Жанр: Любовные романы
Отвергнутый дар
... там долго
пробыть. — Жан-Поль нахмурился. — Возможно, со мной будут гости.
Если гак случится... ну, ты ведь будешь осмотрительным, верно? Сделаешь вид,
что зашел в кафе случайно или что-нибудь в том же роде?
Он уже жалел о приглашении, но было поздно, мальчишка прямо рассиялся от
радости.
— Ваш брат? Вы хотите сказать, там будет ваш брат? И вы меня ему
представите? Для меня это огромная честь, я буду очень осторожен, обещаю
вам. Я не хочу, чтобы вам из-за меня было стыдно. Вот увидите — я умею себя
держать, Честное-пречестное.
Его восторг прямо-таки тронул Жан-Поля, и он любовно шлепнул парня по заду.
— Прекрасно. А сейчас не подведи, ясно? — Он запнулся, а затем
сжал юноше руку — Сегодня ты хорошо постарался, просто великолепно.
— Надеюсь. Хотел, чтобы вам было приятно.
Он сказал это чуть напряженно, и Жан-Полю показалось, что в глазах у юноши
промелькнула тень все того же презрения. Ерунда, просто у парня своя
гордость. Жан-Поль посмотрел на окно, и юноша кивнул:
— Не беспокойтесь, я уйду черным ходом, через кухню.
На другой день в самом начале шестого Эдуард и Жан-Поль вышли из приемной
генерал-губернатора. По длинным коридорам под включенными вентиляторами —
погода все еще стояла жаркая — их провожали старший адъютант, француз, и
адъютант адъютанта, алжирец. В сопровождении этой пары они спустились по
широкой мраморной лестнице и вышли под яркое солнце. Старший адъютант
остановился и отвесил почтительный полупоклон.
— Господин барон. Господин де Шавиньи. Надеюсь, мы смогли вам
посодействовать. — Он сделал паузу и обратился к Эдуарду: — Вы,
кажется, говорили, что завтра возвращаетесь во Францию, господин де Шавиньи?
— Да.
— Если до отъезда мы сможем вам быть чем-то полезны, я почту за
честь...
— Разумеется, — оборвал Эдуард. — Благодарю вас И вас.
Он посмотрел на адъютантов. Француз учтиво улыбался. Алжирец, низенький
смуглый мужчина, носивший очки в тяжелой роговой оправе, не улыбался. За все
время он не сказал ни единого слова. Служащие вернулись в здание. Эдуард и
Жан-Поль не спеша спустились по широким ступеням на улицу.
Жан-Поль задержался у палатки купить пачку
Галуаз
. Продавец, крохотный орехово-
коричневый араб в красной феске, торговал также засахаренным миндалем и
фисташками. И газетами —
Фигаро
,
Ле Монд
.
Гералд трибюн
,
Уолл-стрит
джорнел
,
Эль муджа-хид
; ведущая алжирская ежедневная газета выходила на
французском. Эдуард глянул на крупный снимок на первой полосе, отвел глаза и
отошел в тень пальмы, пока Жан-Поль пересчитывал сдачу. Проехал военный
грузовик с французскими парашютистами. Учреждения закрывались. По широкому
элегантному бульвару сновали машины. Он окинул взглядом перспективу
бульвара, красивые белые дома с решетчатыми ставнями и увидел вдали залив,
голубой блеск моря.
— Идем. — Жан-Поль обнял его плечи. — Нужно выпить. У меня во
рту пересохло. Собачья жара. Я сказал Изобел, что мы подождем ее. в
Кафе
деля Пэ
...
— Изобел? Я думал, она отдыхает на вилле.
— В последнюю минуту у нее изменились планы. Она решила походить по
лавочкам — женщины всегда женщины, сам понимаешь. У нее машина, так что
сможем вернуться все вместе.
— Прекрасно. Но я не хочу задерживаться, мне еще нужно кое-кому
позвонить. — Эдуард пожал плечами и позволил увлечь себя по направлению
к площади Революции. Они пересекли ее и вошли в кафе. Посетителей
становилось все больше, в основном бизнесмены-французы. Жан-Поль приметил
столик у окна, рванулся к нему и плюхнулся на стул.
— Два аперитива, — заказал он и откинулся на спинку. — Отсюда
мы увидим Изобел. Тут хоть прохладнее, вентиляторы работают...
Он замолчал, закурил сигарету и с восхищением посмотрел на Эдуарда. Как
только ему удается? — задался он вопросом. Целый день напряженных
встреч с официальными лицами французской администрации — а выглядит таким же
свежим, как утром. На белом полотняном костюме — ни пятнышка, ни складочки.
Не потеет, и, судя по всему, жара ему нипочем. Жан-Поль украдкой покосился
на свой костюм — слишком тесный и чертовски неудобный: весь в потных
складках, рукав забрызган вином. А впрочем, черт с ним; к нему возвращалась
самоуверенность. Может, теперь до Эдуарда дойдет — он ведь всего не знает.
— Что ж, salut. — Он поднял аперитив и сделал большой
глоток. — Полегчало, братик?
— С какой стати? — Эдуард бесстрастно на него посмотрел.
— Разве нет? А мне подумалось... Ну ладно, ладно, знаю, меня ты слушать
не станешь, так, может, прислушаешься к их мнению. Уж они-то в курсе, что
здесь творится. Если бы пахло заварухой — настоящей, заметь, — они бы
знали. Логично, правда? А они что тебе говорили, причем все как один? То же
самое, что я. Все уляжется. Положение под контролем.
— Да, говорили, не спорю.
— А ты, видно, им не поверил? Господи, Эдуард, ты, знаешь ли, бываешь
чертовски самонадеянным. Генерал-губернатор все ясно тебе разложил, без
всяких там
но
и
если
, а ты ему не веришь.
— Генерал-губернатор не произвел на меня впечатления, — заметил
Эдуард. — Меня заинтересовал младший адъютант.
— Что? Этот алжирец? Но он даже рта не раскрыл. У него, доложу я тебе,
был такой вид, словно от страха он сейчас наложит в штаны.
— Именно на это я и обратил внимание, — холодно произнес Эдуард.
Он отвернулся и обвел кафе взглядом. В основном одни мужчины, всего
несколько женщин — видимо, секретарши, которых боссы пригласили на рюмочку.
Арабов сюда не пускали, кругом были только французы. — Ну, я умываю
руки. — Жан-Поль допил аперитив и велел официанту повторить. —
Какого черта, Эдуард, хватит нам спорить, надоело. Ты сказал, что хотел, а я
не собираюсь передумывать. Не будем к этому возвращаться. Ради Христа, это
ведь твой последний вечер в Алжире? Ну расслабься ты хоть немного, а? Давай
отдохнем.
Лицо у Эдуарда вдруг просветлело. Он встал. — Гляди, вон Изобел. она
нас высматривает. Прости, я сейчас...
Он вышел на террасу. Жан-Поль проводил брата взглядом, увидел, что она его
заметила, повернулась, улыбнулась и бросилась в его объятия. Он вздохнул и
зажег новую сигарету. Как хорошо им друг с другом, это ясно как день, и Жан-
Поль за них радовался. Он не ревновал, да и с чего бы? Его с Изобел помолвка
— дело прошлое, теперь он с трудом вспоминал то время, они тогда ошиблись, о
чем говорить. А Эдуарду она, судя по всему, подходит, понимает его. С ней он
не такой, как с другими, — мягче, нежней, больше похож на того,
давнего, Эдуарда. Конечно же, она сумела найти к нему подход, вот и хорошо.
А то он уже начинал тревожиться, как бы Эдуард совсем не замкнулся в себе.
Что ж, она очень красива, вероятно, скоро у них пойдут дети, и уж тогда
Эдуард будет по-настоящему счастлив... Когда они подошли, Жан-Поль поднялся.
Изобел смеялась над чем-то, что ей сказал Эдуард. На ней был белый
полотняный костюм, зеленые глаза сияли. Она поднялась на цыпочки и
расцеловала его в обе щеки.
— Жан-Поль, у тебя не автомобиль — чудовище. А сколько машин! Пришлось
припарковаться черт знает где. Потом я заблудилась. Смотрите — у меня для
вас по подарку...
И она вручила каждому пакетик, обернутый в папиросную бумагу, перевязанный
шнурком и запечатанный воском. Они не спеша их вскрыли под нетерпеливым
взглядом Изобел.
— Санзал. Палочки сандалового дерева. Ты, Жан-Поль, про них знаешь. Их
нужно поставить в маленькую медную курильницу вроде крохотной чашечки, они
будут тлеть. Продавец говорил, вся комната пропитается ароматом. Ох, —
откинулась она на спинку стула, — я столько всего хотела купить, какие
дивные краски! Толченое индиго — восхитительно синее, словно лазурит. А хна!
И, конечно, специи — тмин, куркума — да, еще шафран, горы свежезасушенного
шафрана, и... Мужчины переглянулись, Эдуард вздохнул:
— Дорогая, ты была в арабском городе? Изобел развела руками:
— Кто знает? Я и сама не поняла, где была...
— Не ври.
— Ну ладно. Почти что. Правда, в самом начале. На границе между
городами, где ничейная земля. — Ее глаза лукаво блеснули. — Там я
побродила по рынку, а потом вернулась сюда. А теперь хватит злиться, лучше
скажите
спасибо
.
— Спасибо, — произнесли они в один голос, и Эдуард улыбнулся.
— Ну, ладно, забудем. Слава богу, ничего не случилось. Мог бы
сообразить, что ты обязательно выкинешь что-нибудь в этом духе и нам тебя не
остановить... — Он подозвал официанта. — Что будешь пить, дорогая?
—
Перье
со льдом, — небрежно ответила Изобел. Эдуард наградил ее
удивленным взглядом.
— И только? Может, стаканчик вина? Или аперитив?
— Нет. милый, честное слово. Очень хочется пить. Минеральная вода будет
в самый раз. — Она подумала. — И еще очень хочется есть. Видимо,
нагуляла аппетит, пока бродила по рынку. Сандвич? Нет, не хочу. Лучше выпью
стакан холодного молока.
— Стакан
Перье
и стакан холодного молока? Эдуард внимательно на нее
посмотрел, но она спокойно кивнула:
— Именно. Спасибо, милый.
Официант, принимая заказ, удивленно воздел брови, но ничего не сказал и
сразу принес заказанное. Изобел сидела, безмятежно прихлебывая молоко; на ее
красивом лице играла загадочная улыбка. Завтра, решила она. Завтра можно
будет ему сказать. Как только взлетит самолет. Скорей бы оно наступило, это
завтра! Пока Эдуард и Жан-Поль разговаривали, она обвела взглядом кафе. Как
все красиво. И все посетители — седоватые бизнесмены и молодые секретарши —
все-все тоже такие красивые. Мир прекрасен. Жизнь прекрасна. У нее голова
кружилась от счастья. Она посмотрела на Эдуарда — тот как раз подался к Жан-
Полю подчеркнуть какую-то свою мысль: густые черные волосы, резко
прорисованные черты лица, решительная и точная речь.
Она задалась вопросом, пойдет ли ребенок в Эдуарда, и понадеялась на это: у
рыжих младенцев страшненький вид. Нет, рыжего она родит ему после. Но ей
хотелось, чтобы этот ребенок, мальчик или девочка, пошел в Эдуарда, который
дал ей счастье, настоящее счастье впервые в жизни. Чтобы отвести злой глаз,
она скользнула руками под стол и потрогала живот. Жаль, что пока еще рано;
жаль, что младенец растет так медленно. Ей хотелось ощутить в себе крохотное
тельце, и чтобы живот раздуло, и чтобы Эдуард положил на него руку и
почувствовал под пальцами движение их ребенка. Четыре месяца. Ворочаться
начинают на пятом месяце, так сказал доктор. У нее тогда вытянулось лицо:
Ничего себе! Еще целых два месяца!
Врач терпеливо улыбнулся:
Сперва
происходит много другого. Оно уже происходит, хотя вы и не чувствуете. В два
месяца у зародыша просматриваются голова и спинной хребет. В три можно
различить конечности и черты лица. А в четыре, мадам де Шавиньи, когда вы
почувствуете, как он шевелится, — не исключено, что временами он будет
сильно толкаться, — значит, зародыш...
Только не зародыш!
— хотелось
ей крикнуть.
Дитя. Мое дитя. Дитя Эдуарда. Наше чудо —
ибо таким она его ощущала, как, вероятно, ощущает каждая женщина: чудо,
новая жизнь.
Она подняла глаза и тронула Жан-Поля за руку. У столика стоял юноша, глядя
на Жан-Поля. Очень красивый, хотя и чуть женственной красотой, на вид лет
восемнадцати или девятнадцати, подумала Изобел. Вероятно, южанин — иссиня-
черные волосы, оливковая кожа. На нем были расстегнутая у горла нейлоновая
рубашка и свежевыглаженные брюки. В руке он держал кожаный ранец с книгами.
Скорее всего студент.
— Господин барон... — нерешительно сказал юноша. Жан-Поль поднял голову
и, к изумлению Изобел, залился густой краской — от шеи над воротничком до
самых корней редеющей шевелюры. Он встал и с несколько наигранной
сердечностью протянул руку:
— Франсуа! Как приятно. Вот уж не ожидал. Как поживаешь? Ты куда-то
шел? Может, выпьешь с нами?.. Да ты садись, садись.
Эдуард решительно ничего не понимал. Тем временем молодой человек, не
дожидаясь повторного приглашения, отодвинул стул и присел. Ранец с книгами
он положил на пол. Жан-Поль познакомил их, не вдаваясь в частности:
— Эдуард, мой брат. Изобел, его жена. Эдуард, Изобел, это Франсуа. Не
помню, я вам о нем говорил? Студент, приехал в Алжир на несколько месяцев
подзаработать. Я помог ему устроиться.
Юноша робко улыбнулся. Жан-Поль подозвал официанта.
— Что тебе заказать, Франсуа? Только кофе? Больше ничего? Прекрасно.
Как, тебе тоже ничего, Эдуард? Изобел, бокал
Перье
? Ну, а мне аперитив...
Официант исчез. Наступило неловко? молчание.
— Знакомство с вами для меня большая честь, — сдержанно произнес
юноша. Он поклонился Изобел. Поклонился Эдуарду. Изобел взглянула на мужа и
увидела, что он сжал челюсти, сердито прищурился и посмотрел через столик на
Жан-Поля, но тот спрятал глаза и дрожащей, как подметила Изобел, рукой зажег
новую сигарету. Предложил закурить юноше, однако молодой человек вежливо
отказался. Он сидел, обводя их лица просительным взглядом. Изобел стало его
жалко.
— Вы студент? Где вы учитесь? — обратилась она к нему.
— В Лионе, мадам. — Он помолчал и добавил с легкой ноткой
самодовольства: — La philosophie et les sciences politiques.
— Однако. — Изобел лихорадочно искала что-нибудь подходящее, но
ничего не могла придумать. Она не понимала, с какой стати Жан-Поль пригласил
его за их столик.
— Я изучал эти же дисциплины, — решил помочь Эдуард. Он помолчал и
добавил: — Вам нравится в Алжире?
— Очень нравится. — Юноша улыбнулся и снова обвел взглядом лица
сидевших. — Оказывается, я здесь очень многое узнаю.
— Вы опаздываете к началу занятий, — продолжал Эдуард любезным
тоном. — Университетский семестр начался в первых числах месяца.
Наступило молчание. Юноша покраснел и опустил глаза.
— Вы правы, — пробормотал он. — Но мне требуется еще немного
поработать. Понимаете, нужны деньги на обучение. Наставник мне разрешил.
— Франсуа — парень умный, — поспешил вступить в разговор Жан-Поль.
— Он говорил, что на своем курсе входит в пять
процентов самых лучших.
Он щедро глотнул аперитива и подчеркнуто посмотрел на наручные часы. Если
этот намек был рассчитан на юношу, то он не возымел действия: тот спокойно
отхлебнул кофе.
Эдуард лениво барабанил пальцем по столешнице, что, как знала Изобел, было у
него признаком раздражения. Жан-Поль, судя по всему, исчерпал себя как
собеседник. Изобел поспешила прийти на выручку:
— Стало быть, вы тут работаете? И нравится вам работа?
— Не так уж плохо, — пожал плечами юноша. — Я работаю в отеле
Мариана
, который выходит фасадом на залив. — Он замолчал, и Изобел
заметила, как он украдкой покосился на Жан-Поля. — Служу
лифтером, — продолжил он, развивая тему. — Жалованье, конечно,
маленькое, но зато хорошие чаевые. Французы никогда не скупятся, когда
бывают довольны.
Эдуард повернул голову и бросил на юношу холодный взгляд. Изобел в
замешательстве обвела всех глазами. Она ощущала какую-то подспудную
напряженность, но не могла ее объяснить. У Жан-Поля вид был взбудораженный и
очень смущенный. Эдуарда, понимала Изобел, сжигало холодное бешенство. Один
только юноша, казалось, держался теперь вполне раскованно. Он обернулся,
посмотрел на висевшие над баром часы и допил кофе.
— Уже поздно. У меня сегодня вечерняя смена.
— Извольте. Не смеем вас задерживать, — ледяным тоном произнес
Эдуард. Изобел удивленно на него посмотрела: совсем не в его стиле, она не
могла взять в толк, почему он так груб.
— Может быть, Франсуа выпьет еще чашечку... — начала она, но осеклась.
Юноша поднялся. Он покраснел, Изобел сделалось перед ним неудобно.
— Нет. Благодарю вас, мадам. — Он по очереди всем
поклонился. — Я должен идти, а то опоздаю. Знакомство с вами для меня
большая честь.
На секунду он встретился с Жан-Полем глазами. Юноша запустил пальцы в
нагрудный карман и вытащил две скомканные бумажки.
— Франсуа, прошу тебя, в этом нет надобности. Я... Жан-Поль
приподнялся, но юноша уже отошел и теперь пробирался сквозь толпу у бара.
Жан-Поль пожал плечами и снова опустился на стул. Он сидел красный как рак,
с чуть ли не виноватым видом. Интересно, почему, подумала Изобел. Эдуард
встал.
— Пора ехать, — коротко сказал он. — Я пригоню машину. Где ты
ее оставила, Изобел?
— На улице Паскаля. За угол направо, потом первый поворот тоже направо
и...
— Найду. Я знаю; где это.
Эдуард вышел с застывшим от гнева лицом. Опять воцарилось неловкое молчание.
От стойки донесся громкий смех. Изобел нахмурилась.
— Прости, Жан-Поль. В чем тут дело? Обычно Эдуард не бывает так груб.
— Одному богу ведомо. Он с утра зол на весь свет. На него, бывает,
находит. Ты должна бы уже привыкнуть к этому.
— Вероятно. — Изобел пожала плечами. — Ну, ладно, бог с ним.
Я только надеюсь, что твой знакомый не почувствовал себя оскорбленным.
Она замолчала — ей на глаза попалась тарелочка со скомканными бумажками. Она
взяла их. разгладила.
— Посмотри-ка, Жан-Поль, твой знакомый ошибся. Спрячь-ка, потом отдашь
ему. Здесь тридцать франков...
Она замолчала, увидев, как Жан-Поль внезапно побледнел и застыл на стуле.
— Ранец, — произнес он. — Ранец с книгами. Он его унес?
Изобел наклонилась и выпрямилась с улыбкой.
— Нет, ранец тоже оставил. Какой рассеянный молодой человек! Придется
нам, Жан-Поль, взять с собой его ранец и...
Она замолчала — он вцепился ей в руку. Глаза у него округлились, на
растерянном лице начала проступать догадка.
В этот миг сработал часовой механизм спрятанной в ранце бомбы.
Когда грянул взрыв, Эдуард находился в автомобиле у противоположного края
площади. Эдуарда оглушило; в лицо ему ударила волна раскаленного воздуха,
машину развернуло поперек дороги. Он посмотрел и в наступившей тишине, не
менее оглушительной, чем сам взрыв, увидел медленно оседающие обломки, пыль,
осколки стекла. Он выскочил из машины и побежал. Он несся к тому, что было
кафе, тогда как все остальные бежали ему навстречу.
Внезапно всю площадь заполнили спасающиеся бегством люди. Он расталкивал их
как безумный, глаза у него саднило от пыли. Он добежал и остановился. Взрыв
уничтожил не только кафе, но и два этажа над ним. Торчали балки, зияли
пролеты. У соседнего здания наполовину высадило фасад: он увидел в проеме
остатки комнаты — железная койка, криво застывшая на провисшем полу,
порванная занавеска.
Это я уже пи-дел
, — подумал он, происходящее вес
еще доходило до него с патологической медлительностью. Где? В Англии после
бомбежек. Занавеска билась в голой раме без стекол. Перед ним громоздилась
груда бетонных глыб, пыли, острых осколков, покореженного металла. Целая
гора, высотой в пятнадцать-двадцать футов.
Желтая пыль постепенно оседала, обволакивая его удушливым облаком. Холм из
каменного крошева высился перед ним безмолвно и неподвижно. Не было слышно
ни стонов, ни охов, ни криков — ничего. Он смотрел во все глаза, застыв,
отказываясь воспринимать то, что видел. Из-под тяжелой бетонной глыбы
выглядывал обрубок мужской ноги, оторванной ниже колена. Черная штанина
разодрана в клочья, но ботинок на месте, даже не поцарапан. Чуть дальше,
словно часть расчлененной куклы, торчала верхняя половина женского торса; на
месте головы зияла дыра, из которой лилась кровь; пыль прибивала лохмотья,
оставшиеся от цветастого платья.
Это не Изобел, подумал он. Не Изобел. Изобел была в белом. Он услыхал чей-то
вопль, чудовищный вопль, и понял, что это кричит он сам.
Он был уже не один. Рядом стояла какая-то женщина, полная, пожилая, седая, в
черном платье. Она тоже не отводила глаз от обломков. Он заметил, как она
медленно воздела руки к ясному небу — то ли ужаснувшись, то ли посылая
проклятия. Он увидел, что она раскрыла рот, но не услышал крика.
Эдуард и женщина упали на колени и принялись как безумные разгребать камни и
пыль. За спиной у них в городе завыли сирены.
При взрыве погибли сорок три человека, в том числе Изобел и Жан-Поль; они
оказались к бомбе ближе всех и были убиты на месте. Большую часть останков
так и не удалось опознать; кое-кого определили по мостам и коронкам, по
драгоценностям и фрагментам одежды, уцелевшим при взрыве.
Юношу Франсуа, он же Абдель Саран, состоящего в организации ФНО с
шестнадцати лет, задержали в течение суток Два года назад во время уличного
происшествия французский жандарм застрелил его старшего брата. Согласно
военной сводке, Франсуа, он же Абдель, умер в камере от нанесенных им самому
себе увечий. А еще через четыре года, как Эдуард и предсказывал. Шарль де
Голль покончил с раздором, основная масса французов покинула Алжир, и он
стал самостоятельным государством.
Эдуард больше ни разу не посетил Алжира, хотя бы лишь для того, Чтобы
удостовериться в точности своих прогнозов. Покончив с необходимыми
формальностями, он навсегда распрощался с Алжиром, вернулся самолетом в
Париж и заперся у себя в Сен-Клу, не желая никого видеть.
Через две недели он заставил себя разобрать корреспонденцию Изобел и
обнаружил письмо от ее гинеколога: тот, выполняя ее просьбу, рекомендовал
несколько родильных домов. Письмо было отправлено в день их вылета. Он сразу
понял, почему она ничего ему не сказала; вспомнил про стакан молока, что она
заказала в кафе, и впервые за все это время сумел заплакать.
Воспитанный в католичестве католиком и умрет. Эдуард не проклинал ни
арабского юношу, ни Жан-Поля, ни Алжир, ни колониализм, ни даже себя самого
— он клял бога, вседержителя, которому поклонялся ребенком и перестал
молиться в шестнадцать лет. Однажды Жан-Поль упрекнул его, что он ведет себя
как сам господь, и Эдуард запомнил эти слова, больно его задевшие. Но если
даже он, простой смертный, не находил в своем сердце сил проклясть брата или
этого юношу, сыгравшего на слабости Жан-Поля и заманившего его в смертельную
западню, то как мог боженька его детства, бог-любовь, погубить так
кровожадно, так бессмысленно, причем не только его брата или убийцу брата,
но отважную женщину Изобел, на которой не было никакой вины, и еще не
родившегося ребенка? И, что еще хуже, убивать изо дня в день, из месяца в
месяц, из года в год во всех уголках этого несчастного мира, который, как
принято думать, сам же и сотворил? Последние недели Эдуард принуждал себя
проглядывать газеты и находил на их страницах лишь новые и новые этому
подтверждения: несчастные случаи, недуги, насилие и безвременная смерть
косили равно виновных и безвинных. Это и питало в нем яростный гнев —
понимание, что не один он испытывает такое чувство, что его разделяют с ним
тысячи и тысячи во всем мире: богатые и бедные, сильные и слабые, мужчины и
женщины, родители и дети. Что же это за божество, раз оно сотворило мир,
который с полным на то основанием ненавидит и поносит собственного творца?
Нет, в такого бога он верить отказывался. Но повстречайся он с ним, с каким
наслаждением он бы плюнул ему в лицо.
Месяца через три после взрыва, в последний день старого года и канун нового,
Эдуард, не без горького удовольствия подгадав время, поздно вечером в
одиночестве выехал из Сен-Клу и направился в центр Парижа. Он выбрал любимый
автомобиль Грегуара, который по случайному совпадению больше всех любила и
Изобел. Длинный черный капот машины отливал в свете мелькающих уличных
фонарей, урчание мощного двигателя будило эхо на безлюдных улицах. Он
избегал тех столичных районов, где собирались гуляки, чтобы отметить приход
Нового года возлияниями и плясками под открытым небом. Он проезжал глухими
улочками и тихими живыми бульварами, обитатели которых либо махнули на
праздник и легли спать, либо встречали Новый год в узком семейном кругу.
Он миновал кафе
Уникум
, где отец, Жак и други
...Закладка в соц.сетях
