Жанр: Любовные романы
Ты - настоящая
...mdash; Да, мистер Катлер, — пискнула Мэгги, — записывайте...
Через двадцать пять секунд Мэгги уже дрожащими руками заваривала себе мятный
чай и возмущенно делилась новостями с подругой, менеджером из рекламного
отдела.
Джон нервно насвистывал только что придуманную веселенькую песенку. Он очень
волновался. А еще его вполне ощутимо мучила совесть — за то, что так надавил
на девочку-секретаршу.
Пошел дождь. Джон любил его. Легкий шум, частые капли на стекле, темная
блестящая лента дороги впереди... Работающие стеклоочистители, конечно,
нервируют немного, но в принципе — это мелочи.
Доехал, как показалось, быстро.
Здесь живет моя Виктория...
Джон остановился перед длинным семиэтажным домом желтого кирпича. Тихий
двор, клумбы под окном, кое-где даже виднеются розы... Жасмин и жимолость.
Вдох-выдох.
Сейчас все решится. Путь до подъезда — немыслимо труден. Джон чувствовал, что у него буквально
изменилась походка. Час назад, когда он выехал из дому, он пребывал в
твердой уверенности, что все будет хорошо. Что он поговорит с Викторией,
попросит прощения, расскажет о том, как сильно любит ее, а она...
...Она покраснеет, посмотрит на меня счастливыми глазами и скажет, что тоже
любит.
Сейчас же уверенность испарилась без следа. Джону казалось, что перед ним не
просто стеклянная дверь подъезда, а дверь в будущее, и совсем, совсем
неизвестно в какое: безоблачно-розовое или тусклое и пустое. Все зависит от
одной-единственной женщины.
Черт, идиот я! Полный кретин!
Джон бросился обратно к машине.
Прийти к любимой женщине с объяснением — и не принести цветов!
Цветочный магазин, впрочем, обнаружился неподалеку. Джон не был уверен, что
искренне рад этому. Отсрочка оказалась слишком короткой...
Через шестнадцать минут Джон стоял перед той же стеклянной дверью, сжимая в
руках огромный букет.
Он выбрал орхидеи. Бело-розовые, очень нежные, крупные цветы с необычным
тонким сладким ароматом.
Джон коснулся горячими пальцами холодного стекла, прочертил короткую
дорожку.
Ну что же ты?!
Крепко ухватился за стальную вертикальную ручку, с силой толкнул дверь и
оказался в прохладном полумраке холла. В голове шумело, нервы разве что не
звенели. Джон запомнил только множество зеркал по стенам и какое-то большое
растение в углу с разлапистыми кожистыми листьями.
В них отражается ее фигура, когда она проходит мимо — каждый день,
она знает, как называется это чудовищное растение... Консьерж, милого вида лысый человечек в возрасте, поднял на него глаза,
посмотрел поверх очков.
— Добрый день, вы к ко...
Джон широкими шагами уже преодолел расстояние до лестницы.
— Виктория Маклин, восемнадцать-а, — бросил Джон через плечо и
помчался по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
Как мальчишка, ей-богу...
Нужная квартира оказалась, естественно, невысоко. Джон остановился на
лестничной площадке, переводя дух. Светлые мраморные плиты на полу,
шероховатая стена непонятного, с тонким намеком на оливковый цвета, неяркий
свет льется из высоко расположенных окон. Сердце стучало в безумном ритме, и
Джон не знал, что тому причиной: бег по лестнице или же предстоящая встреча.
Несколько шагов, быстрых, порывистых.
Невозможно больше ждать...
Джон стоял перед ореховой дверью с блестящей табличкой:
18 А
. Маленький
черный квадратик звонка. Нажал. За дверью раздался резкий звенящий звук.
А потом повисла тишина. Джону казалось, что никогда в жизни он не ощущал
тишины полнее. Не было для него ни отзвука какого-то разговора внизу, ни
шума автомобиля, проезжающего мимо по улице, ни детских голосов во дворе, ни
легкомысленной популярной мелодии, доносившейся из соседней квартиры. Джон
напрягся в ожидании звуков за этой дверью.
Сейчас раздастся шорох шагов, ее дыхание за дверью, если повезет — щелчок
открываемого замка.
Ничего.
Джон приник ухом к двери, пытаясь услышать хоть что-нибудь: звук работающего
телевизора, шум текущей воды, звяканье посуды.
Ничего.
И тогда ему стало страшно. Очень-очень страшно, будто там, за дверью, могло
произойти что-то плохое, ужасное. Вдруг Виктория...
Нет!
— Нет! — Джон надавил на кнопку звонка и не отпускал с полминуты.
Потом он стал в какой-то агонии колотить кулаком в дверь.
В таком состоянии... Нет, Господи, только бы с ней все было в порядке! Не
может же быть...
Снизу раздался звук торопливых мелких, но частых шагов.
— Вы что здесь делаете?! — К Джону спешил консьерж. —
Прекратите немедленно весь этот шум! Я вызову полицию!
— Да, службу спасения, немедленно! С ней могло произойти что-то
ужасное! Да скорее же, черт бы вас побрал!
— Мисс Маклин уехала! — с неожиданной силой заорал старичок в
съехавших набок очках. — Слушать надо, что говорят!
Джон замер.
— Как... уехала? Навсегда?
— Не знаю. — Судя по тону, старичок смягчился сразу после
установления относительной тишины и порядка. — Вообще-то вряд ли. Вещей
было немного.
— Когда? — выдохнул Джон.
— Часа два назад. Я вызывал им такси до аэропорта.
— Им?
— Да. Мисс Маклин и ее сестре.
Джон снова выдохнул.
Она с Клер. Клер не позволит случиться ничему плохому.
— А вы не знаете, куда они направлялись?
— Нет. И незачем здесь стоять. Говоря по совести, я вообще уже должен
был вызвать охрану и выдворить вас отсюда.
— Да. Конечно. Спасибо, — пробормотал Джон.
Из его мира исчезли краски. Раз — и нет их. Черный и серый. Белого не видно.
Он слишком волновался перед этим разговором. Он не знал ничего важнее тех
слов, что скажет Виктории и что услышит в ответ. Банально, но настоящий
вопрос жизни и смерти. А теперь ответ на него откладывался. На срок
настолько неопределенный, что он казался длиннее вечности. Ведь нечего
надеяться на конец вечности, незачем его ждать. У Джона осталась надежда,
маленький мерцающий огонек в чернильной тьме. Каждый раз, когда свет его
дрожал и почти исчезал, сердце пронзала боль, похожая на иголочку мороза.
Действительно больно. Потому что огонек дрожал сильно, очень сильно.
Клер очень нервничала.
И вовсе не потому, что отель, в котором они поселились, оказался весьма и
весьма среднего уровня, не потому, что внизу сидел не внушающий доверия
тощий молодой менеджер, не потому, что номер оказался крохотной комнаткой с
бледными желтоватыми стенами — как раз того цвета, который Клер ненавидела
больше всего на свете, не потому, что простыни даже на вид были жесткими, а
из ванной слышался неумолчный шум — звук частых капель, срывающихся с крана
и бьющихся о раковину со звоном, который по истечение часа кажется почти
оглушительным.
Клер беспокоилась за сестру.
Виктория молодец. Она очень-очень волевая. Нет, правда, иначе мне не удалось
бы привезти ее на этот фестиваль, которого мы так ждали...
Виктории удалось взять себя в руки, в такси она пыталась шутить, в самолете
спала...
Или делала вид, что спала, чтобы я не приставала к ней с разговорами.
Но ведь все это было ненастоящим. Виктория пыталась казаться сильной, такой,
какой ее знала сестра, она очень, очень старалась, но внутри...
Клер же не первый год знала Викторию. И совсем не была слепой.
Тем страшнее ей делалось, когда Виктория вдруг умолкала, взгляд ее
останавливался, руки замирали в каком-то положении. Что же творилось у нее
внутри... Ох, этого не могла знать даже она, родная сестра Виктории. И от
этого было очень страшно.
У Клер возникло острое желание закричать и надавать Виктории пощечин, чтобы
привести в чувство, когда та никак не отреагировала на весь спектр удобств и
достоинств четырехзвездочного отеля с великолепным названием
Поющий
водопад
.
И это моя сестра, помешанная на красоте и уюте, со спокойным лицом повесила
на руку э-э-э... темно-белое полотенце и заперлась в ванной?! Быть такого не
может!
Клер не знала, что делать. Она чувствовала себя тигром в клетке. Ну, по
крайней мере, кошкой. Комнатка оказалась очень удобной для хождения взад-
вперед: от двери шесть шагов до окна — поворот — шесть шагов — поворот.
Что я могу сделать?!
Моя сестра страдает. Полюбила этого... А он?.. Где-то на краю сознания повернулась мысль, от которой Клер чуть не
споткнулась на ровном месте.
Он ведь тоже страдает. Там. Сам сказал. Вот и отлично.
Только ему-то отчего плохо? Тори полюбила этого подонка, который... А он?..
Клер не могла объяснить, почему так навязчива эта мысль и что ей вообще за
дело до этого человека. Просто ее сознание искало выход.
Она сходит с ума здесь. Из-за этого... человека. Ей плохо, очень плохо. Она
полюбила и уверена, что он не любит ее. Что же причиняет боль ему? О чем он
там говорил?
Клер резко остановилась у окна, прижалась горячим лбом к холодному стеклу.
Неужели... он тоже что-то к ней чувствует?!
Я его убью. Если это так, то... Черт, все же должно разрешиться!
Так. Только не размышлять. Это выход. Надежда на выход. Скорее!
Клер прислушалась: вода в ванной шумела ровно. Подошла к двери.
— Тори, ты скоро?
— Прости, я слишком долго, да? — Голос сестры звучал немного
искаженно в воздухе, насыщенном горячим паром.
— Нет-нет, можешь не торопиться, я посплю.
— Спасибо, Клер!
— Ага.
Клер с быстротой охотящейся кошки бросилась к телефону. Номер она запомнила,
наверное, навсегда.
Джон лежал на кровати. Просто лежал, скрестив руки на груди. Ничего не
хотелось. Точнее, то, чего хотелось, было недостижимо. Сотовый Виктории был
отключен.
Над ухом раздалась пронзительная трель телефона, от неожиданности Джон
подскочил на кровати.
Пошли все к черту!
Телефон звонил. От этих звуков Джон готов был бросаться на стену.
Рванул трубку.
Джон Катлер! Слушаю!
— прозвучало так, что на другом конце
провода кто-то нервно вдохнул. Джону показалось, что сейчас звонивший
повесит трубку. Нет, не повесил.
— Мистер Катлер, это Клер Джеймс. Сестра Виктории Маклин.
Зачем я ему позвонила?! Ну зачем? Что я скажу?!
— Клер?! Клер! — Он задохнулся. Он уже стоял на ногах. — Где
вы? С Викторией все в порядке?! Ради бога...
В жизни Джона Катлера было не очень много моментов, когда он не знал, что
сказать.
— Да, все в порядке... То есть нет... Мистер Катлер, эта ситуация...
Нужно найти выход. — Джон уловил, как девушка на другом конце провода
набрала воздуху в грудь. — Черт побери, вы ее?..
— Да, люблю, — срывающимся и глухим голосом произнес Джон Катлер.
Будто слова не из горла выходили, а прямо из грудной клетки. Откуда-то
слева.
Молчание. Сопение в трубке.
Клер почувствовала, как обрушилась лавина. Обрушилась где-то в стороне. А
она стояла в безопасности на другой вершине. И ощущала себя теперь хозяйкой
положения. Приятное чувство, ничего не скажешь.
— Знаете, я очень, очень многое хотела бы вам сказать, —
многообещающе проговорила Клер. — Но не это сейчас важно. Важно, что
Виктория здесь и сильно страдает...
— Где — здесь?! — прорычал Джон. Так мог бы говорить человек,
умирающий от жажды, которому пообещали глоток воды и спрятали бутылку. По
рассеянности, что ли...
— Мы в Ронте. Знаете, где это?
— Никогда не был, но...
— Правильно, это тоже не очень важно. Здесь проходит фестиваль
непрофессиональной песни.
— И?
— Вы знаете, как Виктория поет? О...
— Узнаю. Обязательно узнаю, Клер, обещаю! Отель?
—
Поющий водопад
. Пятый номер.
— Спасибо! Клер, спасибо!
— Она сегодня выступает. Не успеете — не прощу, — пообещала Клер.
— Успею. Теперь я успею!
— Хорошо бы. Ой, — пискнула Клер. — Счастливо.
Гудки.
Выйдя из душа, Виктория улыбнулась печально и нежно.
Милая моя сестричка...
Клер лежала на кровати поверх покрывала, в одежде, в туфлях, обхватив
подушку обеими руками и спрятав в нее лицо. Наверное, ей снился какой-то
беспокойный сон: слишком неровным было дыхание...
Люк удивлялся поведению хозяина второй раз за день. Он ворвался в кухню с
видом человека, за которым идет охота и который спятил от адреналина:
получает удовольствие от этого.
Глаза Джона Катлера сияли.
Тоном человека, который знает, что говорит, он пообещал Люку, что сделает с
ним что-нибудь очень нехорошее, если через двадцать минут он не будет в
аэропорту.
Люк не помнил, когда в последний раз он так гнал машину.
Джону казалось, что он почти летит. Пламя в сердце перестало дрожать. Теперь
это была не свечка, это был факел, горящий ярко и страстно. Не потушить.
10
Виктория захотела лететь на самолете, а не ехать на поезде. Клер она
сказала, что хочет, чтобы осталось побольше времени на подготовку. Это было
не совсем правдой.
Во-первых, ей всегда казалось, что поезд — мистическое явление. Главным
образом потому, что для нее купе поезда всегда становилось пространством
воспоминаний. Ровное движение, ритмичный стук колес, и много времени, чтобы
вспоминать.
А сейчас Виктории меньше всего на свете хотелось бы сталкиваться с
воспоминаниями. Тем более — с теми, что обязательно придут. Воспоминания о
Джоне, о его прикосновениях, о его страсти.
О его грубой, бессмысленной, совершенно не нужной и унизительной лжи.
Ну вот... Только не это, пожалуйста!
Самолет — гораздо лучше. Во-первых, Виктория боялась летать на самолете.
Страх — это хорошо. Он как магнит для мыслей. Значит, меньше боли. Бояться
лучше, чем думать. Нелепо, так нелепо, что почти смешно...
А во-вторых...
Как было бы просто. Просто, быстро и не больно.
Виктории стало стыдно за эту подленькую, даже нет, не подленькую, а подлую,
ужасную, жестокую мысль: подумала о Клер, ее муже, маме, о десятках других
пассажиров.
Нет! Сама выкарабкаюсь. Дура малодушная. Господи, прости мне мою слабость...
Однако после этой не до конца сформулированной мысли, страшного желания
Виктория поняла, что первый пункт не сработает.
И не сработал.
Виктории уже не было так страшно лететь. Пришлось
заставлять
себя бояться
за Клер.
Пик безумия...
Перелет прошел нормально. Повторила песню — текст, вспомнила, как пела ее
раньше. Времени и сил петь дома Виктория не нашла. Клер утешала ее всеми
силами, а та и сама не слишком-то волновалась по поводу того, как будет
звучать ее голос.
Она хотела вырваться из Лондона — ей это удалось. Остальное не так уж важно.
Поезда Виктория все-таки не миновала, но поездка длилась, слава богу, всего-
то минут сорок. А Клер, очевидно, опираясь на свою абсолютную интуицию,
говорила без умолку и заставляла говорить Викторию, не давая ей погрузиться
в темный туман своих мыслей.
Моя сестричка, ты такая умница! Спасибо, Клер!
Теперь Виктория сидела на кровати со сложенными на коленях руками. Бледная
женщина с плотно сомкнутыми губами и расширенными глазами. Виктория почти
ненавидела себя — за слабость.
У нее было ощущение, будто все, что происходит сейчас, происходит не с ней,
а с какой-то куклой из плоти и крови, которую окружающие со странным
упорством называют Викторией Маклин, будто не видят, что это совсем не
Виктория. У куклы те же лицо и тело, голос, память, что и у настоящей
Виктории... Но от этого она не перестает быть куклой.
А сама Виктория осталась в другом времени и в другом месте. Как ни горько и
ни унизительно это осознавать, но жизнь Виктории Маклин закончилась той
ночью, что она провела вместе с мужчиной, которого полюбила.
И который не полюбил, да и не смог бы никогда полюбить ее.
И что дальше? Сегодня вечером — открытие фестиваля, которого она ждала не
один год, на который ее наконец-то пригласили... Она мечтала об этом вечере,
об этой песне, как о билетике в прошлое, в то время, когда Виктория Маклин
была студенткой колледжа, некрасивой девушкой, которая больше всего на свете
любила рисовать и пела песни так, что казалась всем странным полусказочным
существом с чарующим голосом, который, как это ни фантастично и ни странно,
ослеплял... И никто не видел того, что нос Виктории немного длиннее, чем
следовало бы, губы слишком пухлые и яркие для ее бледного лица, руки тонки,
а плечи угловаты.
Виктория не выходила на сцену очень давно.
А ей все еще не было страшно.
Куколка споет. Виктории Маклин здесь нет.
И внезапно волна ярости и чего-то похожего на отвращение к себе затопила ее.
Хва
тит! Хватит, черт побери, жалеть себя! Виктория вскочила и метнулась в ванную.
Не разбудить бы Клер.
Закрыла дверь. Едва-едва удержалась от того, чтобы не захлопнуть ее.
Звон пощечины. Виктория и не знала, как это возможно — бить себя по лицу.
Теперь ощутила. Обожженная щека ныла. Злость остывала.
А Виктория вновь начинала ощущать в себе жизнь.
Сломалась? Один раз ударили — а ты сломалась?! Нет. Тогда это не ты,
Виктория. Я тебя знаю. Ты не можешь сдохнуть вот так — просто лечь и
умереть!
Черт.
И вообще, сегодня отличный вечер, чтобы начать жизнь заново. Забинтовать
раны и...
К черту Катлера! К черту любовь! Если она причиняет столько боли — к черту!
Он... мужчина. Всего лишь мужчина, который никогда не станет моим. И он не
стоит того, чтобы выбросить свою жизнь на помойку!
Рывком — чудом кран удержался на месте — включила воду. Тугая ледяная струя
с шумом разбивалась о керамическую раковину.
Виктория наклонилась и подставила лицо под струю. Обжигающе-холодная
жидкость ударяла по щеке...
Отлично, не будет отека. Еще не хватало!
Слепила глаза, стекала по разгоряченной шее, превращала волосы в мокрые
холодные сосульки...
Хорошо!..
Виктория оскалилась в какой-то яростной улыбке. Холод ударил по зубам.
Живая! Все равно — живая! Я была живой до него. Я была счастлива с
ним...Уже не буду, ну так что ж? Что мне терять? То, чего никогда не могло
быть... Это моя жизнь. Моя душа. Я никому не отдам ее.
Виктория смеялась. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой свободной,
как сейчас, на мокром кафельном полу, с разметавшимися по плечам волосами, с
которых стекала холодная вода — прямо на халат.
Ничего страшного, он ведь уже вымок до нитки...
Джон Катлер бежал по залу аэропорта. Гулкого звука его бегущих ног не было
слышно в человеческом шуме.
Кассирша Элен Хант растерялась. Ей показалось смутно знакомым лицо человека
с лихорадочно блестящими темными глазами, который потребовал:
— Немедленно. Билет. Нужно в Ронту.
Таких рейсов не было.
В другой раз она, может быть, и разозлилась бы, но сейчас что-то во взгляде
странного пассажира подсказало ей, что самый мудрый выход — это посмотреть
карту.
Через две минуты Джон Катлер держал в руках билет на рейс Лондон — Кардифф,
посадка на который начиналась через восемнадцать минут. Он уже знал, что из
Кардиффа поезда на Ронту ходят каждый час.
Джону приходилось опаздывать. Опаздывать по-крупному. На важные совещания,
на заключения сделок, которые, естественно, откладывались, а то и вовсе
оставались неосуществленными проектами.
Но никогда прежде его сердце не стучало в таком бешеном темпе, и никогда
этот темп не зависел так от какого-то там самолетного рейса.
Я успею, обязательно. Все будет в порядке. Джон не мог сидеть. Он стоял рядом с колонной, точнее, ему казалось, что он
стоял, а на самом деле, не отдавая себе отчета в своих действиях, он ходил
кругами вокруг этой квадратной опоры, отмечая ритм шагов ударами ладони по
холодной мраморной поверхности.
Он не сразу осознал, какие слова повторяет громкий сладкий голос невидимой
девушки:
— Лондон — Кардифф откладывается на тридцать минут. Повторяю...
Приносим пассажирам свои...
Взорву! Куплю и взорву весь этот чертов аэропорт!
У Элен Хант была отличная выдержка. Все-таки разговаривать с такими психами,
как этот, может не каждый. Элен подумала, что она все-таки смелая женщина. И
сильная. Ведь обошлось без жертв. Хотя обидно, что он наорал на нее. Ну
разве она виновата в задержке рейса?! Мало ли что там с самолетом. Спасибо,
Стив, охранник, вмешался.
Джон чувствовал себя очень странно. Если бы ему кто-то сказал еще пару
недель назад, что он будет устраивать скандал в аэропорту, что ему будут
выписывать штраф за нарушение порядка в общественном месте и что дело по
сути будет в риске опоздать на какой-то никому не известный фестиваль
любительской песни... Да. Не поздоровилось бы тому человеку. Джон Катлер был
хотя и не молод, но очень, очень горяч!
Клер долго лежала, приходя в себя после разговора с Джоном и изо всех сил
изображая сон. Но потом и вправду заснула. А проснулась — даже не от самого
звука, а скорее от неожиданности его. Из ванной доносился смех Виктории.
Первой мыслью девушки было, что с сестрой истерика, нужно срочно вызывать
врача и искать успокоительное.
Клер метнулась к ванной. Забарабанила в дверь. Потом подумала, что может
напугать сестру, и дрожащим от волнения, но очень ласковым голосом стала
уговаривать ее открыть дверь:
— Тори, милая, пожалуйста, открой.
Девушка даже не ожидала, что ее просьбы будут услышаны так скоро. Дверь
распахнулась, и перед ней предстала Виктория. Глаза Клер расширились.
Картина была поистине гротескной.
Ее сильная, серьезная во всех смыслах старшая сестра Виктория стола посреди
ванной, точнее даже посреди лужи в этой ванной, в абсолютно мокром халате, с
мокрыми же волосами и немного безумными, но вообще-то сияющими глазами и
яркой улыбкой на губах.
— Что с тобой? — Клер хватило только на этот вопрос.
Виктория порывисто обняла сестру. Клер ойкнула. Она ни в коем случае не
ожидала того, что халат оказался не просто мокрым, но и удивительно
холодным. В общем, несказанно приятным на ощупь.
В груди Виктории таяли отголоски смеха.
— Что с тобой? — почти жалобно повторила Клер.
— Все хорошо, милая, просто я кое-что решила!
— Что? — не без опаски спросила Клер.
С Тори станется:
могла решить уйти в монастырь. — Что все произошедшее — это не катастрофа. Что я все смогу пережить.
Что я не перестану быть собой. Что он меня не сломал. Что я по-настоящему
хочу петь сегодня!
Клер сжала лицо сестры в ладонях.
— Это правда? — Она все еще искала подвох. Отговорки. Что-нибудь
еще, что может быть в конечном счете опасным.
— Да, Клер. Мне почти хорошо. — Виктория расхохоталась. —
Только вот холодно!
Смех облегчения — очень чистый и, может быть, излишне громкий, но искренний
— родился у нее в груди. Снова объятия.
— Ну вот. — Клер нарочито серьезно, немного исподлобья взглянула
на сестру. — Теперь я тоже мокрая. Тебе не должно быть обидно. К тому
же в пользу сестры, которой нужно беречь здоровье и голос, я пожертвую свой
халат, все еще сухой.
— Тори! Знаешь, теперь мне гораздо спокойнее. Ну, ты поняла. Так вот,
это значит, что теперь мне гораздо легче будет сосредоточиться на твоей
подготовке к выступлению!
— Хочешь, чтобы я распелась?
— Не-а! На этот счет я спокойна. Хочу, чтобы ты высушила волосы и
поехала со мной выбирать платье и делать прическу!
— Ой, правда! — Виктория поморщилась, как от головной боли. —
Без тебя я забыла бы.
— Угу. — Клер выбралась из ванной и уже копалась в чемодане в
поисках фена. — Это был бы фурор. Ты бы эпатировала публику своим
экстравагантным нарядом... и прической!
Виктория наскоро одевалась. Впервые за долгое время ей захотелось улыбнуться
своему отражению в зеркале.
— Ах!
— Клер!
Обе сестры заметили это платье одновременно.
— Оно!
— Кажется...
Спустя несколько минут Клер сидела в кресле в бутике, нервно барабаня
пальцами по колену — в предвкушении. Виктория что-то долго возилась в
раздевалке.
Дорого, конечно! Ну и пускай! Могу я побаловать сестру или нет?!
Наконец Виктория появилась. Клер самым непосредственным жестом зажала рот
ладонями — чтобы не завопить от восторга.
Ее сестра была великолепна. Стройную фигуру охватывало длинное платье
невообразимого нежнейшего оттенка, голубовато-лилового, таким, наверное,
бывает только воздух в сумерках. Строгий и одновременно романтический
силуэт, ровные линии, а рукава — из тонкой сетчатой ткани, расклешенные,
мягко струящиеся вдоль тонких рук Виктории.
Так принцесс рисовали! Ну, если только Катлер не появится...
Клер все-таки застонала от восторга.
— Да? — Глаза Виктории блестели.
— Да! — подтвердила Клер.
Клер не пришлось упрашивать Викторию не снимать платье.
Пускай почувствует себя королев
Закладка в соц.сетях
