Жанр: Любовные романы
День греха
...ог раскопать, в чем дело.
Вот уже несколько недель эта проблема, словно зубная боль, не давала ему
покоя. Реми стала необычайно замкнутой. Именно так — замкнутой. Она и
раньше, бывало, уходила в себя, и ничто не могло ее вывести из этого
состояния — ни щедрые подарки, ни развлечения, ни секс. Но подобные приступы
обычно продолжались недолго. За исключением этого недостатка, во всем
остальном она была идеальной — насколько может быть идеальной женщина.
Но на этот раз период уныния затянулся дольше, чем обычно, и был намного
глубже. Ее глаза стали непроницаемы. Когда она смеялась, что теперь бывало
довольно редко, смех казался вымученным. Теперь Реми слушала его рассеянно,
а когда отвечала, казалось, думала о чем-то другом.
Даже в постели он не мог до нее достучаться, как бы ни действовал — нежно
или грубо. Она ему никогда не отказывала, но ее поведение в лучшем случае
можно было назвать пассивным.
Налицо имелись все признаки того, что у женщины появился любовник на
стороне, но теоретически это было абсолютно невозможно. Даже если бы она
встретила другого мужчину, что опять-таки представлялось совершенно
невероятным, она не смогла бы бегать на свидания без ведома Пинки. Он знал,
как она проводит каждую минуту в его отсутствие.
Эррол тоже вряд ли мог переметнуться. Этот парень слишком боится Пинки. Но,
даже если предположить, что Реми подкупила телохранителя или перетянула его
на свою сторону, все равно кто-нибудь из обширного круга осведомителей
непременно донес бы Пинки. Он уже расспросил домашнюю прислугу обо всех
телефонных звонках. Реми перезванивалась только с Фларрой. И все. Никто не
наносил ей визиты. Она не получала писем.
Значит, интрижка исключается.
Тогда что, черт побери, происходит? У нее есть все, чего только может желать
женщина. Хотя, сказал себе Пинки, у нее на этот счет может иметься
собственное мнение.
После их женитьбы он велел Реми выбросить из головы все мысли о дальнейшей
учебе. Реми надулась. А через какое-то время поступила на заочные курсы и
стала читать все книги подряд. Он потакал ее жажде знаний, пока ему это не
надоело, и тогда поставил твердое условие: она будет читать свои чертовы
книги только в те часы, когда его не бывает дома.
Через несколько лет она вдруг загорелась идеей устроиться на работу, хотя бы
на почасовую. Этот каприз был подавлен в зародыше.
Так, может, нынешнее настроение — просто новая женская дурь и ее надо
перетерпеть? А вдруг здесь что-нибудь серьезное? Пинки решительно достал
карточку с телефонным номером и поднял трубку.
— Доктора Карут, пожалуйста.
Он назвал себя, и его соединили с гинекологом Реми.
— Здравствуйте, мистер Дюваль.
Эта гадина поздоровалась так сурово, словно он был ее злейшим врагом. От
врачей, с которыми он играл в гольф, Пинки знал, что она — жуткая стерва,
бич всей больницы. Доктор Карут была одной из тех женщин, которые словно
нарочно ведут себя заносчиво, особенно с мужчинами.
Пинки ее терпеть не мог и знал, что она отвечает ему взаимностью. Но он
выбрал именно доктора Карут в качестве гинеколога для Реми, ибо не мог даже
помыслить о том, что посторонний мужчина будет осматривать его жену.
— Вы звоните по просьбе миссис Дюваль? — неприязненно
поинтересовалась врач. — Надеюсь, ничего страшного?
— Именно это мне и хотелось бы узнать. С моей женой все в порядке?
— Я не имею права обсуждать с вами состояние моей пациентки, мистер
Дюваль. Существует профессиональная этика. Вам, как адвокату, это должно
быть прекрасно известно.
— Мы говорим не о пациентке. Мы говорим о моей жене.
— Ну и что? Она заболела?
— Нет. Не совсем так.
— Если миссис Дюваль нужно со мной встретиться, пусть она позвонит и
договорится о визите. Я ее осмотрю. В дальнейшей нашей беседе не вижу
надобности. Всего хорошего.
Она повесила трубку.
— Чертова лесбиянка!
Ее резкость взбесила Пинки, но он тут же успокоился — ведь он узнал все, что
хотел. Доктор Карут всегда ему хамила. Она всем хамила. Так что сегодняшний
разговор не являлся исключением из правила. Однако, если бы у Реми было что-
то серьезное, звонок Пинки встревожил бы врачиху. Она бы перестала дурить и
подробно расспросила его о симптомах.
Врачу Пинки позвонил так, на всякий случай. Загадочное поведение Реми не
было связано с болезнью. Оно имело психический, эмоциональный характер. Что-
то тяжелым грузом лежало у нее на душе, а от Пинки она старалась это скрыть.
Что бы это ни было, он докопается до сути. Сначала выудит из нее все ее
тайны, а потом разберется с ними.
Хотя, по большому счету, все эти мелкие взбрыки жены большого значения не
имели. Они — словно укус комара. Позудит, почешется кожа несколько дней, а
потом все исчезнет, не оставив никакого следа.
Реми в его руках — словно кусок мягкой глины, он может лепить из нее все что
угодно. Достаточно будет нескольких слов, чтобы изгнать из нее недовольство
любого рода. У Пинки имеется огнетушитель, способный затушить бунтарский
огонь в ее сердце.
Ибо он знал, чего она боится больше всего.
Глава 12
Пинки читал материалы очередного дела, когда Реми вышла из ванной и легла
рядом с ним на кровать. Он снял очки для чтения и положил их на ночной
столик.
— Реми, я хочу знать, что с тобой происходит.
— О чем ты?
Он никогда ее не бил, но сейчас едва удержался, чтобы не ударить по этому
дышащему притворным неведением лицу. Он просто крепко сжал ее руку, и все же
не так крепко, как хотел.
— Я устал от этой игры. Устал уже много недель назад. Сегодня мы с этим
покончим.
— Игры?
— Твоей игры в тайны.
— У меня нет никаких тайн.
— Не... — Никакого крика, одернул он себя и начал снова:
— Не лги мне.
— Я не лгу.
Он посмотрел на нее долгим, испытующим взглядом.
— Ты снова хочешь убежать?
— Нет!
— Предупреждаю: даже не пытайся. Я простил один раз. Больше этого не
повторится.
Она опустила глаза, но он сжал пальцами ее подбородок и поднял кверху.
Провел большим пальцем по ее губам.
— Я захотел тебя с первой минуты, как только увидел. Я мог взять тебя
прямо тогда. Но я был терпелив. Я не сделал того, на что имел полное право.
Так? Отвечай.
— Не сделал.
— Я мог взять тебя прямо тогда, но не взял. Даже когда ты стала
достаточно взрослой, я сначала женился на тебе, хотя не должен был. Ты когда-
нибудь задумывалась, что было бы с тобой, стащи ты у кого-то другого в тот
день, а, Реми? Кем бы ты стала, если б я не оказался таким снисходительным и
понимающим?
— Я не знаю.
— Знаешь, — прошептал Пинки, погладив ее по щеке. — Ты стала
бы шлюхой, как твоя мать. Слезы заструились по ее лицу.
— Нет. Не стала бы.
— Еще как стала бы. Когда я впервые увидел тебя, ты была уже на пути к
этому. — Он обшарил ее плотоядным взглядом, зная, что она терпеть не
может, когда он так на нее смотрит. — О да, Реми. Уже тогда ты была
соблазнительна до умопомрачения. Уверен, клиенты твоей матери при виде тебя
слюни роняли.
Его пальцы крепче впились в ее запястье. Он приблизил к ней свое лицо, но
голос по-прежнему звучал мягко:
— И, может быть, тебе такая жизнь нравилась бы. Может, тебе и не
хотелось, чтобы я спасал тебя от тех жеребцов. Может, ты предпочла бы скорее
отвечать на их приставания и слушать их похотливое дыхание, чем выходить за
меня замуж.
— Перестань! — Реми выдернула руку и вскочила с кровати. —
Если я правильно понимаю, ты угрожаешь, Пинки, что донесешь на меня за мое
давнее преступление? Я — не один из твоих клиентов. Я — не твоя служанка.
Так что не разговаривай со мной в таком тоне. Я заслужила кое-что получше,
чем замаскированные угрозы. Я твоя жена.
— Вот я и хочу, чтобы моя жена объяснила мне, почему она слоняется по
дому, будто привидение! — заорал он.
— Ну, хорошо! Фларра! Меня безумно беспокоит Фларра!
Фларра? И все? Она сама на себя не похожа из-за такой ерунды, как Фларра?
Сначала ее расстроил Бардо, теперь вот сестра. Пинки готов был предположить
худшее, боялся, что она снова собирается сбежать. А она заявляет, что ее
апатия объясняется так банально? Или Реми снова лжет?
— А что случилось с Фларрой? — резко спросил он.
Рассерженная, Реми накинула халат и небрежно завязала пояс. Грудь ее
вздымалась, отчего золотой крестик поблескивал в свете лампы. Пинки был
доволен, что разозлил ее. Напоминание о прошлой жизни лишний раз поможет
Реми осознать, как ей повезло и кому она должна быть за это благодарна.
— Она снова убежала, — сказала Реми. — Сегодня я, как обычно,
ее навестила, а мне прочитали целую лекцию. — Она рассказала о выходке
Фларры и о последнем предупреждении сестры Беатрисы. — Я сделала ей
внушение, но, боюсь, это совершенно бесполезно.
— Ее следует хорошенько отшлепать.
— Она для этого уже слишком взрослая.
— Ты слишком мягка с ней, Реми. Надо мне самому ею заняться. Топну
ногой, накажу. Это на нее подействует.
Гнев Реми утих, теперь она казалась просто очень расстроенной.
— В том-то и дело.
— В чем?
— Да так, ничего.
— Говори.
Она нервно передернула плечами.
— Фларра пристает ко мне кое с чем вот уже несколько месяцев. Меня эта
просьба сильно расстраивает, но мне, по глупости, казалось, что ты не
заметишь моих переживаний. — Реми виновато улыбнулась. — Я хочу,
чтобы моя сестра была счастлива, но ты — мой муж и твои желания для меня
превыше всего. Я мечусь между ней и тобой. И сегодня наконец я пообещала ей,
что поговорю с тобой. — Она облизнула сухие губы. — По правде
говоря, Пинки, мне кажется, в этом есть резон. Просьба Фларры вполне
разумна.
Он развел руки в приглашающем жесте — мол, продолжай, я тебя внимательно
слушаю.
— Фларра хочет переехать к нам и выпускной класс окончить в обычной
школе. Девочка мечтает жить более насыщенной жизнью. Встречаться с новыми
людьми. Делать то, что обычно делают девочки ее возраста. Вполне понятное
желание, правда?
Пинки долго пытливо всматривался в нее, потом похлопал рукой по кровати
рядом с собой.
— Иди сюда, Реми.
— Так как же насчет Фларры?
— Я подумаю. А теперь ид и ко мне.
Он откинул одеяло, показывая, что он уже в полной боевой готовности. Ее гнев
возбудил Пинки, а ее бесхитростное, обезоруживающее признание распалило его
еще больше.
Как только она оказалась рядом, он постарался, чтобы у нее не осталось и
тени сомнения в том, что она целиком и полностью принадлежит ему. Он владел
ее телом, разумом, чувствами и мог делать с ними все, что заблагорассудится.
Потом он сказал, что Фларра останется в школе при монастыре Святого Сердца
до самого окончания.
На мгновение она онемела. Затем сказала:
— Тебе виднее, Пинки. Он погладил ее по волосам.
— Твоя сестра слишком молода и сама не знает, чего хочет. Мы с тобой,
вернее, я — потому что ты слишком мягка и податлива — должны уберечь ее от
необдуманных поступков и ошибок. Я лучше знаю, что требуется для ее блага.
Точно так же, как знаю, что требуется для твоего.
— Еще она просила разрешить ей прийти к нам на праздник Марди-Гра.
— У нее губа не дура, — хихикнул Пинки. — На этот прием
приглашаются только большие люди.
— Именно поэтому она и жаждет прийти.
— Поживем — увидим.
— Учти, она теперь долго будет на тебя дуться.
— Ничего, переживет, — беспечно отмахнулся Пинки.
Засыпая, он улыбался. Слава Богу, с этим наконец покончено.
Берк выбрал университетскую библиотеку, потому что она закрывалась позже
публичной и еще потому, что там было больше материалов.
Он долго прокручивал микрофильмы с
Таймс пикейн
. Несколько лет назад
газета печатала специальный репортаж о самом знаменитом городском адвокате.
Патрик Дюваль вырос в квартале среднего класса, но его родители
поднапряглись и отдали его в дорогую школу, где он одинаково блестяще
преуспел и в науках, и в спорте. Дюваль получил стипендию от школы на
поступление в университет, окончил с отличием юридический факультет, прошел
стажировку в солидной фирме, а через девять лет набрался достаточно опыта,
чтобы основать собственную адвокатскую контору.
Берк не знал, сколько в этой статье правды, а сколько вранья, но он резонно
рассудил, что многие факты легко проверить. Ясно было, что главная идея
репортажа такова: изобразить сверхудачливого, трудолюбивого парня,
благополучно сумевшего выбраться из болота среднего класса.
Журналист пытался представить Дюваля эдаким филантропом, ни словом, впрочем,
не упоминая о ночных клубах и стрип-барах, которыми владел адвокат. Взахлеб
расписывая его выдающиеся заслуги, автор статьи приводил похвалы в адрес
Дюваля от различных общественных организаций и ассоциаций. А Берк, читая
репортаж, вспоминал о заказных убийствах, организованных Дювалем, в том
числе о последнем — Рэймонда Хана. Адвокат Пинки Дюваль купался в роскоши и
поплевывал в потолок, а законопослушная публика восторженно ему аплодировала
В том-то и штука, сообразил Берк: Дюваль ловит кайф от собственной ловкости
и неуязвимости.
Торговля наркотиками не приносила ему таких уж колоссальных денег, это для
Дюваля было что-то вроде спорта. Он занимался этим, потому что ему все
сходило с рук. Он играл — и выигрывал. Его нелегальная деятельность
позволяла демонстрировать собственное всесилие, хотя бы и перед самим собой.
Пинки Дюваль часто появлялся на первых полосах газет, его имя постоянно
упоминалось в колонках светской хроники. Но имя его жены и ее фотографии
практически отсутствовали. Если она и получалась на фото крупным планом, то
всегда находилась в тени своего мужа. В буквальном смысле слова.
Она не любит нацеленных на нее объективов? Или же просто невозможно затмить
жадного до славы Пинки Дюваля, какими бы достоинствами вы ни обладали?
А еще Берку показалось странным, что он не смог раздобыть информации о
миссис Дюваль. О ней ни разу не писали газеты, даже не цитировали какое-
нибудь ее высказывание. То ли у нее не имелось собственного мнения ни о чем
на свете, то ли ее слова были скучны и не заслуживали внимания, или же ее
мнения никто никогда не спрашивал, ибо ее красноречивый муж всегда находился
тут же, рядом, с готовой цитатой, которую хоть сейчас вставляй в номер.
Мистер и миссис Дюваль фигурировали в списках пожертвователей нескольких
благотворительных акций, но миссис Дюваль не состояла ни в одном дамском или
светском клубе, не заседала ни в одном правлении или комитете, не
председательствовала в благотворительных фондах.
Реми Ламбет Дюваль была полным антиподом своего мужа. Ее словно не
существовало.
Бейзил просидел в библиотеке до самого закрытия. За ним, в прямом смысле
слова, заперли дверь. Он вдруг ощутил сильный голод: сегодня он съел лишь
один шоколадный батончик да еще выпил банановый коктейль, хотя лучше бы не
пил. Не желая разводить тараканов, он решил в доме съестного не держать.
Терять время в ресторане не хотелось, он зашел в магазин и купил два хот-
дога и банку колы.
От магазина Берк отъехал, не имея какой-либо конкретной цели.
Но руки сами вели машину. Дом, к которому приехал Берк, полностью был
погружен в темноту, горели только огоньки охранной сигнализации да одно окно
на втором этаже.
Сосиски оказались резиновыми, булки — черствыми, но Берк машинально жевал,
не ощущая никакого вкуса. Он думал о том, что сейчас делают мистер и миссис
Дюваль по ту сторону зашторенного окна.
Разговаривают? Из того, что Берк увидел и прочитал, можно было заключить,
что она — отнюдь не болтушка. А может, она оживляется только наедине с
мужем? И ее мнение о различных вещах предназначено только для его ушей? Вот
она вечерами и развлекает его живыми остроумными беседами.
Ага, точно, язвительно хмыкнул Берк, скомкал бумажный пакет с остатками
сосисок и бросил его на пол. Она развлекает старину Пинки, да только не его
мозги, а кое-что пониже.
Во рту остался отвратительный привкус, Берк несколько раз глотнул колы.
Бедняга Пинки. Он явно без ума от этой шлюшки и пребывает в блаженном
неведении, что она путается с Уэйном Бардо. А может, все не так печально.
Может, Пинки делится ею со своими клиентами. Может, такова плата за хорошо
выполненное убийство.
Свет погас.
Берк продолжал смотреть на темное окно. В голове мелькали картины, которые
едва не вывели его из равновесия. Он зажмурился и потряс головой. В желудке
камнем лежали сосиски.
Через полчаса Берк завел машину и поехал к себе.
Значит, Дюваль очень любит свою женушку, это яснее ясного. Обращается с ней
как с королевой. Руби Бушеро рассказала, что Пинки держит ее под замком.
Берк сам имел возможность убедиться, как тщательно ее охраняют.
— О чем это говорит, а, Бейзил? Входя в свою комнату, он улыбался.
Реми лежала не двигаясь и слушала похрапывание Пинки. Она прочитала
коротенькую молитву, благодаря Господа, что ее хитрость сработала. Пинки
отказал Фларре, так и не догадавшись, что именно этого и хотела Реми.
Она не в первый раз пользовалась методом от обратного, чтобы манипулировать
мужем. Чаще всего ничего не получалось. Но сегодня преимущество было на ее
стороне. Она прекрасно осознавала, что Пинки не потерпит никакого
вмешательства в их жизнь, не допустит, чтобы кто-то еще претендовал на ее,
Реми, время и любовь. Особенно Фларра. Пинки знал, как она любит сестру, и
ревновал.
Спасибо, Господи, что он так ревнив. Пусть и дальше себе ревнует.
Сначала подумай, потом об этом молись.
Много раз в такие же вот бессонные ночи Реми вспоминала слова сестры
Беатрисы. Теперь она понимала, что имела в виду монахиня. Разве ребенком
Реми не молила Господа об иной жизни, в которой нет бедности и
ответственности?
Вот она и получила, что просила. Но она не знала, какую цену придется
платить за исполнение своей наивной мечты.
Пинки довольно похрюкивал, положив на нее руку. Рука у него была тяжелая,
казалось, она весила целую тонну.
Мужской туалет размещался в приземистом квадратном бетонном строении. Внутри
имелись две ржавые раковины, три грязных писсуара и одна кабинка, дверца
которой висела на одной петле. Крыши не было, однако, несмотря на открытую
вентиляцию, запах в общественном туалете стоял отвратительный. Зайдя внутрь,
Берк чуть не задохнулся.
Стояла кромешная тьма, лампочка была разбита. Очевидно, дирекцию парка еще
не известили об очередном акте вандализма. Только психу пришло бы в голову
забрести сюда после захода солнца, ну или тем, кто любит темноту.
Сейчас здесь находился только один человек. Он стоял у писсуара, спиной к
двери. Он, должно быть, слышал, как вошел Берк, но даже не оглянулся на звук
приближающихся шагов.
Берк остановился у соседнего писсуара. Парень уже закончил, но не спешил
застегивать
молнию
. Он чуть повернул голову и как-то смущенно заметил:
— Жутковато тут.
Берк застегнул ширинку и всем корпусом развернулся к собеседнику.
— Это точно. Никогда не знаешь, на кого наткнешься.
Грегори Джеймс прижался к стене, прикрыл обеими руками
молнию
на брюках и
простонал:
— Бейзил!
— Ты не рад меня видеть?
— Черт!
— Кажется, не рад.
Берк схватил худенького молодого человека за руку и потащил к выходу.
— Я же ничего не сделал, — залепетал Грегори. — Ты не имеешь права меня арестовывать.
— Да тебя за одну твою непроходимую тупость надо забрать. Откуда ты
знаешь, может, с тобой рядом маньяк остановился? Или какой-нибудь
деревенщина, пожелавший прижучить городского пидера? Свяжешься не с тем, с
кем надо, и из тебя сделают фарш.
— Не забирай меня, Бейзил, — заканючил Джеймс. — Я уже все
понял.
— Как же, понял. Потому, наверное, и ошиваешься в мужском туалете среди
ночи.
— Я просто зашел пописать.
— Не ври, Грегори. Нечего мне голову морочить. Я следил за тобой,
потому что знаю: ты вечно ищешь приключений на свою голову.
— Нет-нет! Я законов не нарушаю!
— Черта с два. Парень, с которым ты путался прошлой ночью, —
несовершеннолетний. Не будь я занят другим делом, тогда же схватил бы тебя и
отволок в участок. Тебе бы там навесили кучу статей.
— О Господи, — всхлипнул тот. — Если ты меня арестуешь...
— О! Тебя запрут надолго. Ты представляешь собой настоящую угрозу для
общества.
Молодой человек в отчаянии заломил руки.
— Прошу тебя, Бейзил. Отпусти меня. Я ведь прежде оказывал тебе услуги.
Помнишь? Я тебе всегда помогал.
— Чтобы уберечь свою задницу от ареста.
— Ну, пожалуйста, Бейзил, дай мне на этот раз послабку.
Притворившись, что раздумывает, Берк помолчал, потом резко бросил:
— Пойдем, красавчик. Джеймс заныл.
— Заткнись, — приказал Берк и как следует встряхнул его. — Я
не собираюсь тебя арестовывать, но я довезу тебя до дома и прослежу, чтобы
ты пошел в квартиру. Тогда твои соседи смогут спать спокойно остаток ночи.
Беспрерывно благодаря Берка, Джеймс юркнул в машину. Он жил в нескольких
кварталах от парка и роскошном двухэтажном доме. Дом и сад содержались в
идеальном состоянии — несмотря на то, что владелец дома отбывал срок в
тюрьме за сексуальные преступления.
Берк открыл стеклянную дверь и вошел вместе с Грегори в холл.
— Можешь меня дальше не провожать, — обратился к нему
Джеймс. — Я больше сегодня никуда не пойду. Честное слово.
— Разве твои родители не учили тебя гостеприимству, Грегори? Предложи
мне чашечку кофе.
Перепуганный молодой человек явно не доверял полицейскому, но быстро
закивал.
— Конечно, конечно. Замечательная мысль. Мне следовало самому
сообразить. Сам не знаю, о чем я думал.
— Ты думал о том, как бы побыстрее от меня избавиться, чтобы можно было
снова выйти на прогулку.
— Какой ты подозрительный, Бейзил, — мягко упрекнул Грегори и
жестом предложил гостю пройти на кухню.
— Это потому, что я имею дело со всякими лживыми преступниками, вроде
тебя.
— Я не преступник.
— Неужели? — Берк уселся на высокий стул у стойки и стал
наблюдать, как хозяин возится с кофеваркой. — Давай-ка посмотрим,
хорошо ли у меня работает память. По-моему, было что-то такое с растлением
несовершеннолетних.
— Тому парню исполнилось шестнадцать, и обвинение сняли.
— Потому что твой папочка заплатил родителям мальчишки. Еще,
припоминается, были аресты за эксгибиционизм.
— Ничего серьезного. Приговор был условным.
— Ну и гнусная же вы публика, Грегори. Ты и тебе подобные любители
потрясти членом на глазах у всех.
— А это уже оскорбление словом. Буду жаловаться.
— Сколько угодно. Я приглашу твоего папочку, расскажу ему про твои
прошлые подвиги, и он перестанет платить за эту милую квартирку.
Грегори прикусил губу.
— Ладно, ты выиграл. Но все равно ты сукин сын, Бейзил.
— Мне это многие говорили.
Мучить Джеймса Берку не доставляло ни малейшего удовольствия, но Грегори сам
был виноват. Он представлял собой классический пример отпрыска из богатой
семьи, не пожелавшего жить по ее законам. Его старший брат после нескольких
удачных сезонов в команде высшей лиги по бейсболу занял солидный пост в
семейной империи и вел дела весьма успешно. Второй брат был нейрохирургом с
мировым именем.
Однако в семье не без урода. Грегори вряд ли окончил бы школу, если бы
папаша не купил ему диплом, сделав солидное пожертвование. Затем Грегори
поступил в семинарию, так как семейный совет решил, что было бы неплохо
обзавестись собственным священником. Поначалу они думали, что их Грегори
уготована ни больше, ни меньше мантия кардинала.
Грегори продержался в семинарии полтора года, а потом дал деру, обнаружив,
что его сексуальные шалости несовместимы с саном священника. Чтобы прикрыть
позор, клан Джеймсов отправил непутевого сына в Нью-Йорк, где тот поступил в
актерскую школу.
Именно здесь обнаружилось истинное призвание Грегори Джеймса. У него в самом
деле выявились способности, и он с успехом выступал в нескольких бродвейских
спектаклях до тех пор, пока его не арестовали за непристойное поведение в
телефонной будке на
...Закладка в соц.сетях
