Жанр: Любовные романы
Будь моим мужем
...ще. У него были
глубоко запавшие темные глаза и растрепанные волосы. В других
обстоятельствах она, наверное, постаралась бы держаться от него подальше,
однако сейчас чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности. Поэтому
она вновь закрыла глаза и погрузилась в сон.
Спустя какое-то время Кэрол опять проснулась. При малейшем ее движении
раздавалось странное шуршание. Она обнаружила, что зачем-то ее обернули
фольгой. Однако сил на то, чтобы даже попытаться снять ее с себя, у нее не
было. Она опять уснула и проспала до утра, пока свет не стал робко
пробиваться сквозь узорчатые шторы. Впервые за этот долгий период,
показавшийся ей вечностью, Кэрол полностью пришла в себя.
Она лежала на льняных простынях в широкой кровати под балдахином на четырех
стойках. Фольгу уже сняли, и ее окружало тепло, блаженное тепло. Кэрол
обвела взглядом помещение, где в этот ранний час еще царил полумрак. Комната
была большая, в ней стояла темная, по-видимому старинная, мебель — шкафы и
комоды, а на стенах висели картины в роскошных рамах. Ее часы показывали
семь тридцать. Где она находится? Как же ей, стоявшей фактически на краю
гибели, удалось оказаться в тепле и безопасности? Кто ее таинственный
спаситель на белом коне?
И тут, словно в ответ на ее вопрос, раздался тихий стук в дверь.
— Войдите, — сказала она.
Дверь открылась, и Кэрол увидела служанку, всю в черном, если не считать
белого накрахмаленного передника.
— О, сеньора, я так рада, что вы проснулись, — проговорила она с
сильным испанским акцентом. — Как чувствуете себя после такой ужасной
ночи?
— Где я? — спросила Кэрол. И добавила: — Чувствую себя хорошо.
— Это ранчо мистера Чарльза Форда. Сеньор нашел вас, когда вы замерзали
в пустыне.
— Он спас меня?
— Да, сеньора, — закивала головой служанка. — Он услышал
гудки. Поскакал верхом, нашел вас и привез сюда. Ночью приезжал доктор
Родригес, осматривал вас. Сказал, что все в порядке. Отдыхайте.
— Я доставила всем столько хлопот, — сказала Кэрол.
— Не думайте об этом. Вы хорошо себя чувствуете. Это главное. Кушать
хотите?
При упоминании о еде Кэрол почувствовала, что просто умирает с голоду.
— Вообще-то да, хочу.
— Я принесу вам завтрак. Овсяную кашу. Сок. Яйца. Все, что пожелаете.
Кэрол попыталась было встать с кровати.
— Нет-нет, лежите. Я все сейчас принесу. Мисс Роза всегда завтракала в
кровати. Подождите. — С этими словами она ушла.
Кэрол пыталась разобраться в услышанном. Стало быть, мистер Чарльз Форд, тот
самый незнакомец с грустными задумчивыми глазами и буйной шевелюрой, спас ей
жизнь. Это его ранчо с прислугой и старинной мебелью. Она лежит в кровати
мисс Розы
. Кто же та женщина, которая всегда завтракала в постели?
Откинув одеяла, Кэрол энергично сдвинулась к краю кровати. Затем встала. На
ней была чья-то ночная рубашка. Розы? Мягкая, шелковистая и очень тонкой
работы — вышивка, покрой. Она подошла к окну и раздвинула шторы. Комнату
залило ярким солнечным светом. Она оказалась неподготовленной к
поразительному виду, открывшемуся из окна. У нее перехватило дыхание.
Вся пустыня, до самого подножия высящейся вдали горы, была белой, а в
раскинувшемся на нескольких акрах, обнесенном изгородью загоне, тоже
покрытом еще не растаявшим снегом, резвились лошади. Совсем рядом находилась
большая конюшня, выстроенная в мексиканском стиле, которой, похоже, была не
одна сотня лет. За нею виднелись широкие аллеи и внутренние дворы, словно
перенесенные сюда в первозданном виде прямо из Севильи или Гранады, с
пострадавшими от ветров и непогоды статуями, фонтанами, водопадами и
прудами, окруженными вечнозелеными кедрами, на ветвях которых лежал снег.
Отвернувшись от окна, Кэрол еще раз оглядела комнату и поразилась ее почти
музейному убранству. Эта спальня будто появилась здесь из глубины веков.
Многие из висевших на стенах картин явно были написаны художниками
испанского королевского двора, такими, как Веласкес и Гойя. Здесь стояли
красивые, искусно покрытые замысловатой резьбой комоды темного дерева и
стулья, обитые камчатной тканью; диван с выцветшей красной обивкой и
отделкой из витого золотистого шнура. Повсюду — на комодах, на столиках —
были расставлены фотографии в изысканных серебряных рамках, которые не
только ничуть не потускнели от времени, но, по всей видимости, любовно
чистились каждый день. На низком столике стояли горшки с фрезиями,
гиацинтами и нарциссами, нежным ароматом которых был напоен воздух в
комнате.
Кэрол рассмотрела внимательно одну фотографию, затем другую и вскоре поняла,
по какому принципу они были подобраны. На них были изображены Чарльз Форд и
красивая женщина — стоящие у мольберта, скачущие верхом на лошади, идущие
рука об руку. Они нежно держались за руки, смотрели друг другу в глаза, и
было видно, что их связывает глубокое сильное чувство. Судя по некоторым
возрастным изменениям на разных фотографиях, это не был короткий любовный
роман. Вне всякого сомнения, счастливой избранницей Чарльза Форда и была та
самая Роза.
Кэрол опять подошла к кровати. Только сейчас она увидела, что в изголовье
висит огромный, написанный маслом портрет девушки лет двадцати. На ней было
платье, которое вполне могла надеть Скарлетт в день приезда Рэтта, а судя по
выражению ее глаз, и чувства она испытывала точно такие же. Художнику, явно
обладавшему большим талантом, удалось создать настолько яркий живой образ,
что возникал зрительный эффект реального присутствия девушки в этой комнате,
когда-то принадлежавшей ей. Кэрол настолько глубоко прониклась этим
ощущением, что ей захотелось вслух представиться. Она чувствовала себя
непрошеной гостьей здесь, в комнате Розы, однако по неведомой ей самой
таинственной причине не могла отделаться от мысли, что волею судьбы
оказалась вовлеченной в загадочную историю — историю, активной участницей
которой ей суждено оставаться до конца дней своих.
Завтрак был обставлен с невиданными церемониями. Предварительно
постучавшись, в дверях на сей раз появились две служанки. Они вкатили в
комнату большой столик на колесиках, накрытый кипенно-белой камчатной
скатертью и уставленный серебряной посудой. Чтобы содержимое кастрюлек не
остыло, они подогревались специальным прибором, в котором горел огонь.
— Добро пожаловать к нам на ранчо, — сказала служанка, приходившая
в первый раз. — Мистер Форд сказал, что надеется пообедать вместе с
вами в час дня, если вы будете хорошо себя чувствовать. А в одиннадцать
приедет доктор Родригес. После завтрака вызовите меня звонком, и я
приготовлю вам ванну. Я — Росита, старшая горничная. — С этими словами
она сделала легкий реверанс.
Кэрол не знала, за что взяться сначала.
— Я бы очень хотела пообедать с мистером Фордом, но после такого
завтрака съесть что-либо еще я наверняка не смогу.
Служанки довольно улыбнулись и переглянулись, выходя из комнаты. Кэрол
чувствовала, что сказала именно то, что и нужно было в такой ситуации. Ей не
верилось, что она находится в Америке.
Старшая горничная
...
Приготовлю
вам ванну
... Смутно припоминались слышанные когда-то в телесериалах
выражения:
В верхнем помещении гасиенды
,
Во внутреннем дворике у
фонтана
. Сейчас она находится в центре Андалузии, один вот этот кофейник
древнее отцов-основателей Америки.
Кэрол все еще предавалась размышлениям, как вдруг на прикроватной тумбочке
зазвонил телефон. Она было засомневалась, следует ли ей брать трубку, но все-
таки взяла.
— Алло, — осторожно сказала она.
— Доброе утро, — раздался мужской голос. Сухой, официальный.
Человек не представился, словно был уверен, что она знает, кто говорит. И
Кэрол действительно знала.
— Доброе утро, — поздоровалась она.
— Как себя чувствуете?
— Спасибо, хорошо. Прямо не знаю, что и сказать... как благодарить
вас... ведь вы спасли... я имею в виду...
— Вы прекрасно рисуете, — перебил Чарльз Форд ее смущенное
бессвязное бормотание. — Увидимся за обедом.
— Да. А как же вы...
Но он уже положил трубку. Вчера ночью этот мужчина нес ее на руках —
потерявшую сознание, окоченевшую, согреваемую лишь теплом его тела. Потом
сидел на кровати и с тревогой смотрел на нее. Он спас ей жизнь.
Кэрол легла на кровать и глубоко вздохнула. Сверху на нее смотрела Роза.
12
Кэрол спускалась по лестнице, чувствуя себя как звезда журнала
Сансет-
бульвар
. Такой уж была эта лестница. Кэрол уже слышала громкие команды
телевизионщиков:
Свет. Камера. Мотор
. Однако вместо толпы репортеров,
нетерпеливо ожидающих появления очередной звезды, там стоял лишь один
человек, одетый в черное. Дворецкий! Несмотря на его сутулость, создавалось
впечатление, что он стоит перед нею навытяжку. Кэрол поняла, что он прождал
ее на этом месте все утро.
— Доброе утро, сеньора, — поздоровался он с Кэрол, которая еще
сходила по лестнице, утопая в мягком ковре, застилавшем ступеньки. На стене
вдоль всей лестницы висели старинные портреты предков — владельцев ранчо.
Повсюду стояли древние китайские вазы с нарциссами и гиацинтами, фрезиями и
жонкилиями. Старинная мебель темного дерева, свежие благоухающие цветы и
доносящийся откуда-то из глубины дома мерный перезвон напольных часов,
отбивающих полдень.
— Доброе утро, — сказала она.
— Я — Хосе, дворецкий мистера Форда. Надеюсь, вам уже лучше. Доктор
Родригес остался доволен вашим состоянием.
— Спасибо, мне действительно лучше, — ответила Кэрол.
— В таком случае позвольте проводить вас в малую гостиную. Мистер
Чарльз уже вернулся из города и сейчас спустится к вам.
Медленным, черепашьим шагом он двинулся через просторный холл, а Кэрол
зорким глазом художницы отметила гармоничное сочетание различных стилей
обстановки, свидетельствующее о взыскательном вкусе хозяина дома. Одни шкафы
были заполнены старинными фолиантами в кожаных переплетах, другие — изящными
изделиями из фарфора, чуть подсвеченные с внутренней стороны. В холле царил
полумрак, даже днем требовалось включать свет, который напоминал о том, что
здесь, в пустыне, жара враждебна человеку, как, впрочем, и холод, от
которого чуть было не погибла Кэрол.
Гостиная была совершенно иной — вся залитая светом, льющимся в
двустворчатые, от пола до потолка, французские окна, из которых открывался
великолепный вид. Расположение лужаек и высоких могучих кедров было
тщательно спланировано. Далее на многие мили, вплоть до подножия вершины,
высящейся на горизонте, простиралась пустыня, поросшая редким кустарником.
— Позвольте предложить вам какой-либо напиток, например, бокал шерри
или что-то безалкогольное. Считаю, что у нас самый великолепный...
Бокал шерри
. Звучит так по-британски, но наверняка это просто херес
Де ла
Фронтера
. Англичане всего лишь способствовали популярности этого напитка.
— Бокал шерри — было бы великолепно. Кто эта леди? — вдруг
спросила Кэрол, разумеется, заранее зная ответ. Перед нею висел портрет
Розы.
— Это мисс Роза. — Лицо старого Хосе расплылось в улыбке, стоило
ему произнести это имя. — Мисс Роза многие годы была хозяйкой этого
дома, она скончалась чуть больше года назад. Замечательная была леди.
Художница, мэм. Как мистер Чарльз.
— Она была очень красивой, — сказала Кэрол.
— О да. Настоящей красавицей. Леди! Служить ей я почитал за честь.
— Я чувствую себя так глупо. Всполошила всех в доме своим неожиданным
появлением. Я с востока страны. Как видите, о пустыне многого не знаю,
поэтому и попала в переделку.
И вновь его губы медленно раздвинулись в понимающей улыбке.
— Пустыня — опасный враг и верный друг. Чтобы понять это, нужны годы.
Вы отнюдь не зря обеспокоили нас. Нам приятно, что у нас такая гостья.
— Давно вы служите у мистера Чарльза? — продолжала расспросы
Кэрол.
— О да. Начинал еще у его отца. Когда он был совсем маленьким, я учил
его ездить верхом.
— В таком случае своим спасением я обязана и вам тоже.
— Судьба. Рок. Здесь, в пустыне, мы верим в это, — мягко улыбнулся
дворецкий и отправился за бокалом шерри для нее.
Кэрол подошла к окну и стала смотреть на пустыню. До чего же красива, а ведь
чуть не отняла у нее жизнь.
— Доктор говорит, что состояние вашего здоровья вполне
удовлетворительное, — раздался сзади чей-то голос.
Она резко обернулась. Чарльз Форд в джинсах и темно-синем свитере стоял в
дверях. За его спиной темнел полумрак холла, а спереди его освещали яркие
солнечные лучи. Глядя на своего спасителя, Кэрол испытывала странное
ощущение. Она смутно помнила, как обнимали ее его руки, когда он вез ее на
лошади ночью. И вот сейчас он стоит перед нею, ее переполняет волнение,
благодарность и странная робость, какой она никогда прежде не испытывала.
— Ах, мистер Форд, даже не знаю, с чего начать. Разве словами можно
выразить мою благодарность за то, что вы сделали...
Он подошел ближе, пристально глядя на нее, пока она подыскивала нужные
слова.
— Ерунда. Вы сами спасли себя. Действовали очень находчиво. Я видел
свет фар. Слышал гудки. В пустыне свет и звук распространяются на десятки
миль вокруг. Разве что сигнал SOS вы подавали неверно, но это вряд ли
существенно.
— Как вы узнали, что я рисую?
— Сегодня утром я распорядился пригнать вашу машину из пустыни и обнаружил в ней ваши наброски.
— Я рада, что вам понравилось, — сказала Кэрол, сознавая, что напрашивается на комплимент.
Подойдя к столу, он взял иллюстрированный журнал, едва взглянув на него, тут
же бросил обратно. Чарльз явно был очень зол, но никакого испуга Кэрол даже
отдаленно не испытывала. В нем было нечто невероятно привлекательное. Ему
было не по себе, по неизвестной ей причине.
Просто не любит
разглагольствовать о пустяках
, — подсказало ей чутье.
— Тот скелет буйвола на переднем плане вашего пейзажа наверняка
заинтересовал бы Джорджию О'Киф, — вдруг сказал он. — Она жила тут
неподалеку, на Ранчо-призраке.
— Вы знали ее? — недоверчиво спросила Кэрол.
— Да, — ответил Чарльз. — Ребенком я проводил с нею много
времени. Мне она нравилась. Многим — нет.
— Какой она была? Она мой кумир в живописи. Собственно говоря, отчасти
из-за нее я и нахожусь здесь.
— В самом деле? — Он отвел глаза. — Какой она была? Ну, не
знаю. Разной. Непредсказуемой. С детьми говорила так, будто они взрослые.
Мне вообще нравилось в ней почти все. Нравились ее картины.
— По-моему, эта женщина была достойна всяческого восхищения. Как она
распорядилась своей жизнью, во всем, вплоть до мелочей! Делала то, чего
хотелось ей самой, а не то, что ожидали от нее окружающие. Превыше всего
ставила искусство, не тратила свое время зря, не гналась за богатством.
Он опять повернулся к ней, всматриваясь внимательнее.
— Вы действительно так думаете, Кэрол Маккейб? — Его черты
смягчились, ей показалось, что на губах Чарльза мелькнула улыбка.
— Да, именно так.
— Ну что ж, я тоже. Приятно встретить единомышленника.
Кэрол не нашлась что ответить.
— Стало быть, в пустыню вы приехали, чтобы стать художницей? — Он
принялся бесцельно ходить по залу, словно испытывал неудобство от того, что
стоял на одном месте.
— Пожалуй. Звучит, конечно, странно, но это моя мечта — жить в пустыне
и стать художником. Вам, вероятно, это покажется глупым, особенно после
минувшей ночи.
Теперь Чарльз оказался у нее за спиной, и Кэрол не видела выражения его
лица, когда он произнес:
— Мечта не может быть глупой. У каждого из нас должна быть мечта, чтобы
вести за собой.
— А у вас какая мечта? — спросила она.
Последовало недолгое молчание. Потом сухой ответ:
— Жизнь убила мечту, которая у меня была.
Чарльз вновь появился в поле ее зрения.
— Это очень печально.
— Или очень жалостливо по отношению к себе, — сказал он, пристально, в упор глядя на нее.
— Эта мечта была связана с Розой?
Чарльз остановился как вкопанный.
— Вы разговаривали с Хосе?! — Обвинительной интонации в его голосе
не было.
— По-моему, со мной разговаривал сам ваш дом. Я даже спрашиваю себя, не
говорила ли со мной Роза. Ведь она здесь повсюду, верно? В запахе цветов, в
солнечном свете, в бое часов.
— И вы это чувствуете? — Его взор затуманился, когда он задавал ей
этот вопрос.
— Да.
— Хотите посмотреть, где она работала, где рисовала? — Чарльз
спросил это резко и отрывисто. Слова вылетали, будто выброшенные тугой
пружиной. Казалось, он сам сердится на себя, сделав ей это предложение.
— Да.
— Идемте со мной.
Он распахнул французское окно, и из пустыни в комнату ворвался воздух,
прогретый солнцем, свежий и бодрящий.
— Сюда. — Чарльз быстро зашагал вперед. — Где именно в
пустыне вы собираетесь жить?
Кэрол прибавила шаг, стараясь не отставать.
— Я как раз и приехала сюда, чтобы выяснить это. Остановилась в
Гасиенде-
Инн
и собиралась подыскивать жилье. Видите ли, я только что... в общем, мой
брак распался, и я...
— Начинаете новую жизнь, — просто сказал он, бросив на нее быстрый
и цепкий взгляд.
— Да. Вот только боюсь, начало не слишком удачное.
— Это как сказать.
Он даже не взглянул на нее, говоря это.
Хозяйственная постройка располагалась в нескольких сотнях ярдов справа от
дома, неподалеку от молодой рощицы. Роза писала свои картины здесь?
Да
какая мне, собственно, разница?
— подумала Кэрол.
— Вас серьезно интересует живопись? — спросил Чарльз.
— Очень.
— Тогда ею необходимо заниматься постоянно.
— А вы пишете постоянно?
— Нет.
Последовала долгая пауза. Затем он добавил:
— Похоже, у меня лучше получается убеждать других, чем работать самому.
Вы задаете трудные вопросы.
— Быть может, моя и ваша утраты в чем-то схожи?
Они продолжали идти молча, пока не подошли к двери. Прежде чем открыть ее,
Чарльз обернулся к Кэрол. Странное выражение появилось на его лице.
— Это мастерская Розы. До этого я не показывал ее ни одной женщине.
Огромная комната Чарльза, поражающая белизной, холодная и совершенно
непритязательная, являла собой резкий контраст с уютной, благоустроенной
мастерской Розы, где Кэрол побывала до обеда.
Он вошел в комнату, ступая мягкими кожаными мокасинами по выкрашенному белой
краской дощатому полу совершенно бесшумно. Строгая, аскетическая обстановка
наводила на мысли о мужском монастыре. Кэрол чувствовала себя немного не в
своей тарелке. Она следовала за ним, пытаясь хоть как-то упорядочить
обрушившиеся на нее впечатления и разобраться в своих чувствах. Такой труд
души, требующий сосредоточенности и напряжения всех внутренних сил, был куда
тяжелее труда физического. Обстановка этой комнаты производила гнетущее
впечатление. Более того, человек, попавший сюда, сразу же, без какой-либо
явной, видимой причины начинал испытывать беспокойство. Физически осязая
царящую здесь атмосферу гнетущей безысходности, Кэрол явственно ощущала
обволакивающие прикосновения паутины, сотканной из сомнений и страхов.
— Моя комната, — сказал Чарльз, выбросив вперед руку, словно
охватывая эту похожую на пещеру мастерскую, и вполоборота повернулся к
Кэрол.
— Да, — понимающе кивнула она.
Только его. Никому другому такое помещение и не могло бы принадлежать. Едва
очутившись в
своей комнате
, тот Чарльз Форд, который был так мил и любезен
с нею за обедом, сразу же перестал существовать. Его словно подменили. Она
моментально почувствовала это.
— Вы здесь работаете? — задала она ненужный вопрос.
— Нет. — И вновь в его голосе прозвучала горечь, почти
гнев. — Это как раз то место, где я не работаю. — Он говорил эти
слова будто в наказание себе. На них смотрел мольберт, поставленный в центре
мастерской. Казалось, что нетронутая чистота натянутого холста насмехается
над Чарльзом.
— Это всего лишь холст, — мягко произнесла она.
Он повернулся к ней, и сердце Кэрол сжалось при виде страдания, исказившего
его лицо. Чарльз попытался улыбнуться, но лучше бы он не делал этого.
— Доводилось ли вам видеть что-либо настолько жестокое в своей
безжалостности? — горько усмехнулся он, имея в виду холст.
— Он — ваш внутренний враг?
— Он — отражение меня самого, — возразил Чарльз с решимостью
человека, уже вынесшего себе приговор и готового в наказание испить свою
горькую чашу до дна.
— И как долго это длится?
— Год и два месяца.
— Ничего не писали?
— Ничего. Ни единой линии. Ни одного мазка. Никакого замысла. Даже не
брал кисти в руки.
Он обошел Кэрол, двигаясь резко и порывисто, как птица, мелькнувшая перед
ветровым стеклом несущегося наперерез ей автомобиля.
— Почему? — Она осеклась.
Сейчас не время спрашивать почему. Наверняка он и сам задает себе этот
вопрос — ежедневно, ежеминутно. Не останавливаясь, Чарльз посмотрел на нее
разочарованным и вместе с тем извиняющим взглядом.
— Психологический блок, — произнесла она вслух, словно,
сформулировав научное определение этого явления, она обезвредила
врага. — Блокировка служит определенной цели. Защищает нас от неудачи,
провала. — Она вспомнила книгу по психологии. Как там писал Виктор
Франкл? Чтобы избавиться от ощущения страха перед возможной неудачей, нужно
попросту испытать и пережить неудачу, которой ты боишься. Тогда барьер
снимается сам по себе.
Но об этом он наверняка знает и сам.
— Я запретил себе писать, — сказал Чарльз, словно читая ее
мысли. — Это лучше, чем мучиться, заставляя себя это делать через силу.
А потом, — он звонко щелкнул пальцами, и в тишине звук получился
неожиданно громким, — произносил магическое заклинание:
Абракадабра! Я
могу писать!
— Он помолчал. — Не получается.
— Извините, — сказала Кэрол. — Такого со мной никогда не
случалось. Мне, знаете ли, приходилось урывками выкраивать время, чтобы
работать. А картины едва ли не прятать от своих домашних, как алкоголик
бутылку под кроватью.
Он горько усмехнулся.
— Может быть, мне стоит попробовать вести семейную жизнь.
Она повернулась и посмотрела на него. Чарльз пристально разглядывал ее так,
словно она была диковинным существом, с которым жизнь столкнула его впервые.
— Вряд ли творческий импульс может возникнуть у человека, живущего
благополучной размеренной жизнью в окружении семьи.
Кэрол не поняла, чего было больше в этой фразе — иронии или осуждения.
Наверное, хозяин ранчо считал, что для творчества обязательным условием
является одиночество, аскетизм, жизнь вдали от цивилизации.
— Вы очень красивы, — внезапно сказал Чарльз. В его голосе
прозвучало не столько восхищение, сколько осуждение. Этот человек все время
ставил Кэрол в тупик своим неоднозначным поведением.
— О-о, — только и смогла ответить она. Да и что можно было сказать
на это? Она понимала, что своими словами он хотел смутить ее, вывести из
равновесия, и это ему удалось. На мгновение ее охватил страх, но страх
неожиданно приятный. Этот человек сейчас олицетворял собой стихийную
природную силу, как тогда в заснеженной пустыне, спасая ей жизнь. Здешняя
суровая местность была его естественной средой обитания.
У стены стояла кушетка, прикрытая одеялом, сотканным в стиле индейцев
навахо. Она воочию представила себе, как долгими часами Чарльз лежит,
прикрыв глаза от света рукой, то ли не ощущая в себе внутренней
необходимости вновь заним
...Закладка в соц.сетях
