Жанр: Любовные романы
Удержать мечту Книга 1
... каждый раз сохранялся
первоначальный бледно-желтый оттенок, потому что, на ее требовательный
взгляд, этот бледный и нежный цвет наиболее выгодно оттенял произведения
искусства и великолепное темное резное дерево, и в то же время создавал в
комнате ощущение солнечного и радостного дня, которое ей очень нравилось.
Сегодня утром весеннее настроение, всегда свойственное этой зале благодаря
пастельным тонам стен и яркому рисунку обивки диванов, еще более усиливалось
изобилием цветов, расставленных по всей комнате в фарфоровых вазах.
Нарциссы, тюльпаны и гиацинты яркими желтыми, красными, розовыми и лиловыми
пятнами были разбросаны по темной поверхности дерева, и неподвижный воздух
комнаты был напоен их нежным ароматом.
Эмма сделала еще несколько шагов и снова остановилась перед камином. Она
могла часами смотреть на висевший здесь пейзаж Тернера с его слегка
размытыми зеленовато-голубоватыми тонами. Он сразу же привлекал внимание
любого, кто бросал взгляд на уходящую ввысь стену над камином. Это был
буколический пейзаж, пасторальная сцена, которая у каждого вызывала свои
ассоциации — великолепный образец тернеровского поэтического видения мира.
Все дело в свете
, — решила она, наверное, уже в сотый раз, снова
завороженная светящимся небом на картине. Эмма считала, что ни один художник
никогда не сумел так передать свет в картине, как это умел делать Тернер.
Чистый прохладный свет на этой картине мастера в ее представлении всегда
связывался с северным небом, под которым она выросла и прожила большую часть
своей жизни и которое она всегда будет любить. Она считала, что больше нигде
в мире нет такого неба — такого легкого и светлого, что временами не
верится, что оно существует в реальной жизни.
Глаза ее задержались на часах, на подставке стоящих на камине. Скоро час
дня. Она должна быть в форме, потому что Эмили может появиться с минуты на
минуту. А когда имеешь дело с быстрой, как ртуть, стремительной Эмили, нужно
быть начеку.
Особенно старухам
, — добавила она, снова мысленно
посмеиваясь над собой.
Она бодрым шагом прошла в свою спальню, примыкающую к зале, и села у трюмо.
Немного припудрила нос, подкрасила губы розовой помадой и провела расческой
по волосам. Вот так-то лучше.
Вполне приемлемо, — добавила она про
себя, разглядывая свое отражение в зеркале. — Да нет, пожалуй, даже
лучше, чем приемлемо. Сегодня я выгляжу очень даже неплохо. Александр сказал
правду
.
Повернув голову, она посмотрела на фотографию Пола на уголке трюмо и
мысленно заговорила с ним. У нее уже очень давно появилась эта привычка —
для нее это был своеобразный ритуал.
Что бы ты подумал обо мне, если бы мог увидеть меня сейчас? Узнал бы ты
свою Прекрасную Эмму, как ты меня называл когда-то? Согласился бы, что я
состарилась достойно, как думаю я?
Взяв в руки фотографию, она посидела несколько минут, держа ее в руках,
глядя Полу в глаза. Сколько лет прошло, а она все еще помнит его — каждую
черточку, и с такой мучительной ясностью, как будто видела его только вчера.
Она сдула пылинку со стекла. Как ему шел фрак с белым галстуком! Это его
последняя фотография. Ее сделали 3 февраля 1939 года, в Нью-Йорке. Она
хорошо помнит эту дату. Это был день его рождения, ему исполнилось пятьдесят
девять, и она пригласила нескольких друзей выпить и посидеть у них дома, в
роскошной квартире на Пятой авеню. Потом они поехали в
Метрополитэн Опера
послушать Ризе Стивенса и Эцио Пинца в
Манон
. Потом Пол повез их всех к
Дельмонико, где их ждал праздничный ужин. Это был замечательный вечер,
только в начале омраченный разговорами Дэниела Нельсона о надвигающейся
войне и тем, что Пол тоже весьма мрачно оценивал положение дел в мире.
Потом, во время ужина, настроение у Пола улучшилось, он развеселился. Но это
был последний беззаботный вечер, который они провели вместе.
Она дотронулась кончиками пальцев до седых волос на его висках и задумчиво
улыбнулась. Близнецы, крестины которых состоятся завтра, — и
его первые правнуки, продолжение его рода. После того,
как он умер, забота о династии Макгилл перешла к ней, и она преданно и
неустанно заботилась о ней, точно так же, как заботилась о сохранении и
приумножении огромного состояния Макгилла, как и поклонялась ему.
Шестнадцать лет, — думала она. — Мы прожили вместе только
шестнадцать лет. Не очень-то много, если сравнивать со всей жизнью...
особенно такой долгой, как моя
.
Она и не заметила, как заговорила вслух:
Если бы только ты пожил подольше!
Если бы только мы могли прожить вместе наши немолодые годы, вместе
состариться! Как бы это было замечательно!
Неожиданно ее глаза
затуманились, и она почувствовала комок в горле.
Ах ты, глупая старая
женщина, — мысленно укорила она себя. — Плачешь сейчас о том, чего
давно уж нет и чего никакими слезами не вернуть
. Быстрым решительным
движением она вернула фотографию на ее обычное место.
— Бабушка... ты одна? — раздался от дверей неуверенный голос
Эмили.
От неожиданности Эмма вздрогнула и обернулась. Ее лицо осветилось улыбкой:
— Ах, это ты, Эмили, дорогая... Здравствуй! Я не слышала, как ты прошла
через залу. Конечно же, я одна.
Эмили подбежала к ней, звонко чмокнула в щеку и взглянула на нее с
любопытством.
— Я могу поклясться, что слышала, как ты с кем-то разговаривала,
бабушка, — сказала она с лукавой полуулыбкой.
— Да, я разговаривала с ним, — она кивнула на фотографию и сухо
добавила: — Но если ты думаешь, что я выживаю из ума, то ошибаешься. С этой
фотографией я разговариваю вот уже тридцать лет.
— Что ты, бабушка, уж о тебе я никогда такого не подумала бы, —
совершенно искренне поспешила успокоить ее Эмили. — О маме — может
быть, но о тебе — ни за что.
— Где твоя мать, Эмили? Ты знаешь что-нибудь о ней?
— На Гаити. Греется на солнышке. По крайней мере, я думаю, что она
поехала туда.
— Гаити. — Эмма выпрямилась на стуле. Было видно, что она
удивлена, потом она сухо и коротко рассмеялась. — Это не там ли, где
много колдунов? Я надеюсь, она не заказала им восковую куколку по имени Эмма
Харт, в которую она может втыкать иголки и на голову которой призывать
всяческие несчастья.
Эмили тоже рассмеялась, потом покачала головой.
— Правда, бабушка, ты — просто прелесть. Мамочке это даже и в голову не
придет. Сомневаюсь, чтобы она вообще слышала о колдовстве. И кроме того,
уверена, что она слишком занята другим. Своим французом.
— Да? Она что, выкинула еще один фортель? На этот раз с французом? Да,
должна тебе сказать, из кавалеров твоей матери можно было набрать целую
Организацию Объединенных Наций.
— Да, бабушка, пожалуй, она действительно в последнее время
предпочитает иностранцев. — Зеленые глаза Эмили смеялись, она стояла,
покачиваясь с каблука на носок, с восторгом глядя на бабушку и получая
истинное удовольствие от этой словесной дуэли. Никто не мог сравниться с
бабушкой, когда нужно метко и язвительно назвать вещи своими именами.
— Зная твою мать, — сказала Эмма, — я уверена, что он —
человек с весьма сомнительной репутацией, не говоря уж о том, что наверняка
имеет какой-нибудь сомнительный титул. Как же его зовут?
— Марк Дебоне. Ты, возможно, читала о нем. О нем часто пишут в колонках
светских сплетен. Ты очень точно угадала относительно его репутации. А вот
титула — ни сомнительного, ни какого-нибудь другого — у него нет.
— Рада это слышать. Я до смерти устала от всех этих графов, князей да
баронов с совершенно непроизносимыми именами, грандиозными замыслами и
пустыми кошельками, которых твоя мать каждый раз откуда-то выкапывает и
неизменно выходит за них замуж. Однако Дебоне, по-видимому, любит красиво
пожить и не спешит жениться, я права?
— Я бы отнесла его к категории МБШ, бабушка.
— Господи, это еще что такое? — спросила Эмма, поднимая брови и
всем своим видом выражая недоумение.
— Международная белая шваль.
Эмма громко рассмеялась.
— Это что-то новенькое, я такого еще не слышала. Попробую разобраться,
что бы это могло означать, если ты мне немножко объяснишь, Эмили.
— Это термин, обозначающий мужчин с очень неопределенным положением,
даже с сомнительным прошлым, но с определенными претензиями на положение,
которые они могут надеяться реализовать только в другой стране. Я хочу
сказать, в любой другой стране, кроме их собственной. Понимаешь, там, где не
поймут, что они — не те, за кого себя выдают. Это может быть англичанин в
Париже, русский в Нью-Йорке или, как в этом случае, французишка-лягушатник в
Лондоне. — Эмили сделала недовольную гримасу. — Марк Дебоне
отирался в модных гостиных Мейфэра уже много лет, и меня удивляет, что мама
обратила на него внимание. Его же насквозь видно, сразу понятно, что он за
птица. Наверное, ему как-то удалось ее охмурить. Что касается меня, бабушка,
то я считаю, что он просто жулик.
Эмма нахмурилась.
— Значит, ты с ним встречалась?
— Да, еще до того, как мама с ним познакомилась... — она оборвала
фразу, не закончив, решив не упоминать, что Дебоне сначала пытался ухаживать
за ней. От этого бабушка может просто взорваться. — Он ужасно
противный, — закончила она.
Эмма вздохнула, подумав о том, во сколько это увлечение обойдется ее дочери.
Она была уверена, что недешево. За таких мужчин всегда приходится дорого
расплачиваться: иногда и в эмоциональном плане, но обязательно — в прямом
смысле слова. Она с сожалением подумала о том миллионе фунтов стерлингов,
который она выдала Элизабет в прошлом году. Причем наличными. Наверное,
большая часть этих денег уже промотана. Но в общем-то, ее не очень занимает,
что делает с деньгами эта глупая женщина. Ее интересует только одно —
откупиться от Элизабет и тем самым защитить Александра, Эмили и
пятнадцатилетних близнецов-внучек. Эмма сказала резко:
— Твоя мать просто невозможна. Господи, и чем она только думает? —
Не пытайся ответить, Эмили, это риторический вопрос. Между прочим,
удовлетвори мое любопытство: скажи, пожалуйста, что стало с ее нынешним
мужем? Этим красавцем-итальянцем?
Эмили посмотрела на нее, не веря своим ушам.
— Бабушка! — воскликнула она. — Какой поворот! Ты всегда
говорила, что считаешь его альфонсом. Я была уверена, что ты его терпеть не
можешь.
— Я изменила свое мнение, — несколько высокопарно ответила
Эмма. — Оказалось, что он вовсе не охотился за ее деньгами и он
порядочно вел себя по отношению к близнецам. — Она встала со
стула. — Пойдем в гостиную и выпьем чего-нибудь перед обедом. —
Она по-дружески взяла Эмили под руку. — Так где же теперь этот Джанни?
Как там его? — повторила она свой вопрос.
— Да здесь где-то. Он, конечно, съехал с маминой квартиры, но по-
прежнему в Лондоне. Устроился на работу в какую-то итальянскую фирму,
занимающуюся импортом, кажется, антиквариата. Он часто звонит мне,
спрашивает про Аманду и Франческу. Я думаю, он к ним довольно сильно
привязан.
— Понятно. — Эмма отпустила руку Эмили и села на один из
диванов. — Я бы, пожалуй, выпила джина с тоником, а не шерри, как
обычно.
— Хорошо, бабушка. Я, пожалуй, тоже выпью джина с тоником.
Эмили, глядя на которую можно было подумать, что она всегда куда-то спешит,
устремилась к столику георгианской эпохи у противоположной стены. Там на
серебряном подносе стояли бутылки и хрустальные стаканы. Эмма проводила ее
взглядом. В красном шерстяном костюме и сиреневой блузке с оборками Эмили
была похожа на пеструю птичку колибри — маленькую, быструю, в нарядном
разноцветном оперении, полную жизни.
Она славная девочка, — подумала
Эмма. — Слава Богу, она не похожа на свою мать
.
Ловкими движениями наливая джин с тоником, Эмили спросила, полуобернувшись:
— Кстати, раз уж речь зашла о моих маленьких сестренках, бабушка. Ты
думаешь разрешить им остаться в колледже в Хэрроугейт?
— Пока — да. Но в сентябре я твердо намерена отправить их завершать
образование в пансион в Швейцарии. Пока же им, судя по всему, очень нравится
в колледже. Конечно, я понимаю, в основном — потому что я близко. Наверное,
я балую их, разрешая им так часто приезжать домой. — Эмма замолчала,
вспоминая, сколько было проблем, суеты и огорчений год назад, когда две ее
младшие внучки слезно молили ее разрешить им перебраться к ней жить. Эмма в
конце концов уступила на их постоянные просьбы и уговоры, хотя и поставила
одно условие: они должны согласиться отправиться в находящийся неподалеку
пансион, выбранный Эммой. Девочки были в восторге, их мать была рада сбыть
их с рук, а Эмма была довольна, что удалось предотвратить обострение
семейного конфликта.
Откидываясь на диванные подушки, Эмма еле слышно вздохнула:
— Балую я их или нет, но, думаю, этим двум малышкам не помешает немного
материнской ласки и немножко семейной жизни. С твоей матерью они не слишком-
то много видели и того, и другого.
— Это правда, — согласилась Эмили, направляясь с двумя стаканами к
дивану перед камином. — Мне и самой их немного жаль. Я думаю, нам с
Александром больше повезло с мамой — я хотела сказать, на нас пришлись ее
лучшие годы: когда мы были маленькими, она была другой... А девочкам
пришлось несладко... все эти мамины мужья... Мне кажется, с тех пор, как
мама рассталась с их отцом, она без остановки катится по наклонной. И к
сожалению, ничего с этим не поделаешь... — Эмили говорила немного с
придыханием, и ее звонкий голосок замер на печальной ноте. Она беспомощно
пожала плечами, и вся ее поза выражала бессилие и огорчение. — Ни ты,
ни я практически ничего не можем сделать, хотя она твоя дочь, а моя мать.
Вряд ли она когда-нибудь изменится, бабушка.
Эмили теперь смотрела на бабушку нахмурившись, и ее светлые брови сошлись на
переносице.
— Мамина беда в том, что она страшно неуверенна в себе. Она недовольна
тем, как выглядит, какая у нее фигура, что она представляет собой как
личность... — да практически всем. — В ее голосе звучала боль.
— Ты действительно так думаешь? — Эмма была удивлена услышанным.
Выражение ее лица изменилось, в суровых зеленых глазах промелькнула искорка
злорадства, когда она сказала с чрезвычайной холодностью:
— Абсолютно не могу себе представить почему. — И она подняла свой
стакан. — Твое здоровье! За тебя!
— За твое здоровье, бабушка, милая!
Эмма устроилась в уголке огромного дивана и, щурясь немного от яркого
солнца, задумалась о своей внучке — хорошенькой двадцатидвухлетней Эмили.
Эта девушка занимала особое место в ее сердце. Помимо того, что она была
открытой по характеру и с ней всегда было легко, она вызывала симпатию, от
нее словно исходил свет, она всегда была в хорошем настроении, всегда
излучала оптимизм. Кроме того, она была очень деятельна — работала и жила
азартно и увлеченно. И хотя розовые щечки, нежная кожа и белокурые волосы
наводили на мысль о хрупкости и напоминали пастушку на дрезденском фарфоре,
это впечатление тем не менее было обманчиво. Под этой внешней хрупкостью
скрывалась незаурядная энергия поезда, мчащегося на полной скорости. Эмма
знала, что некоторые в семье, особенно ее сыновья, считают Эмили
легкомысленной болтушкой. Это в душе забавляло Эмму, потому что она отлично
понимала, что Эмили умышленно создает у людей это ложное представление о
себе. Оно никоим образом не отражало серьезности и целеустремленности,
составлявших основу ее характера. Эмма уже давно пришла к выводу, что на
самом деле ее сыновья недолюбливают свою племянницу, потому что она
резковата в суждениях, неуступчива и говорит то, что думает — а это их не
устраивает. Эмма не раз была свидетельницей столкновений, когда Киту и
Робину здорово доставалось от бесстрашной и прямодушной Эмили.
Эмма посмотрела в ясные зеленые глаза Эмили — такие же, как и у нее самой
когда-то, и увидела в них огонек надежды, а потом обратила внимание на
уверенную улыбку, играющую на губах внучки. Совершенно очевидно, Эмили
убедила себя, что ей удастся добиться того, чтобы все было так, как она
хочет. О Господи! Глубоко вздохнув, Эмма сказала с легким смешком:
— Для человека, у которого есть серьезная проблема, ты не выглядишь
достаточно встревоженной, дорогая моя. Сегодня утром ты буквально сияешь.
Эмили кивнула, соглашаясь:
— Я не думаю, что моя проблема настолько серьезна, бабушка. Я хочу
сказать, сегодня она такой мне уже не кажется.
— Я рада это слышать. Когда мы разговаривали во вторник утром, мне
показалось, что ты несешь на своих плечах бремя всех мировых проблем.
— Правда? — рассмеялась Эмили. — Наверное, я вижу все в
гораздо более оптимистическом свете, когда ты рядом. Возможно, потому, что я
знаю, как ты всегда умеешь решить любую проблему, и я знаю, что ты... —
Она не закончила фразу, потому что Эмма подняла руку, жестом показывая,
чтобы Эмили помолчала.
— Я уже давно догадывалась, что ты хочешь вернуться в Париж и работать
там в нашем универмаге. Ты ведь об этом хотела поговорить? Это и есть твоя
проблема?
— Да, бабушка, — ответила Эмили, глядя на нее сияющими глазами, в
которых горело нетерпение.
Эмма поставила свой стакан на сервировочный столик и наклонилась к Эмили,
мгновенно посерьезнев. Тщательно подбирая слова, она сказала:
— Боюсь, я не смогу разрешить тебе поехать в Париж. Мне очень жаль
разочаровывать тебя, Эмили, но ты должна остаться здесь.
Счастливая улыбка сбежала с лица Эмили, глаза потухли.
— Но почему, бабушка? — спросила она убитым голосом. — Я
думала, ты была довольна тем, как я вела дела в Париже прошлым летом и
осенью.
— Да, очень довольна — даже гордилась тобой. Мое решение никак не
связано с тем, как ты себя там проявила. Нет, я не совсем точно выразилась.
То, как ты показала себя там, — это одна из причин, побудивших меня
подумать о новых планах применения твоих сил. — Говоря все это, Эмма ни
на минуту не отводила взгляда от своей внучки. — Планах, связанных с
твоим будущим. А твое будущее, я уверена в этом, должно быть связано с
Харт
Энтерпрайзиз
.
—
Харт Энтерпрайзиз
! — воскликнула Эмили, не веря своим ушам.
Она застыла на диване, ошеломленно глядя на бабушку.
— Разве я там нужна? В этой компании уже работают Александр, Сара и
Джонатан, и я там буду пятым колесом в телеге! Я буду только мешаться у всех
под ногами. И потом, я всегда работала на тебя в универмагах! Мне нравится
розничная торговля, и ты это знаешь, бабушка. И я не хочу, у меня ни
малейшего желания оказаться в
Харт Энтерпрайзиз
! — протестовала Эмили
с необыкновенным жаром, она даже раскраснелась. Не останавливаясь ни на
минуту, даже чтобы перевести дыхание, она продолжала: — Я говорю совершенно
серьезно. Ты же сама всегда говоришь, что очень важно получать удовольствие
от работы. А работая в
Харт Энтерпрайзиз
, я уж точно не буду получать
никакого удовольствия. Ну, пожалуйста, разреши мне поехать в Париж! Я очень
люблю наш парижский универмаг, и очень хочу и дальше помогать тебе, чтобы он
по-настоящему встал на ноги. Пожалуйста, измени свое решение. Ну,
пожалуйста, очень прошу тебя, бабуленька, хорошая моя. Если ты не
передумаешь, мне будет очень плохо, — причитала она. Ее руки, лежащие
на коленях, были судорожно сжаты в кулаки, а лицо и сбивчивая речь выражали
такое безутешное горе.
Эмма раздраженно кашлянула и неодобрительно покачала головой.
— Ну, Эмили, не надо все так трагически воспринимать! —
воскликнула она чуть более резко, чем обычно. — И, ради Бога, перестань
меня уговаривать и улещивать. Я прекрасно знаю, как ты умеешь добиваться
своего. Иногда я соглашаюсь, а иногда, как сейчас, я просто не желаю ничего
слушать. Кстати сказать, наш парижский универмаг уже вполне стоит на ногах,
и в немалой степени — благодаря тебе. Там ты уже больше не нужна. Сказать по
правде, ты мне нужна здесь.
Эти слова, хотя и сказанные довольно мягким тоном, заставили Эмили быстро
выпрямиться и нахмуриться. Она была совсем сбита с толку.
— Я нужна тебе? Зачем, бабушка? Что ты хочешь этим сказать? — в
широко раскрытых глазах Эмили появилось беспокойство. Она было подумала,
что, возможно, у бабушки серьезные проблемы в
Харт Энтерпрайзиз
. Да нет,
вряд ли. Может быть, что-то со здоровьем? Тоже как будто не похоже. Но явно
здесь что-то не так.
— Что-нибудь случилось, бабушка? — спросила она, чувствуя, что
больше не может справляться с растущей тревогой. О Париже она уже и думать
забыла.
Почувствовав ее тревогу, Эмма сказала, ласково улыбаясь:
— Ничего плохого не случилось, милая моя. И прежде чем я расскажу тебе,
почему ты нужна мне здесь, я хотела бы объяснить, что я имела в виду, говоря
о твоем будущем. Разумеется, я понимаю, что тебе нравится работа в
универмаге, но в универмагах
Харт
у тебя нет настоящей перспективы. Сейчас
реальная власть там — у Полы и твоего дяди Дэвида, а со временем Пола
унаследует мой пакет акций. Пола очень высокого мнения о твоих способностях,
и она будет рада, если ты будешь работать вместе с ней. Но, Эмили, ведь это
означает, что ты навсегда останешься только служащей, получающей жалованье,
не будешь иметь никакой доли в компании. Я хочу...
— Знаю, — перебила Эмили. — Но...
— Не перебивай меня, — оборвала ее Эмма. — Я тебе уже
говорила в прошлом году, весной, что я тебе оставлю по завещанию шестнадцать
процентов акций
Харт Энтерпрайзиз
, а это очень большой капитал, поскольку
корпорация очень богатая. И надежная. На мой взгляд, не менее надежная, чем
Английский банк. Поэтому твое состояние, твоя уверенность в завтрашнем дне
будут связаны с твоим пакетом акций
Харт Энтерпрайзиз
. И я уже очень давно
подумываю о том, что ты должна участвовать в управлении компанией. В конце
концов, в один прекрасный день она отчасти станет твоей собственностью.
Эмма не могла не заметить, что на лице Эмили появилось выражение тревоги.
Она наклонилась над столом и ласково сжала ее руку.
— Не беспокойся. Я не хочу сказать, что я не доверяю твоему брату. Ты
прекрасно знаешь, что я ему полностью доверяю. Александр будет руководить
компанией
Харт Энтерпрайзиз
и преданно стоять на страже ее интересов,
отдавая этому все свои силы и знания. В этом я не сомневаюсь. И все же я
хочу, чтобы и ты начала активно работать в компании, вместе с Сэнди и вашими
двоюродными братом и сестрой. Я убеждена, что твои многочисленные
способности и твоя неуемная энергия должны послужить той компании, в которой
ты будешь одним из главных акционеров и которая будет тебе приносить твой
основной доход.
Эмили не сразу ответила, обдумывая слова бабушки. После продолжительного
молчания она сказала в раздумье:
— Мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, и я уверена, что ты
заботишься о моих интересах, но беда в том, что ничто в этой компании меня
не привлекает. Кроме того, всем, что касается готовой одежды, всегда
занималась Сара, и делала это с удовольствием, и если ты навяжешь ей меня,
то ей это не понравится. Что касается Джонатана, то если ты пристроишь меня
к нему под крылышко, то наверняка он с присущим ему высокомерием поставит
меня на место. Он незыблемо верит, что отдел недвижимости — это его вотчина,
и остальным там делать нечего. И если он заподозрит, что я покушаюсь на его
владения, он просто взбунтуется. Чем же еще я могу заняться в
Харт
Энтерпрайзиз
? Единственное, в чем я разбираюсь, — это розничная
торговля. — Голос ее прервался, она была готова расплакаться, поэтому
быстро отвернулась и посмотрела в окно. Лицо ее продолжало оставаться
хмурым.
Перспектива ухода из системы универмагов
Харт
, от
...Закладка в соц.сетях
