Жанр: Любовные романы
Отвергнутый дар
...давно исполнилось тридцать лет. Он
большой искусник, объяснила Мария, они с матерью любят его работы, но он не
очень преуспевает — у него всего лишь маленькая ювелирная мастерская. Поляку
в Будапеште приходится трудно.
Подойдя к выходящему на север окну, Эдуард в скудном свете осмотрел
украшения одно за другим, сперва на глазок, потом вооружившись лупой. Изобел
затаила дыхание.
Он не поверил собственным глазам: несовершенные камни, это ясно, с пороками,
некоторые не чистой воды, но огранены и оправлены с такими мастерством и
выдумкой, что недостатков не видно. Ослепительное искусство. Одно из
оригинальнейших и прекраснейших художественно-ювелирных решений за последние
тридцать лет.
Ему казалось, что он может проследить влияния — ювелир не просто талантлив,
но еще и учился. Одно ожерелье — плоское, по-византийски роскошное — было
явно подсказано неоклассическим стилем Фортунато Кастеллани и его ученика
Джулиано, того самого, которого прадед Эдуарда однажды безуспешно попытался
переманить к себе в Лондон. Обращение к эмали, потрясающее чувство цвета —
все и вправду указывало на Джулиано, хотя у поляка и замысел, и рисунок был
изящней и легче. Мария сказала, что это ожерелье из ранних работ
Выспянского. Потом он отошел от классических форм, заинтересовавшись
арабской школой ювелирного искусства, сообщила Мария, особенно искусством
низать камни так изящно и естественно, что ожерелье составляло единое целое
с тем, кто его носит. Вот это, сказала Мария, взяв ожерелье, —
последнее, что она у него купила. По ее мнению, здесь сказались арабские
веяния.
Эдуард благоговейно принял от нее ожерелье — лучшее из всего, что Мария
сумела вывезти, работу подлинного мастера. Тонкий золотой обруч, украшенный
жемчугом и бриллиантами, причем бриллианты были огранены под цветы, а
жемчужины свисали с их лепестков как капли росы. На рубеже веков Александр
Риза создавал нечто подобное, но ему было далеко до столь хрупкого
изящества.
Эдуард окинул взглядом весь набор. Больше всего его восхищало, что все эти
вещицы, столь разные и выдающие неукротимую тягу их создателя к
художественному эксперименту, были отмечены авторством одного человека —
Выспянского. Все они несли безошибочную печать гения, и всякому, кто хоть
немного понимал в ювелирном искусстве, это сразу бросалось в глаза. Поглядев
на них, Эдуард в ту же минуту понял — он нашел то, что так долго искал. Он
медленно обернулся.
— Ну как? — Голос Изобел дрожал от возбуждения.
— Да. То самое.
В наступившем молчании Изобел и Мария переглянулись.
— Тут одна закавыка, — наконец выдавила Изобел. — Выспянский
пока что в Венгрии. Вместе с семьей. Он бы хотел выехать, но его него не
пускают. — Это несложно. Я его вызволю. Мария вздохнула: она не очень
хорошо представляла возможности Эдуарда.
— Увы, не получится. Два года назад — да. Всего лишь год — допускаю. Но
теперь Советы все зажали. Тут ничего не поделаешь. — У меня получится.
Через неделю он вылетел с Изобел в Москву. Еще через месяц молодая жена
некоего заслуженного члена Политбюро ошеломила свой круг, явившись в
ожерелье, серьгах и браслетах истинно царского великолепия. Поляк Флориан
Выспянский, его жена и маленькая дочь получили визы на выезд из Венгрии.
— Подкуп должностных лиц, — ядовито заметила Изобел, кутаясь в
соболя, когда они поднимались по трапу в личный самолет Эдуарда, возвращаясь
в Париж. Эдуард обиделся.
— Сначала я пытался уговорить. Взывал к разуму. Предлагал торговые
выгоды. Подкуп должностного лица был крайним средством.
— Ты прибегал к нему раньше? — спросила она с любопытством.
— Разумеется, когда другого выхода не было. — Эдуард
нахмурился. — Этот метод из тех, что я больше всего ненавижу. Противно
убеждаться, что каждого, почти каждого, можно купить.
Прошел месяц. Выспянский с семьей должен был прибыть в Париж через неделю.
Изобел размышляла об этом, прогуливаясь в парке Сен-Клу под осенним солнцем.
Она обняла себя, чтобы унять тайную радость.
Она только что вернулась из Парижа от своего врача. Тот наконец подтвердил
то, во что она верила и о чем шилась последние полтора месяца, — у нее
будет ребенок.
Ребенок — и художник-ювелир, которого так долго искал Эдуард. Одно и другое
разом. Изобел пританцовывала от великого счастья.
Теперь, — думала она, — Эдуард получит то, чего ему отчаянно не
хватало и что я хочу ему дать. Ребенка. Наследника. Семью
. И этот мрак, эта
грусть, которую она по-прежнему улавливала порой в его взгляде, навсегда
исчезнут.
Внезапно ее охватило бурное ликование, она вскинула руки, ловя ладонями
солнечное тепло. Солнце отливало на палой листве, в гладком рыжем золоте ее
волос. Она обратила к нему лицо и безмолвно, бессвязно, не зная, к какому
божеству взывает, возблагодарила богов, что были к ней так милостивы, и
мужа, которого так любила.
Сегодня, — думала она, — нынче
вечером, когда он вернется, я выбегу ему навстречу и первым делом все
расскажу
.
Но и через день Эдуард все еще не знал о ребенке.
Изобел услыхала, как его автомобиль прошелестел шинами по гравию. Она быстро
обогнула дом и выбежала к парадному, как собиралась. Шофер уже отъезжал в
Роллс-Ройсе
, Эдуард широким шагом шел к дому. Изобел только раз на него
поглядела — и прикусила язык. Они прошли в малую гостиную, которой всегда
пользовались, когда бывали одни. Эдуард поцеловал ее, но как-то рассеянно, и
принялся расхаживать по комнате. Он налил себе выпить, Изобел отказалась и
стояла, не сводя с него глаз, понимая, что случилась беда. Ей хотелось
заговорить, выпалить радостную новость, но она знала, что следует подождать.
Наконец он присел и устало провел ладонью по лбу.
— Прости, дорогая. Я думал, ты читала газеты или слушала радио. Но
теперь вижу, что ошибался, верно?
— Верно. Я ездила в Париж... на примерку. — Изобел подумала и
села. — Потом... потом гуляла в парке...
— Я его предупреждал. — Эдуард сердито поставил стакан. —
Говорил Жан-Полю, что так и будет, почти два года назад говорил. Я знал, что
этого не избежать. — Он сделал паузу. — Фронт национального
освобождения взорвал вторую по величине жандармерию в Алжире. Тринадцать
человек погибли на месте, еще двоих застрелили снайперы. Пятнадцать человек
— за один день! Не говоря о девяти полицейских-французах, убитых за
последний месяц. Воздаяние, как они объясняют, за полицейские налеты на
Касбу. — Он безнадежно пожал плечами. — Вечером у меня состоялся
короткий разговор по телефону с Мендес-Франсом. Будет еще хуже, Изобел,
много хуже.
— Но там же французские войска, Эдуард... — Она запнулась. — Разве
они не положат этому конец? Конец террору?
— Дорогая моя, это не террор, это революция. Если б ты побывала там,
посмотрела страну, тебе бы стало понятно. ФНО не успокоится до тех пор, пока
не выставит вон всех французов, до последнего colon.
— Но это же французская колония...
— Это арабская страна. — Он в сердцах встал. — Эпоха
колониального владычества завершилась. Кончилась. До Жан-Поля эта истина не
доходит и никогда не дойдет. Он убежден, что французы не допустили и
малейшей ошибки. Они построили шоссе и мосты, проложили железные дороги.
Возвели дома. Отели. Заводы. Создали гражданские службы и обучили арабов
работать как французские чиновники. Жан-Поль считает, что французы принесли
в нищую страну процветание, и будет так считать, поскольку осторожен и ни
ногой за пределы европейского города. Поэтому он не видит бедности, не знает
запаха нищеты. Ты не догадываешься, почему алжирские поместья Жан-Поля так
процветают? Почему приносят доход, которым он любит похваляться? Потому что
он платит своим рабочим-алжирцам жалкие гроши, вот почему. Они зарабатывают
за год столько, сколько рабочий-француз получает в месяц. И все равно им
живется лучше, чем другим арабам, которые не трудятся на французов. Так что
он может выколачивать прибыли и в то же время чувствовать себя благодетелем.
Изобел, когда я в первый раз побывал в Алжире, он мне очень понравился. Но
бедность — и отношения, нетерпимость. Я все это возненавидел. И с каждой
поездкой ненавидел все больше. А уж когда полюбовался на Жан-Поля, мне стало
стыдно. Стыдно родного брата.
Изобел молча слушала. Она редко слышала, чтобы он говорил с подобной
горячностью, а таким рассерженным она его ни разу не видела.
— Полтора года назад, — он опять повернулся к ней, — в 1956
году, когда стало ясно, что произойдет, Жан-Поль явился ко мне с
предложением, чтобы компания вложила деньги в приобретение там новых
поместий. Виноградников, оливковых плантаций. Купила земли у его приятеля,
который решил поскорее удрать с тонущего корабля. Я тогда отказал Жан-Полю,
и, представь, он и по сей день не может понять почему. — Эдуард сделал
паузу и заговорил уже спокойнее: — Я сослался на финансовые причины. На
деловые соображения. Их вполне хватало, и в конце концов он со мной
согласился. Мы говорили о прибылях и убытках. Но отказал я ему совсем не
поэтому. Истинная причина заключалась в том, что я не хотел иметь никаких
связей с этой страной, пока она пребывает в нынешнем своем состоянии, и,
когда б не Жан-Поль, я бы уже несколько лет как свернул там все наши дела.
Изобел улыбнулась.
— А Жан-Поль бывает упрямым как мул; ты и сам прекрасно знаешь — выложи
ты все, что думал, он бы заартачился и уперся на своем. — Она
вздохнула. — Ты, Эдуард, умеешь быть жутко хитрым.
— Возможно. — Эдуард подумал и посмотрел на нее: — Ты считаешь, я
поступил неправильно?
— Не знаю, — тихо ответила Изобел и отвела взгляд. Наступило
напряженное молчание. Эдуард подумал о семействе Изобел, ее дедах, дядюшках,
двоюродных братьях, которые поддерживали империю и правили ею, сражались и
властвовали в Индии и Африке. Ему представлялось маловероятным, чтобы она
поняла его доводы. На какой-то миг он почувствовал отчужденность и
сожаление, которое тут же прошло. Изобел же, опустив голову, подумала:
Не
могу рассказать ему про ребенка; сейчас не могу
. Она ощутила, как он
отдалился, и медленно подняла глаза.
— Эдуард, ты намерен туда отправиться?
Его тронули ее сообразительность и самоотверженность. Забыв о сожалениях, он
присел перед ней на корточки и ласково взял ее руки в свои.
— Придется, милая. Я пытался дозвониться до Жан-Поля — безрезультатно.
Придется отправиться самому. Нужно уговорить его возвратиться во Францию.
— И удрать из Алжира? — Изобел от удивления широко раскрыла глаза.
На какой-то миг ей даже стало противно. В ее семье мужчины никогда не
увиливали от своих обязательств в колониях. Ей на память пришли
многочисленные замечания отца по этому поводу, его возмущение, когда Индии
была наконец дана независимость. Но она решительно выбросила политику из
головы — в этом ей не хотелось перечить Эдуарду. Она вздохнула и сказала,
тщательно выбирая слова:
— Но он ведь ни за что не согласится, Эдуард, разве не ясно? Ты сам
рассказывал, как ему там нравится. После увольнения из армии у него столько
всего связано с Алжиром. Он никогда не бросит виноградники, свою землю...
— Недолго ему ею владеть, уедет он или останется, — произнес
Эдуард как отрезал. Он поднялся и прошелся по комнате. — Неплохо бы ему
сейчас это понять. Пройдет два года, может, больше, даже пять, хотя я в этом
сомневаюсь, и французы уберутся из страны. В отношении Жан-Поля ты,
вероятно, права. Но я обязан попытаться. В Алжире любому французу грозит
опасность, особенно такому, как Жан-Поль... — Он внезапно умолк, лицо его
скривилось от отвращения; он допил налитое, пожал плечами и вернулся к
разговору: — Итак, попробую его уговорить. Не более. Он мой брат, Изобел
внимательно за ним наблюдала. Ей хотелось знать, что означает короткая
резкая фраза про брата, но она понимала — не стоит об этом спрашивать.
— Когда летишь? — спокойно осведомилась она.
— Завтра.
— Я полечу с тобой.
— Нет, милая. — Он повернулся к ней, помягчев лицом. — На сей
раз нет. Предпочту, чтобы ты оставалась здесь.
Изобел встала.
— Раз летишь ты, лечу и я, — твердо сказала она. — Если для
меня это слишком опасно, то и для тебя тоже. Но ты ведь так не считаешь?
— Конечно, нет, но...
— Вот и полетим вместе. — И она наградила его своей самой
обезоруживающей улыбкой. — Ты прекрасно знаешь, что не сможешь мне
противиться, так лучше сразу уступи достойно.
— В самом деле?
Он усмехнулся ее вызову, но не успел возразить — она побежала к нему.
— Эдуард, милый, я лечу. Не нужно нелепых пререканий. Лучше поцелуй
меня. Если хочешь, можем поспорить потом.
Изобел его обняла. Эдуард сопротивлялся целых полминуты, затем тяжело
вздохнул и поцеловал ее.
Потом они действительно спорили, но Изобел настояла на своем. Наутро они
вместе отправились в аэропорт. Он по-прежнему не знал о ребенке.
Жан-Поль откинулся на спину, не отводя взгляда от голого юноши, который
умащивал его телеса. У парня были длинные гибкие пальцы, и кто бы догадался,
что в этих тонких руках такая сила. Они работали над телом Жан-Поля, умело
разминая мышцы, разглаживая вялую кожу, проникая в чувствительные складки и
укромные уголки. Вниз по животу до чресел, назад к груди, выщупывая каждое
ребрышко под слоем дряблых мышц и жира.
Раздвинув Жан-Полю бедра, он взялся за ноги. От лодыжек — медленно — вверх,
потом снова вниз. Колени, затем все еще крепкие мышцы бедер. И еще раз —
медленно — до чресел. Потом наконец в промежность, под яички, размяли
обвисшую кожу мошонки, осторожно, всего одним пальцем, помассировали
укрывшуюся в складке ягодиц простату. И назад, к голеням.
Жан-Поль прикрыл глаза. Господи, как хорошо; этот маленький сукин сын знает
свое дело.
У Жан-Поля было белое тело, кроме лица, шеи и предплечий, загоревших на
солнце. Он только что принял душ и благоухал маслом с примесью жасмина. От
мальчишки же, напротив, слабо попахивало потом и еще чем-то, связанным с
нищетой, дешевой жратвой, перенаселенной квартирой, бриллиантином на плохо
вымытых волосах, автобусами для арабов, грязью. Жан-Полю нравится этот запах
— он воплощает ритуал, игру, расстановку сил: хозяин и слуга.
Юноша был невероятно красив. Наполовину белый, с бледно-оливковой кожей,
отливающей золотом в тонких полосках света, проникающих сквозь полузакрытые
жалюзи, он мог бы сойти за европейца — итальянца или француза из какой-
нибудь южной провинции вроде Прованса. Он даже учился во французском
университете — так, по крайней мере, он утверждал. Не то чтобы Жан-Поль
этому верил, но парень очень хорошо говорил по-французски, почти без
акцента, так что, может, и не врал. По его словам, ему девятнадцать и он
сирота; впрочем, все они так говорили, набивая себе цену. Он служил лифтером
в маленькой французской гостинице и подрабатывал от случая к случаю вечерами
в ресторане, где разносил выпивку. Там-то три месяца назад Жан-Поль его и
углядел.
И опять от колена к чреслам, а указательный палец осторожно массирует и
массирует. Жан-Поль почувствовал, что у него наконец начинает вставать. Он
открыл глаза. В голове все медленно плыло и вращалось от
кифа. Он с трудом разобрал, что показывают часы на
тумбочке у постели. Около четырех. Боже, времени почти не осталось. Изобел с
Эдуардом вернутся в пять. Конечно, они вряд ли зайдут к нему в спальню, но
все же... Мысль о том, что нужно спешить и не выдать свою тайну, возбудила
его. Он схватил юношу за запястье. — Давай, давай. Начинай.
Парень посмотрел на него сверху равнодушным взглядом, но в его черных глазах
Жан-Поль уловил легкую тень презрения. Затем он склонился между раздвинутых
ног Жан-Поля и принялся работать языком. Жан-Поль застонал, обхватив юношу
за голову.
Ему нравилось это выражение глаз — презрение пополам с обидой; когда он в
первый раз увидел его на лице у паренька, оно ему что-то напомнило, но что
именно — это он понял лишь через много недель. Воспоминание пришло внезапно.
Ночь во время войны; ночь, когда убили отца; ночь у этой суки Симонеску.
Тогда у Карлотты было точно такое выражение, и оно понравилось Жан-Полю,
потому что давало ему ощутить... Что ощутить? Память унеслась на волне
кифа, но снова вернулась. Ощутить свою власть, вот что,
потому что он платил, он покупал, а они хоть и ненавидели его, все равно
себя продавали. Приятное чувство; простое и приятное. Оно придавало ему вес
в собственных глазах. Он почувствовал, как член напрягся и уперся юноше в
глотку. Тот едва не задохнулся, но Жан-Поль только усилил хватку и тесней
прижал его голову, так чтобы до конца войти парню в рот.
Когда он впервые проделал такое с парнем, ему было стыдно. Он знал, что
здесь это широко практикуется, чуть ли не в порядке вещей. Мужчины
откровенно обсуждали это в клубе, пропустив два-три стаканчика.
Туже,
приятней, лучше, чем у женщины, тут и спорить не о чем
, — говорили
они. Парни были искусней и раскованней женщин-арабок, за деньги готовы на
все, буквально на все.
У Жан-Поля эти разговоры вызывали легкое отвращение, странное ощущение какой-
то опасности, но в глубине души возбуждение. Это не в его вкусе: он не какой-
нибудь гомосек, ему нравятся женщины, а не мальчишки с подведенными глазами
и вкрадчивой хитрой повадкой. Тем не менее интересно было послушать, что
говорят другие.
Потом, в первый раз... Он был тогда крепко пьян, так пьян, что почти ничего
не соображал, поэтому тот случай можно списать. А затем он снова лег с
женщиной — и ничего, ровным счетом ничего такого, о чем стоило говорить.
Много возбуждения, много беспокойства — и никакой эрекции, вялый член так и
повис между ног. Ни разу даже не дернулся, а уж она-то старалась изо всех
сил, чего только не выделывала. Тогда он снова решил попробовать с парнем —
ему рекомендовали того как мастера по этой части. Жан-Поль боялся самого
худшего — но нет: юноша раздел его, и стояк был отменный, орудие в полном
рабочем порядке, готовое к действию. На парня его член произвел сильное
впечатление, а он повидал их немало. Такой большой, такой большой, ужасался
парень, тут ни масло, ни вазелин не помогут; он даже закричал, когда Жан-
Поль вогнал ему в зад. Впрочем, и эти крики — тоже из их профессиональных
уловок, вроде как называть себя сиротой. На самом-то деле они ничего не
значат.
После этою у него было много парней и несколько женщин, однако последние не
вызывали прежнего пыла, особенно француженки. Он имел прекрасные возможности
погулять со многими здешними женами — у какого мужчины не было этих
возможностей? Бабы дурели от скуки, все их мысли вращались вокруг постели.
Но после мальчиков женщины его утомляли: столько требований, в придачу к
сексу подавай им еще и любовь, и у каждой полно своих представлений о том,
как надо трахаться, и в какой позиции предпочтительней, и как им кончить.
Плевать мне на это, — не раз хотелось ему сказать. — Заткнись и
не мешай дотрахаться
. Разумеется, он этого не говорил. Он просто перестал с
ними спать. Вместо них он теперь имел мальчиков. Парни делали именно то, что
он велел, и тогда, когда он хотел... Пресвятая Богородица! Этот приемчик
парень применил впервые, но как здорово! Потрясающе. Нет, что там ни говори,
а этот мальчишка — находка. Лучший из лучших. — Ладно, хватит.
Ложись...
Жан-Поль оттолкнул юношу, вынул член у него изо рта. За все это время парень
не произнес ни слова. Он перекатился на другую половину постели и лег на
спину. Сегодня у парня не стоял — но у него почти никогда не стоял. Жан-Поль
уже давно перестал волноваться по этому поводу.
— Inbecile. Перевернись на живот... Опьянение от
кифа начало проходить, Жан-Поль почувствовал, как где-
то на периферии его ощущений зарождаются раздражение и злость. С
кифом такое нередко бывает, когда проходит балдеж.
Впрочем, неважно: злость выручает. — Подыми жопу.
Юноша чуть приподнялся. Жан-Поль опустил глаза на свое умащенное тело,
поплевал на ладонь, чтобы легче войти, примерился и
всадил. Мальчишка охнул, но только один раз, прикусил
губу и замолк. Жан-Поль качал во всю мощь, задыхаясь, крепко зажав руками
узкий красивый юношеский таз. В его теле вздымались жар и ярость, страшная
ярость, пробившаяся через пары
кифа, ярость
ослепительная, на миг перебившая даже похоть, так что он сбился с ритма, не
рассчитал темпа. Как на войне, смутно подумалось ему, как на войне, как в
битве, е...я напоминает сражение, она...
Но сравнение вихрем унеслось прочь; он опустил взгляд на услужливо изогнутый
молодой позвоночник, снова нашел ритм, покачал и кончил.
Он мешком повалился на парня, ловя ртом воздух; на него нашла легкая
дурнота. Он злоупотребил
кифом. Нужно отказаться от
кифа. Он внезапно и предательски
бьет по мозгам. Господи Иисусе! Ведь едва не сорвалось.
Юноша выждал пять минут — как обычно. Потом встал и направился в ванную.
Было слышно, как он пустил воду. Вышел он оттуда уже одетым.
Жан-Поль закурил сигарету и улыбнулся.
— Тебя ждет подарок. Там, на комоде.
Юноша даже не поглядел на кучку франковых бумажек. Он надулся и опустил
голову.
— Не нужны мне подарки. Я же вам говорил. Жан-Поль вздохнул. Этой новой
линии поведения парень придерживался уже около двух недель.
— Чего же ты в таком случае хочешь? Не этого, так чего-то другого? Я
просто хочу выразить тебе мою благодарность. Ты мне нравишься, и сам это
знаешь.
Он протянул юноше руку, но тот сделал вид, что не видит, и с обидой глянул
на Жан-Поля.
— Я вам говорил, — произнес он едва слышно. — Я хочу, чтобы
мы стали друзьями.
— Мы и так друзья. Добрые друзья. Ты это знаешь, — вздохнул Жан-
Поль, теряя терпение.
— Нет, не друзья. Я вам нужен только для этого. — Юноша хмуро
показал на постель. — А больше мы нигде не встречаемся. Только здесь.
Только для этого.
— Но где же, черт возьми, нам еще встречаться? Чего ты от меня хочешь —
чтобы я привел тебя во Французский клуб? В отель? Ты и сам понимаешь, что
это невозможно.
— Мы могли бы сходить куда-нибудь выпить, — упрямо заявил юноша,
надув губы. — Друзья так и делают — встречаются, чтобы выпить вместе, в
кафе или ресторане. Или вместе обедают. Мы бы тоже могли. Я сойду за
француза, вы знаете. Сами говорили. Я наполовину француз. Я учился во
Франции...
От обиды у него срывался голос. Жан-Поль тревожно поглядел на часы: почти
пять.
— Хорошо, хорошо, как-нибудь так и сделаем. Встретимся в кафе, выпьем.
А может, сходим в кино. Это тебе подойдет?
— Может быть. Когда?
— Пока не знаю. — Жан-Поль встал в полный рост и потянулся к
халату. — Слушай, не будем сейчас пререкаться. У меня нет времени, я
тебе говорил. Ко мне приехали гости — брат с женой. Они скоро вернутся. Будь
умницей, уходи...
— Я больше не приду. — Парень поднял голову, и Жан-Поль с ужасом
увидел, что его черные глаза полны слез. — Вот если мы будем друзьями,
настоящими друзьями... А так я не хочу.
— Хорошо, хорошо. — Жан-Поль торопливо пересек комнату, взял с
комода франки и сунул их юноше в нагрудный карман. Он услышал, как у дома
остановился автомобиль, и поспешил добавить еще одну бумажку: тридцать
франков закроют дело, для парня это целое состояние.
Юноша не шелохнулся. Жан-Поль нетерпеливо его подтолкнул.
— А теперь уходи. Мы встретимся. Договоримся в другой раз, честное
слово...
— Другого раза не будет. Сейчас.
— Ладно. Идет. Встретимся завтра. В
Кафе де ла Пэ
— ты знаешь, где
это, рядом с площадью Революции...
Юноша сразу просиял.
— Правда? Вы обещаете? Во сколько?
— Окою шести. Встретимся в шесть. Я, вероятно, не смогу
...Закладка в соц.сетях
