Жанр: Любовные романы
Математика любви
...ой сахарной
глазурью. Они были сладкими и хрустящими, мягкими и воздушными внутри, и на
языке у меня еще долго держался медовый привкус. Тео подал в крошечных
чашечках кофе, в котором, похоже, совсем не было молока, зато крепостью он
не уступал виски. Аромат его ударил мне в нос, отчего на глазах выступили
слезы. Потом Эва поставила на столик сахарницу, и я сразу же положила себе
несколько ложек, так что последний глоточек кофе мне даже понравился.
Комнату никак нельзя было назвать опрятной, но в то же время разбросанные
повсюду вещи выглядели так, будто лежат на своем месте, и лежат давно, и
всегда так лежали. Я подумала, что это, наверное, оттого, что здешний
беспорядок никак не походил на беспорядки, которые мне доводилось видеть. У
большинства людей в квартире валяются упаковки из-под чипсов, картонные
стаканчики для кофе и чая, старые свитера. Здесь тоже был свитер, но из
толстой, плотной шерсти, а по нему, как лужицы, были разбросаны яркие
цветные пятна пряжи, которые уместнее выглядели бы на картине. К стене была
прикреплена змеиная кожа — блестящая, черно-бело-серая. Четыре серебряных
подсвечника, довольно коротких и потемневших от времени, стояли на куске
толстой шелковой ткани, покрытой пятнами и обтрепавшейся по краям, зато
расшитой узорами из цветов и фруктов. В углу ютился маленький телевизор, но
я решила, что его вряд ли кто-то смотрит, так как он почти скрылся под
грудой газетных вырезок. И еще в комнате были большие светлые камни, типа
тех, что попадаются на полях. Но только эти, расколотые пополам, были внутри
темными и блестящими, как сама ночь. На кофейном столике лежал кусок дерева,
толстое ошкуренное полено, белое, как будто выгоревшее на солнце за долгие
годы, но в трещинах и узелках таилась чернота. Мне захотелось погладить его.
Падавший из окна солнечный свет говорил моей руке, что полено на ощупь
гладкое, но если я коснусь обрубленного и расщепленного конца, то острые
края вопьются мне в ладонь.
— Потрогай его, если хочешь, — подбодрил меня Тео. Эва подошла к
плите.
— Это кусок дерева, упавшего в лесу. Я думаю, что когда-то, давным-
давно, в него ударила молния. Еще кофе, Анна?
В ее устах мое имя прозвучало протяжно и округло, словно она пропела его.
— Да, пожалуйста.
Я протянула руку, чтобы взять со стола кусок дерева. На ощупь оно оказалось
теплым, как я и ожидала, а солнечный свет из окна как будто гладил и ласкал
его.
— Когда я принес это полено, Эва фотографировала его два дня, —
сообщил мне Тео.
— Она фотограф?
— Мы оба занимаемся фотографией.
— Типа репортеров из газет и журналов?
— Да, в общем, это и есть моя работа. Я фотожурналист. А Эва
фотохудожник.
— Мой учитель рисования говорит, что фотография не может считаться
искусством.
Он улыбнулся, и я пожалела, что сморозила глупость. Но по его тону нельзя
было сказать, что он обиделся на грубость.
— Это то же самое, как заявить, что и картина, написанная маслом, не
является произведением искусства. Хотя если иметь в виду краску, которой
красят дом, то, пожалуй, нет. А картину можно нарисовать и галоидами
серебра.
— Чем-чем?
— Химикатами, чувствительными к свету химическими веществами, которые
содержатся в пленке и присутствуют в бумаге.
— Ага.
К нам подошла Эва и снова наполнила наши чашки. Я сразу же положила сахар и
взяла маленькую горячую чашечку обеими руками. Кофе горячим, крепким и
благословенным ручейком потек у меня внутри.
Уходя, я еще нетвердо стояла на ногах, одновременно ощущая невероятное
возбуждение после выпитого кофе. Они предложили проводить меня, но я
отказалась, сказав, что благополучно доберусь сама. Под деревьями было темно
и тепло. На этот раз я оказалась с нужной стороны, чтобы с некоторым усилием
отодвинуть засов, так что мне удалось отворить калитку и войти. Трава на
футбольном поле таинственно серебрилась в лунном свете и походила на седые
волосы. Луна освещала и темные полы в Холле, и мою комнату, заглядывая в ее
большие окна. Кругом царила такая невероятная тишина и было так пусто, что я
легко представила, будто нахожусь в школе, совсем недавно наполненной гулом
голосов, из которой только что ушли люди. Рей говорил, что это была
начальная школа, здесь учились малыши, примерно того же возраста, что и
Сесил, а моих ровесников не было вовсе. Мать ошиблась, и мне не следовало
рассчитывать, что я подружусь тут с кем-нибудь. Но почему-то перед моим
мысленным взором вставали взрослые люди, которые разговаривали друг с
другом, дрались и трахались, как всегда бывает в тесном мирке школы, и
передо мной в белых столбах лунного света возникали огромные тени мальчишек
и мужчин.
Я долго не могла заснуть, но не хотелось стряхивать с себя дремоту, чтобы
встать и задернуть занавески. Спустя некоторое время жара, и лунный свет, и
полудрема, и бодрствование смешались у меня в голове, и я провалилась в сон.
Когда Бакстер избивает Пирса, кровь брызжет на стену, отчего языки
пламени начинают дрожать и трепетать. Один из старших учеников своей тростью
заталкивает Пирса обратно в круг, нарисованный мелом на полу, и берет
очередной стакан вина. Пирс пытается спрятать за спину сломанную левую руку,
а другой старается ударить Бакстера. Бакстер хочет нанести ответный удар, но
губы его уже разбиты в кровь. Все вокруг подпрыгивают на столах и скамейках,
завывая по-волчьи, топая ногами и заключая пари на то, кто продержится
дольше. Я ничего не могу поделать, хотя и пытался, в доказательство чего на
щеке у меня до сих пор горит рубец. Я усаживаюсь на подоконник, как будто
выбираю удобное место, откуда лучше видно, но на самом деле просто хочу
отвернуться и смотреть в сторону. Когда это случилось впервые, я пошел и
рассказал обо всем заведующему пансионом при школе. Он поправил очки на носу
и изрек: Duas tantum res anxius optat, Panum et
circenses
. Откуда это, Фэрхерст? Не знаете? А следовало
бы. А теперь ступайте прочь. Сквозь искривленное изображение короля Эдуарда
VI на стекле я вижу экипажи, подъезжающие к двери заведующего пансионом.
Леди и джентльмены приглашены на ужин. Пирс упал, и поднять его уже не
смогла бы никакая сила. Бакстер объявлен победителем, и его несут по комнате
на плечах, а в это время Пирс кашляет кровью на мою куртку. В изоляторе
хирург пускает ему кровь, приставляет пиявок в том месте, где кость
проткнула кожу, но этого оказывается недостаточно. В нынешнем году это уже
вторая смерть. На Рождество все разъезжаются по домам. Впервые должен был
ехать и я, ехать вместе с Пирсом к его родным, но теперь остаюсь здесь, в
пустой школе. Я лежу один в спальне, дрожу, и мне кажется, что его кровь
попала на мою ночную рубашку и пропитала мои простыни. Я не вижу ее в
темноте, но знаю, что она здесь, рядом, каждую ночь. Она может вечно
истекать из Пирса, опустошая его, отдавая его тело во власть лихорадки.
Капеллан сказал: Нищими мы пришли в этот мир, и нищими должны мы уйти из
него. Господь дал, и Господь взял; да святится имя Господне
.ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПАРАСТАЗ: кратковременный акт или действие абстрагирования, то есть
выделения образа или представления из постоянного потока времени, когда
оригинал и его точная копия на мгновение оказываются сосуществующими в одном
и том же пространственно-временном континууме.
Я прибыл в гостиницу
Лярк-ан-сьель
ближе к полуночи, едва держась на ногах
после утомительного четырехдневного путешествия, но Планшон настоял на том,
чтобы мы выпили его лучшего коньяка за мой благополучный приезд. Тем не
менее, укладываясь в кровать, я не мог отделаться от тревожного ощущения,
что в Керси может случиться нечто непредвиденное, несмотря на все усилия,
которые я приложил к тому, чтобы в мое отсутствие поместье управлялось
должным образом. Наконец мне удалось заснуть, но в большой почтовой
гостинице, которая стоит на перекрестке важнейших европейских дорог, тихо
бывает только в самую глухую полночь. Еще не начало светать, когда под моим
окном раздались крики форейторов и почтальонов. Лошади всхрапывали и
нетерпеливо били копытами, снизу доносился аромат кофе и свежеиспеченного
хлеба, чавканье тряпки, опускаемой в ведро для мытья полов, и хриплые грубые
голоса, спорящие из-за потерянных саквояжей и перепутанных списков
пассажиров. Потом раздался жуткий грохот и лязг, заглушивший все остальные
шумы и звуки, и с криком
Attention a vos tetesf со
двора вылетел почтовый дилижанс.
Я лежал и смотрел, как первые лучи солнца озаряют уютную и привлекательную
спальню, которую мадам Планшон сочла возможным предоставить мне,
руководствуясь двоякими мотивами: нашей старой дружбой и моим вновь
обретенным благосостоянием. Я находился не в Испании, хотя и несколько ближе
к ней, чем раньше, и вполне отдавал себе отчет в том, что подобная близость
неспособна сделать мою любовь еще сильнее, равно как время и расстояние не
могут погасить ее, поскольку она стала неотъемлемой частью меня самого. Но
каким-то непостижимым для меня образом, образом, который не имел ничего
общего ни с принадлежностью, ни с местом рождения или родным языком, я вдруг
ощутил, что очутился в таком месте, где мог питать обоснованные надежды на
то, что прошлое и настоящее будут мирно сосуществовать здесь.
Когда я проснулся во второй раз — поскольку мое благоприобретенное
довольство победило старую солдатскую привычку вставать ни свет ни
заря, — солнце уже взошло. Одной рукой я позвонил в колокольчик, чтобы
мне принесли воду для бритья и кофе, а второй извлек из большого серванта
свежую рубашку. Она была только что отутюжена, да и кофе прибыл очень
быстро. Я осознал, что едва ли стоит тратиться и хлопотать для того, чтобы
остановиться именно в
Лярк-ан-сьель
, это никоим образом не отразится на
исполнении моих пожеланий и отношении к моим вещам.
Я оделся и позавтракал, отклонив предложение мадам Планшон вызвать для меня
экипаж. Шла последняя неделя апреля, и день был яркий и теплый, и легкий
ветерок доносил чарующий аромат лесов Форе-де-Суанье, раскинувшихся к югу от
города. Один из ароматов я вскоре распознал. Не успел я распроститься с
шумом и суетой внутреннего дворика гостиницы, как с дальнего конца улицы
донесся крик:
—
Muguets! Venez, M'selles, 'dames, 'sieurs! Les plus belles
— les vraiesfleurs du printemps! Venez acheter! Обладательница звонкого голоса угадала мои намерения еще до того, как я сам
сумел разобраться в них, и оказалась рядом, словно фея, материализовавшаяся
в лучах весеннего солнца. Она протянула мне небольшой букетик майских
ландышей, завернутых в бумажный фунтик. Их белые головки-колокольчики
легонько подрагивали. Опуская монету в ее не очень чистую ладонь, я вдруг
услышал плач и, удивленно взглянув вниз, заметил, что под шалью у нее
привязана годовалая светловолосая девочка. Цветочница переложила корзинку в
другую руку, подтянула корсет и прижала головку ребенка к груди, которую
малышка жадно обхватила губами.
— Прошу прощения, месье, — пробормотала цветочница, нимало не
смущенная, снова прикрывая девочку шалью, — но я не выношу, когда она
плачет. Я ведь не шокировала вас, месье, а?
— Все в порядке, пустяки, — отозвался я.
— Своего первенца я оставляла с нянькой, но он, бедняжка, так и не
успел вырасти. Подхватил лихорадку, и я потеряла его. Когда у меня родилась
дочурка, я поклялась Деве Марии, что меня никогда не разлучат с ней.
— Я не имею ничего против, вы меня ничуть не шокировали. — Я дал
ей еще несколько монет. Ладонь у нее была теплой и влажной. —
Bonjour, милочка.
— Да хранят вас святые угодники, месье! — крикнула она мне вслед и
возобновила свой концерт: —
Muguets! Venez, M'selles, 'dames,
'sieurs! Les plus belles — les vraiesfleurs du printemps! Venez
acheter! Я направился к центру города и через несколько минут оказался перед большим
кафе, которое хорошо помнил по прежним приездам, рядом находился
Театр дю
Саблон
. Пока я готовился к отъезду из Керси, у меня было слишком мало
времени, чтобы предупредить знакомых, которые еще оставались в Брюсселе, о
своем приезде, так что выяснилось, что ни на этот, ни на какой-то другой
вечер особых планов у меня не было. Трезво оценив положение, я предпринял
кое-какие меры, а именно запомнил время начала вечернего представления,
после чего, войдя в кафе, потребовал кофе, чернила, ручку и бумагу.
Моя дорогая мисс Дурвард! Прежде чем написать, как вы о том просили, что я вполне
благополучно прибыл в Брюссель, я должен извиниться за то, что принудил вас
скрыть от своего семейства письмо, о котором вы упоминаете. Я отчетливо
помню те обидные и даже оскорбительные слова, и меня охватывает чувство
стыда при мысли о том, что я подверг вас опасности разоблачения со стороны
вашего батюшки и презрения со стороны вашей матушки. Сейчас мне остается
только поздравить вас с тем, что вы не утратили присутствия духа и
сообразительности, громко и быстро прочитав это злополучное письмо вслух.
Насколько я понимаю, поверх того наброска, на котором я изобразил плоть и
кровь своих солдат, вы сумели нарисовать образ величественных кукол, которых
весь мир предпочитает видеть в качестве героев. Я также преклоняюсь перед
вашими либеральными взглядами и широким кругозором. Вы были так любезны, что
даже позволили себе высказать предположение, что в мои намерения не входило
оскорбить чьи-либо чувства. В качестве предлога, не способного, впрочем,
извинить меня, я готов признать, что наша с вами переписка касалась столь
многих тем и стала настолько либеральной в выборе объекта для критики и
высказывании своего мнения, что я уже давно перестал ограничивать себя,
дословно передавая все пришедшие мне в голову мысли и образы. В случае если
у вас возникли хотя бы малейшие опасения в том, что моя безответственность
сделала наше дальнейшее общение невозможным, я, разумеется, при первой же
оказии верну ваши письма и надеюсь взамен получить от вас мои послания. Мне
останется лишь сожалеть о содеянном и надеяться, что вы, и только вы сама,
можете выступать в роли единственного достойного судии вашего
поведения. Сознавая, что и у вас нет желания представать перед своей семьей в
качестве ее члена, вовлеченного в тайную переписку, предлагаю вашему
вниманию следующую историю, которая может послужить примером армейской жизни
во время военной кампании и которая, на мой взгляд, угодит любому
вкусу. Поскольку невозможно быть уверенным в том, что полковой обоз,
перевозивший такие скромные удобства, как чай и одеяла, окажется под рукой
по окончании изнурительного дневного марша, у многих офицеров вошло в
привычку, как это случалось и в других подразделениях, поручать эти предметы
первой необходимости вниманию мальчишки-португальца... Поскольку я намеревался лишь убить вечер, то не обратил особого внимания на
то, какое именно представление решил осчастливить своим присутствием. Я
занял кресло в центре партера под яростным светом газовых фонарей и
огляделся по сторонам. Моими соседями оказались весьма жизнерадостные
личности, от которых пахло ничуть не лучше, чем от моих собственных солдат.
Впрочем, вместо запаха черного пороха нос мой уловил ароматы, выдававшие их
принадлежность к множеству профессий: мясника, владельца гостиницы, джентльмена-
гуляки в изрядном подпитии, знатной дамы и даже, вы не поверите, дубильщика-
кожевенника.
Оркестр умолк, первые актеры вышли на сцену и начали диалог, и тут до меня
дошло, что хотя пьеса именовалась на афише как
Un conte
d'hiver, на самом деле это была, вне всякого сомнения,
Зимняя
сказка
Шекспира.
Мой французский, к величайшему сожалению, оставлял желать лучшего, равно,
впрочем, как и игра некоторых актеров. Царь Леонтий оказался обладателем
громоподобного голоса, он чрезмерно жестикулировал и походил на недалекого
необразованного полковника. Царь Поликсен был пьян, и вообще в их исполнении
комедия выглядела издевательством над последователями Мольера. В партере мои
соседи весело чистили апельсины и обсуждали события минувшего дня, а леди и
джентльмены в ложах вставали и выходили, когда им заблагорассудится. Газовые
фонари в зрительном зале горели приглушенным, неярким светом, отчего все
внимание поневоле устремлялось на сцену, в противоположность освещенным
свечами и масляными лампами театрам моей юности. Однако же в шипящем и
ослепительно ярком свете новых фонарей на сцене в первую очередь бросались в
глаза рваные и штопаные чулки, макияж, которому не удавалось заставить
тусклые глаза выглядеть яркими, и улыбки, таявшие и расплывавшиеся от жары.
Мне была известна и сама
Зимняя сказка
, и то, чем она заканчивается.
Царица Гермиона была не более мертва, чем актриса, исполнявшая ее роль,
равно как она не лишилась и дочери. Тем не менее поступь Гермионы,
отягощенная вынашиваемым ею ребенком и ее честностью, болью отдавалась в
моем теле, проникая в самое сердце. Так когда-то звучали на камнях мостовой
города мои первые робкие шаги после того, как я лишился ноги. Ее ребенок был
забыт на морском берегу в то самое время, как отец малышки размышлял о своих
несбывшихся надеждах. А когда Пердиту нашли, уже взрослую и красивую
девушку, и она встала перед холодной мраморной статуей своей матери, самый
невзыскательный зритель времен королевы Елизаветы не мог бы смотреть
постановку с большим удивлением и изумлением, чем я. А я смотрел, как
потерявшийся ребенок вдохнул жизнь в окаменевшую мать, и та ожила.
Эта сцена настолько ошеломила и потрясла меня, в ней столь странным и
причудливым образом переплелось мое собственное прошлое и будущее, о котором
я не мог даже мечтать, что некоторое время я сидел неподвижно, а
аплодисменты вокруг постепенно затихали. Опомнившись и придя в себя, я
скомкал носовой платок и сунул его в карман, нащупал трость и поспешно
встал, чтобы не оказаться объектом для насмешек. И все-таки при возвращении
по опустевшим улицам в гостиницу
Лярк-ан-сьель
все, на чем останавливался
мой взор, казалось исполненным некоего тайного, глубокого смысла, который я
скорее ощущал сердцем, нежели понимал умом. Перчатка, небрежно смятая и
лежащая в кругу света от фонаря; клетчатая лента, привязанная кем-то к
ограждению, и ее поблекшие некогда яркие цвета в желтом свете уличного
фонаря; ребенок, в нерешительности стоящий на перекрестке, где сходились
целых пять улиц; мужчина и женщина, прижавшиеся друг к другу в темноте
дверного проема. Казалось, что передо мной развертывается некое действо, в
каждом мгновении которого соединились прошлое и будущее.
Встряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, я обнаружил, что стою перед
гостиницей. Я чувствовал себя усталым и разбитым, как если бы не слезал с
коня целый день, поэтому, не задерживаясь в фойе, прямиком направился к
лестнице.
—
Un petit Cognac pour M'sieur? — предложила мадам
Планшон, когда я кивком головы поздоровался с ней.
— Нет, благодарю вас, — отказался я и поставил ногу на первую
ступеньку.
— О, одну минуточку, месье, для вас почта, — сказала она и
поспешила в контору.
Адрес на конверте был надписан рукой мисс Дурвард. Должно быть, он
разминулся с письмом, которое я сегодня утром отправил из кафе.
Наверное,
где-нибудь на пути от Гента до побережья
, — решил я, переворачивая
конверт. Он был достаточно толстым, чтобы внушить мне надежду, что в нем
лежат, по крайней мере, два листа бумаги. Так оно и оказалось на самом деле.
Вслед за пожеланиями счастливого пути и надежды на то, что я прибыл и
устроился вполне благополучно, следовало сообщение о помолвке миссис Гриншоу
и скорой свадьбе.
Мистер Барклай, владелец предприятий по производству и продаже
бумаги, является давним и добрым деловым партнером моего
батюшки,
— писала мисс Дурвард. —
Он
несколько старше Хетти и проживает в Ливерпуле; мы поддразниваем Хетти,
говоря, что она вверяет свою судьбу человеку, проживающему на берегах Мерси!
Он вдовец, а его сестра, которая вела хозяйство и присматривала за его
домом, недавно скончалась. У него нет своих детей, но он очень расположен к
Тому. Мои родители единодушны в том, что его можно считать прекрасной
партией, и брак обещает оказаться удачным для всех заинтересованных
сторон. Я дочитал письмо до конца, приняв к сведению просьбу мисс Дурвард набросать
для нее карту расположения и передвижения войск в битве при Ватерлоо, а
также предоставить кое-какую информацию относительно униформы Шотландского
стрелкового полка, после чего задул свечу и долго лежал без сна. Уже не в
первый раз меня неприятно поразило то, что боль в несуществующей ступне
мучила меня сильнее, чем ощущение усталости в другой, живой и действующей
конечности. Наконец эти фантомные боли унялись настолько, что я погрузился в
тревожное забытье. Мне снились кошмары, которые, впрочем, хотя и неприятные
для моего сознания, а точнее, подсознания, которому пришлось пережить их
наяву, по обыкновению растаяли с первыми лучами солнца, лязгом молочных
бидонов и грохотом тележек с овощами.
Утром я попытался убедить себя в том, что мое нежелание отвечать мисс
Дурвард вызвано отнюдь не известием о помолвке ее сестры — кто мог отказать
миссис Гриншоу в праве на заслуженное счастье? — а тем, что я еще не
получил от нее заверений в том, что наша переписка должна непременно
продолжаться. Я твердо решил, что буду ждать этих вышеупомянутых заверений,
а пока ничто не мешает навестить один типографский магазинчик гравюр и
эстампов, известный мне еще из прежней жизни. Я рассудил, что у них вполне
может наличествовать в продаже карта Ватерлоо, которая послужит прекрасным
дополнением к моим усилиям.
Было еще слишком рано для того, чтобы перед витриной магазина собралась
толпа зевак. Я постоял некоторое время у входа, возобновляя свое знакомство
со столь любимыми в Нидерландах скандалами о коррумпированности и
семейственности. С таким же успехом я мог стоять и на Пэлл-Мэлл в Лондоне,
если не обращать внимания на то, что церковные сановники, ставшие жертвой
карикатуристов, носили кардинальские шапки, а политики были одеты по
последней парижской моде.
В стеклянной витрине магазина отражались снующие по улице мужчины, женщины и
тележки с товарами. Мое собственное отражение, в свою очередь, разбилось на
несколько фрагментов, разделенное оконными панелями.
Ни одна женщина в мире
не рискнула бы назвать меня красавцем, но, с другой стороны, — подумал
я, — в моей внешности нет ничего отталкивающего и неприятного
. Я был
высок — пять панелей, по крайней мере, если судить по меркам изготовителя
эстампов, широкоплеч, не слишком дороден, но и не особенно худощав. Лицо мое
и глаза ничем не выдавали болезнь, таящуюся у меня в крови, и теперь, когда
я мог позволить себе нанимать хорошего портного, никто не догадался бы о
моем увечье, пока не заприметил моей хромоты во время ходьбы. Впрочем, и
тогда вряд ли кто-либо мог заподозрить, что моя тросточка свидетельствует не
о наличии мелкой травмы, полученной на охоте и скрываемой брюками хорошего
покроя, а о полном отсутствии у меня ступни. Равно как и о том, что плоть
ниже колена у меня вся покрыта шрамами там, где когда-то находилась здоровая
нога. Именно отвращение к подобному увечью заставило миссис Гриншоу
отвернуться от меня и толкнуло ее в объятия престарелого торговца бумагой,
который уже похоронил одну супругу.
Никто ни о чем не догадается, —
думал я, разглядывая стеклянную панель, в которой отражалась моя
нога. — Ни одна женщина, во всяком случае
. Но подобные мысли не могли
меня утешить, поскольку я понимал, что рано или поздно желание либо чувство
долга непременно подведет такую женщину к тому, что она осознает
неполноценность — и ущербность — своего покровителя и заступника.
Отражение домов позади меня сменилось видом подъехавшего экипажа, из
которого на мостовую в шорохе нижних юбок шагнула леди, немедленно
поднявшаяся по ступенькам в магазин. Сообразив, что торчу перед витриной уже
достаточно долгое время, я последовал за ней.
Продавец разложил на прилавке три карты и приложил все усилия, дабы
заинтересовать меня гравюрой нового монумента пруссакам, установленного в
местечке Пляснуа, но я не обратил на нее особого внимания. Владелец лавки
сам обслуживал женщину, и ее
...Закладка в соц.сетях
