Жанр: Любовные романы
Математика любви
...глаза, дыхание ее
замедлилось, но, когда я наклонился, чтобы поцеловать сосок, она тихонько
вздохнула и обняла меня одной рукой за шею, так что моя голова очутилась на
сгибе ее локтя.
У нее была бархатистая, нежная кожа и роскошное тело, к которому мне было
невыносимо сладостно прижиматься щекой и губами. Грудь ее под моими руками
напряглась, соски стали твердыми, и она превратилась в натянутую, дрожащую
от возбуждения струну. В ответ она провела руками по моему телу, изучая и
исследуя его, дотрагиваясь до каждой впадинки и выпуклости, каждой косточки,
ласково гладя меня по плечам, по лицу и рукам.
Она имела некоторое представление о том, что я намерен сделать, но не
ожидала, что сначала я прикоснусь к ней руками, как меня научило общение с
Мерседес и Катрийн. Моя рука двигалась очень медленно, скользнула по ее
животу, опустилась ниже и замерла. А когда я наконец начал поглаживать ее
там, она вздрогнула, слегка пошевелилась, озадаченная, но довольная,
принимая мою ласку, в то время как я старался открыть для нее новую,
неизведанную страну, как раньше знакомил с землями, в которых мы уже
побывали.
Моя желание обладать Люси стало почти нестерпимым, тем не менее я страшился
причинить ей боль. Но без этого я не мог взять ее. По крайней мере, я мог
хотя бы постараться сделать это как можно безболезненнее, поскольку уже знал
как. И только когда я почувствовал, что она раскрывается под моими пальцами,
когда ощутил, что дыхание ее стало быстрым и прерывистым, а подняв голову,
увидел на ее лице мечтательное и отстраненное выражение, с которым она
отдавалась удовольствию, только тогда я вошел в нее.
Она не вскрикнула, но голова ее яростно метнулась по подушке из стороны в
сторону. Я вышел из нее.
— Не останавливайтесь, — прошептала она и подняла голову, чтобы
поцеловать меня.
— Но я не могу заставить себя причинить вам боль.
— Все прошло или почти прошло. И я хочу продолжения.
— Любимая, вы уверены?
Она кивнула, но я ощутил, что нетерпение и восхищение оставили ее. Ее тело
снова стало напряженным и холодным, и когда я снова приблизился к ней, то
безошибочно понял, что она с содроганием ожидает новой боли.
Все было уже позади, или почти прошло, как она выразилась. Но я не мог
заставить себя вновь обладать ею, пока она оставалась в таком напряженном и
несчастном состоянии, ожидая нового приступа боли. Я бережно поцеловал ее и
отстранился.
Между ног у нее появилась кровь.
Так мало крови, — мельком подумал я, — в результате столь большой
перемены. Но она не должна лежать, испачкавшись в ней. Раны следует
заживлять
.
Я наклонился над ней и принялся осторожно и бережно убирать следы крови
поцелуями. Вкус ее показался мне сладким и сладостным. Она испуганно
вздохнула, но вскоре я ощутил, что она успокоилась и расслабилась. Кожа ее
потеплела, дыхание участилось, она пошевелилась и раскрылась под моими
поцелуями.
Скорее, чем я мог ожидать, ее тело, казалось, поняло, что от него требуется,
а потом ее охватила дрожь сладостного предвкушения, столь сильная, что я
поспешно стер кровь с губ и вернулся к ней.
На этот раз она радостно приняла меня, наградив поцелуями за мою нежность, и
ее растущая страсть только усиливала мою собственную. Когда наконец я
полностью овладел ею, то позволил своей безумной радости захлестнуть себя и
перед тем, как раствориться в океане блаженства, еще успел мельком
подивиться тому, что мы с ней все-таки сумели обрести счастье.
Приветственные крики и грохот музыки неумолчно звучат у меня в
ушах. Они неизменны и постоянны, как жаркое марево и черная пыль, сквозь
которую мы движемся. Я спотыкаюсь, пытаясь пробраться между неподвижными
человеческими телами и металлическим ограждением. Кавалерия. С юго-запада. Они идут на рысях, врассыпную, с саблями
наголо и рубят всех подряд, будь то мужчина, женщина или ребенок,
оказавшийся в пределах досягаемости. Под копыта лошадей валится какой-то
юноша, девушка с криком опускается на землю, я пытаюсь ухватить лошадь под
уздцы, но всадник смотрит на меня пустыми глазами. Он не видит меня. Я
отлетаю в сторону как пушинка, сбитый с ног огромным мужчиной, который ищет
хоть какое-нибудь оружие, и тоже падаю на землю. Я ничего не вижу, кроме жгучей и ослепительной темноты, и ничего
не чувствую, кроме ударов. Я с трудом приподнимаюсь и встаю на колени посреди груды щебенки,
кирпичей и железных прутьев. Неподалеку на камнях, прижав руки к груди,
неподвижно лежит какая-то женщина, и сквозь пальцы у нее сочится кровь. Лицо
ее повернуто в другую сторону, но я уверен, что это Каталина, это должна
быть она. Я не могу прикоснуться к ней. И ничем не могу ей
помочь. Потом она встает, и я вижу наконец ее лицо. Это Люси, она невредима и улыбается. —
Стивен? — Она протягивает ко мне запачканную краской
руку. — Разве вы не знаете? Ребенок нашелся.III
Звуки просыпающегося к жизни гостиничного дворика разбудили меня рано утром.
За окнами негромко шелестел дождь. Приподнявшись на локте, я увидел, что
Люси еще спит. Она лежала на боку рядом со мной, уткнувшись носом в подушку.
Ее ночная сорочка измялась, а темные волосы рассыпались по постели. Я долго
смотрел, как она спит, ощущая тепло ее тела, слыша ровный ритм медленного
дыхания, и в груди у меня теснилось неведомое ранее чувство спокойного
умиротворения и радости. Ее волосы пахли дымом и немножко солью, напоминая о
нашем путешествии на корабле. Свет за окном стал ярче, и дождь прекратился.
Она пошевелилась, потом замерла, словно ей вдруг стало больно от неловкого
движения, и по лицу ее скользнула тень замешательства.
Я снова опустился на постель, чтобы прижать к себе и утешить свою любовь.
Она вновь пошевелилась, когда я обнял ее, как будто пыталась понять, что же
она чувствует. Боль? Отвращение? Страх?
О Боже! Что же я наделал? Какое безумие овладело мною? Потому что ничем
иным, кроме как безумием, это не было и быть не могло: разве можно назвать
любовью то, что я причинил ей такую боль?
Она почувствовала, что я отпрянул, и, полусонная, попробовала сесть на
постели, прикрыв грудь ночной сорочкой и глядя на меня непонимающими
глазами. Если бы я не боялся еще больше оттолкнуть ее от себя, то не
удержался бы и привлек ее в свои объятия, поцелуями рассеяв ее сомнения. Но
я решился лишь на то, чтобы тоже сесть на кровати. Мы взглянули друг на
друга.
Наконец я отважился произнести:
— Прошлой ночью... боюсь, что я причинил вам боль.
— Всего только на мгновение, — ответила она, но в глазах ее по-
прежнему читалось сомнение, а в движениях ощущалась некоторая опаска и
отстраненность. Внезапно она сказала: — Но сейчас, при дневном свете, вы
явно сожалеете об этом.
— Только потому, что люблю вас, — ответил я дрожащим
голосом. — Я нанес вам непоправимый вред.
— Дело... Дело только в этом? — Она более ничего не добавила, а
потом вообще отвернулась, съежившись и прижавшись к изголовью кровати, и
продолжила негромким голосом: — Теперь, когда я уже не... Я боюсь, что между
нами все изменилось.
В лучах солнца, просачивающихся сквозь ставни, она показалась мне такой
маленькой и беззащитной, что я вдруг понял, что протягиваю ей руку ладонью
вверх. Что я при этом имел в виду, то ли ободрял, то ли умолял ее, я не знал
и сам.
— Люси, изменилось все и в то же время ничего. Я люблю вас и более чем
когда-либо хочу, чтобы вы стали моей женой. — Она по-прежнему молча
смотрела на меня. — Но только от вас зависит, как мы будем теперь
относиться друг к другу. Если вы предпочтете не... — Меня охватил
страх, и голос мой прервался.
И тут она рассмеялась. Это было настолько неожиданно, что я вздрогнул.
— Ох, милый мой Стивен, какой же вы дурачок! Вы показали мне доселе
неизведанный и незнакомый мир, а теперь боитесь, что я сожалею об этом!
Итак, слова более не были нужны. Мы отпраздновали нашу помолвку, вновь
соединившись друг с другом, и на этот раз спутником нашим была не боль, а
одна только радость. Вокруг нас медленно просыпались городок и гостиница.
Поездка в Бильбао оказалась долгой, и дожди, налетавшие с Атлантики, еще не
один раз вынуждали нас останавливаться, чтобы поднять верх коляски, но мы не
скучали. Свернув на запад, дорога поднималась все выше и выше в горы,
цепляясь за скалы и прижимаясь к их склонам, и великолепие местности, по
которой мы ехали, заставило Люси вновь взяться за карандаш. Я наблюдал, как
она вбирает в себя окружающую красоту: одинокую древнюю часовню, застывшую
на скале, далеко уходящей в море; солнечные лучи, дождем падающие на землю
между стволами высоких и стройных корабельных сосен; реку, пробившуюся через
ущелье только затем, чтобы раскинуться на зеленом просторе и величаво нести
свои воды в залив. Присутствие возницы на облучке делало невозможным для нас
обмениваться иными знаками внимания, кроме улыбок, но ее присутствие рядом —
разговаривала она или рисовала — служило для меня источником такой радости,
что у меня и мысли не возникло нарушить правила приличия. И даже
нетерпеливое ожидание ночи не отравило мне эти благословенные часы.
Мы ненадолго остановились в Гернике, чтобы пообедать, и прибыли в Бильбао в
тот же вечер, но слишком поздно, чтобы заниматься чем-либо еще, кроме
поисков гостиницы, уютной и уединенной, которая, по моим представлениям,
вполне бы нас устроила. Мы попросили возницу подыскать нам подходящее
пристанище. Он свистнул лошадям, те быстрее побежали вниз по склону
последнего холма, и мы въехали через ворота на извилистые улочки старого
города.
Сквозь темноту аллеи Люси всматривалась в огни на большой площади.
— Это и есть собор?
— Да. Это значит, что мы с вами находимся совсем рядом с Санта-Агуеда.
Спустя мгновение она сказала:
— Я думаю, нам предстоит сделать очень много дел, если мы собираемся
найти вашу дочь.
— Вы правы, это моя первейшая обязанность, — согласился я.
Не успел я вымолвить эти слова, как мне самому они показались холодными и
бездушными, хотя и вполне соответствовали моим чувствам. Чтобы отвлечься, я
поднял голову и с радостью увидел впереди храм Святого Антония,
возвышавшийся, подобно часовому, возле въезда на мост, который вел в новую,
современную часть города, и гостиницу под названием
Эль-Моро
, которая и
была целью нашей поездки.
Наши комнаты располагались рядом. Люси пригласила меня к себе и после того,
как мы утолили любовный жар, легко и быстро, словно ребенок, уснула в моих
объятиях. Она свернулась клубочком, прижавшись ко мне обнаженной спиной, и
волосы ее разметались по подушкам, щекоча мое лицо. А я заснуть не мог, ведь
завтра мне предстояло встретиться с Идоей.
Все эти годы я знал, что стал отцом ребенка, точно так же как знал, что когда-
то и у меня была мать: их отсутствие в моей жизни служило для меня главным,
хотя и достаточно абстрактным, свидетельством их существования. Мне
казалось, что ребенок Каталины был последним, что связывало меня с моей
любовью, с Испанией, с моим бурным прошлым, и именно поэтому Идоя занимала
сейчас столь важное место в моей душе. Мой долг как отца состоял в том,
чтобы обеспечить ей достойный уход и заботу, точно так же как я обязан был
заботиться о своем поместье и земельных владениях Керси. И благодаря Люси я
понял, что, находясь вдали от Идои, я не смогу выполнить свои обязанности
перед ней, равно как не смогу навсегда оставить свое поместье. А потом,
когда я прочел письмо Каталины, исполненное страстной тоски, порожденной
великой любовью, то ощутил, что некоторая частичка этой тоски и любви
поселилась в моем сердце. Теперь мысли мои занимала Идоя, как раньше
Каталина, когда я принял решение отправиться в Испанию. Я лежал без сна,
чувствуя, как дыхание Люси щекочет мою руку, и не мог более лгать самому
себе в том, что я и страшился, и надеялся, что любовь Каталины спасет меня
от долгих и холодных одиноких ночей в Керси и позволит мне остаться в
Испании. Может статься, именно в этом и заключалась истинная причина моего
решения отправиться в Испанию, и не исключено, что Люси поняла это раньше
меня. Но тем не менее любовь, которую, как теперь мне было известно, она ко
мне питала, не помешала ей поехать в Испанию вместе со мной. Что это было?
Неужели она бескорыстно стремилась помочь мне обрести счастье, а вместе со
мной — и Идое? А может, она подозревала или даже, в отличие от меня, твердо
знала, что, только вернувшись к Каталине, я мог отдать последний долг своей
старой любви, чтобы она упокоилась с миром, а на ее месте могла взрасти
новая?
Уверенность, что именно так все и было, снизошла вдруг на меня, открылась с
той очевидной внезапностью, с какой мужчина, выглядывающий из окна,
подставляет лицо солнечному свету. Похоже, этот самый свет изменил все во
мне и вне меня, и отныне я знал, что причина этого сейчас сладко спит в моих
объятиях.
Люси пошевелилась, как если бы мои мысли проникли в ее сон, и я прижал ее к
себе, с радостной болью сознавая, что она принадлежит мне, и еще более
страшась потерять ее. Мне страстно хотелось увезти ее с собой в Керси, как
никогда не хотелось возвращаться туда одному, но все равно эти дни тайного
сладостного наслаждения в Испании действовали на меня, как хорошее вино. Я
мечтал о том, чтобы Люси забеременела, мечтал о том, чтобы ощутить и
почувствовать, как наша любовь растет и развивается в ней... Но одновременно
я бы всегда помнил, что где-то вдали от меня живет и мой первый ребенок.
Заснул я очень нескоро. Но когда сон все-таки пришел, мне показалось, что я
стал обладателем чудодейственного талисмана. Люси ровно дышала в моих
объятиях, и никакие кошмары не потревожили покой, который я обрел в ее
присутствии.
Утром меня разбудил шум, какой бывает только в гостинице, когда она
просыпается ото сна: лязг бидонов с молоком, крики чаек и уличных торговцев,
грохот колес и цокот копыт, выкрики кучера дилижанса и лай собак. Царившая
вокруг суматоха живо напомнила мне
Лярк-ан-сьель
, и я мысленно изумился
тому, какие разительные перемены произошли за столь краткое время в моей
жизни и жизни Люси.
Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами, но я чувствовал, что она
проснулась. Потянувшись с кошачьей грацией и непринужденностью, она
повернулась ко мне, и я поцеловал ее в нос.
— Доброе утро, любовь моя.
Она ответила на мой поцелуй, а потом, закинув руки за голову, потянулась
снова. Я немного отодвинулся от ее теплого и желанного тела и лег на спину,
потому что не хотел, чтобы она уступила моей страсти, не имея на то желания.
Но она все поняла и прижалась ко мне, а потом еще и забросила на меня ногу.
Нежность внутренней поверхности ее бедра, скользнувшей по моей коже,
оказалась выше того, что я мог вынести, и я уже готов был приступить к
удовлетворению ее желания, но тут она поразила меня, улегшись сверху.
Я несколько опешил, поскольку до сих пор она, главным образом, лишь
принимала мои знаки внимания, скажем так, и не пробовала навязывать мне свою
игру. Несколько мгновений мы лежали неподвижно. Она прижималась ко мне
грудью, обхватив меня ногами, предлагая мне мягкие изгибы и выпуклости
своего тела, которыми мне в таком положении наслаждаться было значительно
легче. Меня охватило такое возбуждение, что она незамедлительно ощутила его
и негромко рассмеялась.
И вдруг она умолкла. Я мгновенно приказал своим рукам замереть, но на лице у
нее появилось лишь задумчивое, хотя и напряженное выражение. Потом она
пошевелилась, сводя меня с ума своим шелковистым телом, и, прежде чем я смог
угадать ее желание, уже стояла надо мной на коленях. Она выглядела несколько
удивленной собственной смелостью, но радостно отдалась моим рукам, и вскоре
наше обоюдное желание стало настолько сильным, что потребовало немедленного
удовлетворения. Я бережно и осторожно показал ей,
чтомы должны сделать. Нежно, с некоторой опаской и волнением, подобно красивой
кошечке, вступающей сквозь открытые ворота на новую, неизведанную
территорию, она воспользовалась моими намеками и овладела мной. Тело Люси
быстро распознало ее желания и движения, и мне оставалось только лежать и
смотреть на нее, любуясь и радуясь тому, как она возносит нас обоих на
вершину наслаждения. Я с обожанием всматривался в ее раскрасневшееся лицо,
гладил рассыпавшиеся по плечам волосы, выгнутую спину, пока она наконец не
закричала в экстазе.
Когда мы проснулись снова, день за окном был уже в самом разгаре. Я
поцеловал ее в лоб, коснулся губами ее еще сонных глаз, а потом сел на
кровати и пристегнул протез. Набросив минимум одежды, необходимый для того,
чтобы добраться до своей комнаты, я вознамерился уйти и оставить ее одну. До
некоторой степени я был знаком с подноготной женского существования. Этому
способствовало то, что я делил кров с Мерседес и другими девушками, и они
вскоре совершенно перестали стесняться меня в своих женских делах, от
которых другие мужчины бежали бы, как черт от ладана. Но у Люси не было даже
братьев. То, что произошло между нами — я вспомнил выражение ее лица, массу
ее спутанных волос, и у меня задрожали руки, которыми я застегивал
пуговицы, — не давало мне права ставить ее в неловкое положение.
— Нам уже пора выходить? — воскликнула Люси, садясь на
кровати. — Я постараюсь одеться как можно быстрее.
— Я всего лишь собираюсь заказать завтрак, после чего оставлю вас,
чтобы вы могли заняться своим туалетом, — ответил я. — Но можете
не одеваться, если у вас нет такого желания.
Люси подняла голову от подушки.
— Вы не хотите, чтобы я пошла с вами в детский приют? Я замер, взявшись
за дверную ручку.
— Я не смею просить вас об этом.
— Но если я по-прежнему хочу и собираюсь пойти вместе с вами?
— Мы будем говорить по-испански. Боюсь, вам будет скучно.
— Мне не может наскучить дело, которое напрямую касается вас и Идои. Но
если вы не хотите, чтобы я пошла с вами, тогда я отправлюсь на прогулку и
возьму с собой альбом.
Она откинула простыни, которыми мы укрывались, и решительно опустила босые
ноги на пол. Когда она выпрямилась, падавший из окна солнечный свет высветил
в мельчайших подробностях ее прелестную наготу. В теле ее не было ни
капельки лишнего жира, лишь одни округлые и упругие мышцы и тонкие косточки.
Жилка у нее на шее напряглась, когда она заметила выражение моего лица.
— Я опять сказала что-то не так?
— Должен признаться, улицы здесь шумные, население смешанное — в конце
концов, это порт плюс мануфактурный город, — так что для вашего же
блага я бы не советовал выходить без особой надобности и без сопровождения.
Боюсь, вы можете оказаться в неприятной ситуации.
— Вы хотите сказать, что я вообще не должна высовывать носа на улицу?
Мы же все-таки не магометане.
— Действительно, — согласился я, улыбаясь, но она не улыбнулась в
ответ.
— Тогда позвольте мне пойти с вами.
Я посмотрел на нее, она, в свою очередь, взглянула на меня прищуренными
глазами и не отвела взгляда. Опустить глаза первым — значит, капитулировать,
и тогда я пропал, потому что я никак не мог позволить ей пойти со мной,
равно как не мог объяснить почему.
— Стивен?
Я покачал головой.
— Тогда я отправляюсь рисовать, — повторила она и направилась мимо
меня к стулу, на котором в беспорядке валялась ее одежда.
Мне хотелось взять ее за руки, прижать к себе, дать понять, что я ни за что
на свете не позволю никому причинить ей боль. Мне хотелось вложить хотя бы
немного здравого смысла в ее голову. Я шагнул к ней, но она отпрянула,
выставив перед собой руки в знак того, чтобы я не подходил ближе.
Что я делаю? И что уже наделал? Я попятился назад и споткнулся. Я знал, что
не должен находиться рядом с ней, боясь того, что может случиться потом.
Дрожащими руками она накинула на себя ночную сорочку. И только после этого
заговорила снова:
— Почему вы не позволяете мне пойти с вами?
Голос ее звучал совершенно спокойно, как будто она отказывалась признать,
что я только что оскорбил ее, пусть даже только в мыслях, а не действием.
— Как я объяснил, мы будем говорить по-испански, — повторил я, но
слова мои показались неубедительными даже мне самому.
— Дело не в этом. Эта мысль только что пришла вам в голову. Нет, вы
просто не хотите, чтобы монахини, воспитательницы вашего ребенка, видели вас
в обществе леди, которую можно принять за вашу любовницу. Вы боитесь, они не
поверят в то, что я ваша сестра.
Я не мог согласиться с ней, но и упрекнуть ее тоже не мог. Мне ничего не
оставалось, как только молча стоять у двери.
— Так я и знала! — воскликнула она. — Вы не можете просто
любить меня. Я не могу просто быть вашей любимой, как и вы — моим любимым
мужчиной. Вы должны называть меня именно так, чтобы это было понятно всему
миру. Если я не жена, значит, я — любовница, порочная, бесчестная и
обесчещенная женщина, которую не следует показывать никому, чтобы не
оскорбить. — Она схватила со стула корсет и принялась яростно
затягивать его, как если бы это он стал причиной ее гнева. — В общем,
так, Стивен. Я не намерена скрываться, пусть даже только до нашей свадьбы.
Я попытался привести свои мысли и чувства в порядок.
— Разумеется, нет, у меня и в мыслях такого не было, — сказал я,
возвращаясь в комнату. — Я всего лишь подумал, что поскольку для того,
чтобы навести справки о благополучии Идои, требуется некоторая деликатность,
то будет лучше, если я приду в приютный дом с объяснениями, которые не
потребуют ненужных расспросов.
Она надела через голову нижнюю юбку и, повернувшись лицом ко мне, принялась
затягивать пояс.
— Итак, мое присутствие служит для вас источником осложнений, не так
ли? То есть именно обществу позволено решать, кто я такая и кем я должна
быть? О, неужели нельзя просто увидеть и принять то, что есть, не
превращаясь при этом в судью?
Хотя мы предпочитаем не говорить об этом вслух, поскольку это никого не
касается, кроме нас, ревнители нравственности все равно проделывают свои
грязные расчеты относительно времени и места и клеймят меня — меня,
заметьте, а не вас — как падшую женщину, которая недостойна дышать тем же
воздухом, недостойна того, чтобы на нее смотрели или слушали. А вы... вы
позволяете все это! Вы играете в их игры. Вы готовы прятать и скрывать меня,
меня, чью грудь вы целовали, в чьих объятиях вы стонали
от наслаждения. Вы стыдитесь нашей любви. И вы позволяете им управлять
собою!
Гнев, который до сего момента мне удавалось сдерживать, внезапно прорвался
наружу. Вероятно, в этом повинны и сладкие воспоминания, которыми она
предпочла воспользоваться. У меня свело зубы, зачесались руки, и где-то
глубоко в душе поднялась волна злобы на ее глупость и непонимание. На ее
тонкие руки, которые она безосновательно полагает неуязвимыми, на едва
заметную выпуклость ее мягкого живота, который она ни за что не назовет
нежным. Она должна знать свои слабости.
Я схватил ее за руку и рывком развернул к себе, так что она вскрикнула от
боли. Я с силой сжал ее руки.
— Ну, и чего же вы от меня хотите? — Я встряхнул ее. — Я не
могу изменить этот мир, как бы вам ни хотелось, чтобы я сделал это. Я не
могу! Я люблю вас, я сделаю для вас все, что захотите, но ведь мы живем не в
пустыне. Вы хотите, чтобы монахини заявили, что не считают меня отцом,
способным позаботиться о собственной дочери? Вы хотите, чтобы вами
пренебрегали, чтобы вас презирали?
— По крайней мере, мы останемся честны!
— Но чего же вы от меня хотите? — воскликнул я. Пальцы мои с силой
впились в ее руку, и я не сделал попытки сдержаться, хотя она и пыталась
вырваться. —
Честно потерять Идою?
Честно выставить вас на посмешище всему миру? Видеть,
как другие мужчины думают, что могут беззастенчиво разглядывать вас,
наблюдать за вами, прикасаться к вам? Говорю вам, вы не можете требовать
этого от меня! Вы не можете поехать со мной в Испанию, путешествовать в моем
обществе, делить со мной ложе, доставить мне неземную и невыразимую
радость... а потом предать цель и смысл нашего путешествия, отказаться от
моей любви и заботы. Повторяю вам, я не могу этого сделать. Я не такой. Если
вам нужна моя любовь, если вы хотите, чтобы я помог Идое, вы не можете
от
...Закладка в соц.сетях
