитья. Все в них сверкало,
нигде не было ни пылинки, а кровати, столы и стулья были расставлены строго
по линейке, так что и самому строгому армейскому сержанту не к чему было бы
придраться. Даже цветы и свечи, стоявшие перед бесчисленными образами
святых, казалось, прошли самый строгий отбор, прежде чем были допущены к
выполнению обетов своих дарителей. Здесь был установлен строгий распорядок
и, как я понял из таблицы, прикрепленной к стене, каждая минута была
расписана. В той части часовни, которая была доступна моему взору, царила
простая и спартанская обстановка, но пламя свечей отражалось в позолоте,
украшавшей придел.
— Ваша дочь, естественно, воспитывается как истинная дочь церкви, и в
следующем году ей предстоит первое причастие. Насколько я понимаю, вы не
исповедуете нашу веру, — обронила мать Августина, преклонив колена
перед невидимым алтарем и осенив себя крестным знамением.
— Нет.
— Господь милосерден, и на него мы уповаем.
У меня слегка кружилась голова в насыщенном запахом благовоний и ладана
воздухе, но я не чувствовал особой благодарности к этому католическому
Господу, по крайней мере, такому, каким его описывала Каталина.
Хотя мне и
следовало бы питать это чувство хотя бы ради нее
, — подумал я. Я
должен был быть благодарен ему за все, что утешало ее в горе, вообразить
которое я был не в силах.
В таком душевном расстройстве я последовал за матерью Августиной в
трапезную. Здесь за казавшимися бесконечными рядами столов и лавок в
молчании и тишине вкушали пищу сто восемьдесят одетых в серое девочек, в то
время как монахиня, стоявшая на кафедре, что-то читала им из небольшой
ветхой книги. Перед каждой стояла миска с тушеным мясом и рисом, чашка
разбавленного водой вина и ложка. По левую сторону лежал кусочек серого
хлеба. Закончив есть, девочки опускали ложку в пустую миску и складывали
руки на коленях, прикрытых фартуком, подобно солдатам, стоящим по команде
вольно
.
Кто же из них, — подумал я, глядя на вереницу темноволосых
головок с белыми накидками, — ребенок Каталины?
Но тут читавшая проповедь монахиня закрыла книгу, перекрестилась, и все
одновременно встали со своих мест, не важно, успели они доесть или нет.
Прозвучала благодарственная молитва, после чего, по-прежнему молча, девочки
покинули трапезную и вышли во дворик.
— Перед занятиями, которые начинаются после обеда, у них есть полчаса
свободного времени на игры, — пояснила мать Августина. — Я
распоряжусь, чтобы привели вашу дочь.
— Может быть, нам стоит выйти во двор и поискать ее там? —
предложил я.
— Конечно, если таково ваше желание, — ответила она. — Вы
увидите, что мы не поощряем бестолковой беготни, варварского поведения или
тесной дружбы, но физические упражнения и свежий воздух полезны всем живым
существам.
Мы вышли на игровую площадку. Она была огорожена высокими серыми стенами, и
повсюду прыгали, бегали, играли в скакалочку и перешептывались девочки. Они
выглядели в достаточной мере живыми и здоровыми, некоторые останавливались и
провожали нас взглядом широко распахнутых глаз. Мать Августина сделала знак
монахине, которая стояла, спрятав руки в рукава, и наблюдала за детьми.
— Матушка, не будете ли вы любезны показать нам, которая из воспитанниц
Идоя Маура? Я хотела бы поговорить с ней. Монахиня неторопливо и безошибочно
двинулась сквозь это вавилонское столпотворение к маленькой фигурке в сером,
которая стояла в углу двора, глядя на своих подружек. Завидев приближающуюся
наставницу, девочка быстро сунула что-то в кармашек платья и встала как
солдатик, по стойке
смирно
. Потом, когда монахиня повернулась к ней
спиной, девочка последовала за ней.
Сердце подсказывало мне, что ребенку Каталины должно быть сейчас шесть лет,
но до этого момента я не представлял, как она выглядит. У нее были черные
материнские глаза, волнистые черные волосы, убранные под белую накидку,
прямые брови, загибающиеся на концах вниз, и я с удивлением понял, что это
мои брови, те самые, которые я вижу каждый день в зеркале по утрам. В конце
концов, она была и моим ребенком. Ее мягкие полные красные губки были плотно
сжаты, как будто не привыкли раздвигаться в улыбке, и своими маленькими
ручками она крепко стискивала подол платья. Я непроизвольно протянул к ней
руку, но она лишь крепче вцепилась в ткань своего одеяния.
— Поздоровайся с нашим гостем, Идоя, сделай ему реверанс, —
сказала мать Августина, — а
потом и мне. — И
с некоторой заминкой Идоя поступила так, как ей велели. — А теперь ты
можешь пойти с нами, потому что наш гость хочет побеседовать с тобой.
В молчании мы проделали обратный путь через трапезную, вверх по лестнице, а
затем по коридору, пока не вошли в кабинет матери Августины. Она жестом
показала, что я могу присесть, потом опустилась в кресло сама, а Идоя,
сложив руки, осталась стоять между нами.
— А теперь, Идоя, я должна сообщить тебе, что это твой отец, который
приехал сюда из Англии, чтобы повидаться с тобой и убедиться, что ты растешь
хорошей девочкой.
— Из... из Англии? — переспросила Идоя. В ее испанском явственно
слышался баскский акцент, но я понимал ее без труда.
— Да, из Англии, — ответил я. — Меня зовут Стивен Фэрхерст, я
англичанин. — Я протянул ей руку. —
Encantado de
conocerle.
Идоя бросила короткий взгляд на мать Августину, которая кивнула в ответ. Моя
дочь робко и с некоторой неохотой вложила свою ладошку в мою руку.
—
Encantada, Senor.
— Что же, — сказала мать Августина. — Хотите узнать что-либо
еще? Если нет, вероятно, вашей дочери лучше вернуться к своим обязанностям.
Приютный дом всегда с радостью готов принять любую помощь, которая требуется
для нашей богоугодной деятельности, особенно в нынешних стесненных
обстоятельствах. Что касается будущего вашей дочери, то я могу
порекомендовать вам нотариуса, обладающего большим опытом в решении подобных
вопросов.
Она снова встала, и на фоне ее черной сутаны Идоя показалась мне совсем
маленькой.
Я постарался собраться с мыслями и взять себя в руки.
— Вы не могли бы указать место, где я мог бы остаться наедине со своей
дочерью? Мне хотелось бы получше узнать ее, но при этом я не хочу причинять
вам лишних неудобств. Я уверен, что вы очень заняты.
— Дела подобного заведения, естественно, требуют моего неусыпного
внимания, — с важностью ответствовала мать Августина. — Если вы
хотите провести некоторое время в обществе Идои, полагаю, молельня Святой
Катерины из Сиены в настоящий момент не занята.
Вот так и получилось, что дочь Каталины, моя дочь, и я оказались сидящими по
разные стороны маленького стола в пустой комнате. Окно располагалось
чересчур высоко, чтобы через него можно было что-либо увидеть, сверху со
стены на нас взирал распятый на кресте Христос, а в углу, как объяснила мне
Идоя, стояла статуя Святой Катерины, демонстрирующая свои благочестивые
стигматы. Я поинтересовался, знакома ли ей эта статуя, поскольку не мог
придумать ничего лучшего, чтобы завязать разговор.
— Счастлива ли ты? — продолжал я свои расспросы. — Хорошо ли
относятся к тебе монахини? — Она кивнула, по-прежнему держа руки на
коленях. — Боюсь, ты испытала настоящий шок, когда тебя так неожиданно
познакомили с отцом.
Она смущенно хихикнула — я решил, что это от растерянности, — и прижала
руки ко рту, как если бы не знала, что ответить. Я предпринял новую попытку.
— Ты знаешь... Монахини рассказывали тебе что-нибудь о матери?
— Только то, что она тоже посвятила себя служению церкви, сеньор.
Из кармана сюртука я извлек рисунок Люси, на котором была изображена
Каталина и который мы прикрепили к картону, чтобы он не измялся.
— Это твоя мать. Рисунок был сделан только вчера. Ее зовут Каталина
Маура, но церковное ее имя — сестра Андони.
— Когда я теряю свой грифель, то молюсь Святому Антонию.
Она взяла рисунок и долго смотрела на него, не шелохнувшись. Я заметил, что
она унаследовала от матери небольшой прямой нос, высокие скулы и круглые
щеки. Они очень походили друг на друга — мать и дочь, одна совсем маленькая,
другая постарше. Мне казалось, что Идоя держит в руках волшебное зеркало, в
котором время разделилось, так что прошлое оказалось наложенным на будущее,
а будущее наложилось на прошлое, и теперь они смешались, и я уже не мог
разобрать, где и что изображено.
Спустя долгое время она подняла глаза и протянула мне рисунок.
— Ты можешь оставить его себе, если хочешь, — предложил я. —
Он был сделан специально для тебя.
— Пожалуйста, возьмите его, — сказала она. Для своих лет у нее был
низкий голос. — Мне не позволят оставить его, потому что моя мать была
проституткой, а я незаконнорожденная.
Я почувствовал, как во мне разгорается гнев. Каталина ни в коей мере не
заслуживала столь оскорбительного прозвища, а этот маленький ребенок не мог
нести на себе подобное проклятие с самого детства. Кто мог сказать ей такие
слова: другие девочки, проявившие невинную детскую жестокость, или же те,
чьей обязанностью было любить ее и заботиться о ней? Может быть, именно
поэтому она держала губы плотно сжатыми, а руки — сложенными на коленях?
Дикая ярость охватила меня, но Идоя казалась такой маленькой и неподвижной в
этой комнате, предназначенной для бесед со взрослыми, что я ни за что на
свете не мог позволить ей ощутить глубину моего гнева.
— А что лежит у тебя в кармане? — спросил я после того, как
несколько справился со своими чувствами.
Она взглянула на меня так, как всегда смотрел Титус, когда боялся, что я
отберу у него любимую палочку.
— Я никому не скажу, — пообещал я.
Медленно, не сводя с меня глаз, она опустила руку в кармашек платья и вынула
маленькую куклу, сшитую из лоскутков. На голове у нее красовался кусочек
черной шерсти, а лицо, несколько размазанное, было нарисовано чернилами.
— Как ее зовут? — спросил я.
— Я называю ее Эстефания.
Я не мог выговорить ни слова. Потом, когда на лице у нее отразился испуг, я
с трудом выдавил:
— Тебе разрешают играть с ней?
— До тех пор, пока мне не исполнится семь лет. Потом я буду уже
взрослой.
— И когда это случится? — поинтересовался я, хотя и знал дату,
которую она должна была назвать.
— В канун праздника Святого Иоанна, — ответила она. — На мой
день рождения устраивают фейерверк.
— Тебе очень повезло. Но что же тогда будет с Эстефанией?
— Ее отдадут детям бедняков, — сказала Идоя — Она будет им нужнее,
чем мне. — Она умолкла, но потом продолжила: — Я хочу оставить ее себе.
Иначе она останется одна в корзине для детей бедняков. И потеряется.
— А ты не хочешь, чтобы она потерялась?
Она отрицательно покачала головой, как будто слова были излишними, и мне
показалось, что в ее взгляде впервые промелькнул лучик надежды. Она смотрела
на меня, и глаза ее были настолько похожи на глаза Каталины, что я вдруг
почувствовал нестерпимое желание подхватить ее на руки и прижать к себе. Но
мы все еще оставались чужими друг для друга, потому я ограничился лишь тем,
что сказал:
— Но ведь ты не потерялась. И ты не одна. Ты живешь здесь всю свою
жизнь.
— Да, — согласилась она. — Но когда я должна буду отсюда
уйти, куда я пойду?
Это был вопрос, на который у меня не было ответа.
— Я уверен, что мать Августина устроит все лучшим образом, —
пробормотал я.
— Да, — прошептала Идоя.
— А сейчас мне пора идти, — сказал я, с трудом поднимаясь на
ноги. — Я должен побеспокоиться о твоем будущем, отдать необходимые
распоряжения. О тебе позаботятся. Ты разрешишь мне прийти к тебе еще раз,
перед тем как я вернусь в Англию?
Она кивнула, пряча куклу в карман.
— А зачем вам нужно возвращаться в Англию?
— Потому что там мой дом. У меня есть поместье и фермы, и я должен
присматривать за ними.
Она снова кивнула.
— До свидания, сеньор.
— Я снова приду завтра. Или на следующий день, в крайнем случае. Не
позже. — Она не сводила с меня глаз. — Я даю тебе слово. А теперь
нам пора возвращаться к матери Августине.
Я протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладошку. Она была маленькой и
теплой, кончики пальцев у нее слегка загрубели от работы, но кожа еще
оставалась нежной и мягкой. На меня внезапно нахлынули воспоминания о том,
что такими же были и руки Каталины, мягкими и нежными.
Я открыл дверь. В коридоре нас поджидала молодая монахиня. Идоя выпустила
мою руку.
— Я не хочу мешать матери Августине, — сказал я. — Я уверен,
она очень занята. Не будете ли вы так добры передать ей, что в следующие
день или два я непременно зайду снова, чтобы повидаться с дочерью?
Теперь, когда я знал, что из-за собственной глупости — жестокости — лишился
своей любви, у меня не было иного выхода.
— Конечно, сеньор, — ответила монахиня. — Пойдем, Идоя. Меня
внезапно охватила такая слабость, что ноги задрожали.
Я стоял и смотрел, как Идоя удаляется по коридору, шагая впереди своей
сопровождающей, становясь меньше с каждым шагом, пока наконец темные двойные
двери не закрылись за ней.
Все пошло прахом, уж это-то я понимала. Я знала об этом с того самого
момента, как увидела Тео и Эву из окна. Я не строила никаких особенных
планов, не мечтала ни о чем, просто жила в своей любви к нему. Но теперь я
больше не могла оставаться здесь дальше.
Пенни предложила составить мне компанию, когда я вернулась в Холл за вещами.
— У тебя наверняка есть чемодан или что-нибудь в этом роде. Мы возьмем
машину. Кроме того, мне необходимо забрать вещи Сесила. Судя по тому, что
мне рассказывала Сюзанна, их немного, но ему, бедняжке, не помешает иметь
несколько знакомых предметов.
Я уселась рядом с ней на переднее сиденье и подумала о том, как хорошо, что
есть кто-то,
...Закладка в соц.сетях
