Жанр: Любовные романы
Отвергнутый дар
Их встреча была предрешена задолго до этого парижского вечера Встретив юную
незнакомку, Эдуард де Шавиньи, владелец огромной ювелирной компании, уверен,
что нашел ту самую, единственную
Оксфорд — Алжир — Франция. 1949-1958 — Передайте, что я буду сию минуту.
— Сию минуту, миледи?
— Ну,
почти. Сейчас я в Лондоне. Еще точней — в
ванне. Но через минуту нырну в машину и буду в Оксфорде в мгновение ока.
— Да, миледи.
— Надеюсь, он там?
— Да, миледи. Занятия начинаются на следующей неделе. — Сказано
это было многозначительным тоном, и на другом конце провода послышался
вздох:
— Какой ужас. В таком случае я и подавно не стану задерживаться.
Трубку повесили. Мистер Буллинс вот уже сорок лет служил привратником в
колледже Магдалины, а последние десять лет — старшим привратником. Сейчас он
водрузил на голову котелок и с услужливо-обходительной миной, каковую
неизменно принимал в подобных случаях, прошествовал к третьему подъезду
Нового корпуса, который выходил окнами на Олений парк и где Э. А. Ж. де
Шавиньи занимал одни из самых вожделенных в колледже апартаментов. В
комнатах под ним проживал X. Д. Э. Дадли, лорд Сэйл; этажом выше — ближайший
друг де Шавиньи, достопочтенный К. В. Т. Глендиннинг. В написанном от руки
списке проживающих, красовавшемся перед входом в подъезд, титулы
джентльменов были опущены. В некоторых колледжах Оксфорда эта традиция
нарушалась, но, с гордостью подумал мистер Буллинс, не в Магдалине, этом, по
его мнению, не только самом прекрасном из всех, но и единственно достойном
колледже.
Он, отдуваясь, поднялся на второй этаж и, поскольку наружная дверь стояла
открытой, постучался во внутреннюю.
Войдя, он застал Эдуарда де Шавиньи развалившимся в кресле; на юноше был
фланелевый спортивный костюм, на коленях лежал раскрытый
Трактат о деньгах
Джона Мейнарда Кейнса. Но молодой человек выглядел так, словно вовсе и не
читал. Мистер Буллинс одобрительно на него посмотрел. В колледже все знали,
что, если ничто ему не помешает, мистер де Шавиньи будет держать выпускные
экзамены на степень бакалавра искусств по ФПЭ. Это было прекрасно, но еще
лучше — и удивительней, ибо речь шла о французском джентльмене, — было
другое: он сделает это подобающим образом, словно и не очень себя утруждая,
с небрежной скромностью, как то пристало английскому джентльмену.
По мнению мистера Буллинса, война имела прискорбные последствия и для
Оксфорда в целом, и даже для колледжа Магдалины. Среди студентов многим было
по двадцать пять — двадцать шесть лет, они прошли войну и поэтому поступили
в университет с запозданием. Эти неразговорчивые, прилежные, серьезные
молодые люди вели себя вразрез с тем, что мистер Буллинс считал правильным
поведением. Эдуард де Шавиньи, напротив, вел себя правильно: был хорошим
спортсменом, играл в составе университетской сборной по крикету и так
преуспел в гребле, хотя поздно начал ею заниматься, что чуть было не попал в
сборную восьмерку. Он удачно выступал на заседаниях студенческого
дискуссионного общества; участвовал в постановках Драматического общества
Оксфордского университета; умел хорошо провести время. Он принимал у себя
гостей, и шампанское лилось рекой; сам ходил в гости; устраивал в своих
апартаментах завтраки для молодых женщин — женщин, чьи лица были знакомы
мистеру Буллинсу по фотографиям в светских журналах вроде
Тэтлера
, каковые
составляли его любимое чтение на сон грядущий. Молодой человек одевался с
отменным вкусом, но выглядел так, будто ему все равно, что на нем. Он был
чрезвычайно красив, чрезвычайно мил и любезен — и щедр по отношению к своему
слуге и, неоднократно, к мистеру Буллинсу. Короче, мистер Буллинс им
восхищался и, что бывало куда реже, любил его. Этот юноша далеко пойдет,
полагал мистер Буллинс, предвкушая, как будет читать о его успехах, когда
тот окончит Оксфорд.
Молодой человек поднял взгляд, мистер Буллинс кашлянул и сообщил:
— Леди Изобел Герберт, мистер де Шавиньи. Она только что звонила и
сказала, что в настоящий момент принимает ванну, но вскорости прибудет к
вам, сэр.
Это сообщение было передано в половине одиннадцатого утра. В представлении
леди Изобел время было категорией растяжимой. Ее спортивный
Бентли
въехал
в ворота колледжа Магдалины в четверть четвертого. У Эдуарда было время
посидеть и подумать, но ее приезд все еще оставался для него неожиданностью.
Он не мог понять, чем это вызвано. За несколько лет с тех пор, как она
разорвала помолвку с Жан-Полем, они несколько раз случайно встречались — на
лондонских балах, в загородных домах общих знакомых, однажды в доме
родителей Кристиана Глендиннинга, но каждый раз перекидывались всего парой
слов. Вот и все. Она никогда не приезжала к нему в Оксфорд; после войны,
после Лондона он много лет не бывал с нею наедине.
Эдуард решил, что приезд Изобел — очередной из капризов, на которые она так
щедра. Недолгий флирт с коммунистической партией — в основном, видимо, для
того, чтобы шокировать публику. Скандал, едва не повлекший развод одного
видного члена парламента. По меньшей мере еще две разорванные помолвки — с
военным летчиком, героем
Битвы за Англию
, и с итальянским графом, всемирно
известным-автомобильным гонщиком. Изобел, возможно, притягивают люди опасных
профессий, подумал он и снова задался вопросом, зачем ей понадобилось
приезжать.
Она появилась без стука и без шляпы, в изумрудно-зеленом шелковом платье и
жемчугах от
Конуэя
. Эдуард вскочил из кресла; она одарила его улыбкой, ее
волосы вспыхнули в лучах солнца.
— Эдуард, милый, скажи, — спросила она, — ты уже научился
делать коктейли?
И тут он понял, зачем она приехала.
Она выпила два сухих мартини, сообщила, что не голодна и есть не будет.
Затем закурила сигарету и угнездилась с ногами на диванчике под окном.
Эдуард выжидал.
— Будешь сдавать на бакалавра? Я слышала, ты собираешься.
— Возможно.
— Хьюго говорил, что будешь. На днях мы с ним случайно встретились.
— Как он?
— В порядке. — Она помолчала. — Нет, вероятно, не очень. По-
моему, он несчастлив. Какой-то потерянный. Ощущает, что не сделал того, что
нужно, — не оправдал ожиданий. Не знаю. Весь из углов. Сейчас таких
встречаешь на каждом шагу. Когда въезжала в ворота, увидела во дворике его
двоюродного братца Кристиана. В розовой шелковой рубашке и желтом галстуке.
Этот не изменился. — Она улыбнулась. — Он по-прежнему твой лучший
друг?
— Да, самый близкий.
— Рада. Он мне нравится. — Она подумала и добавила: — Конечно, он
законченный педераст.
— Не важно.
Изобел небрежно стряхнула за окно пепел и нахмурилась.
— Как поживает Жан? Все еще воюет?
— По-прежнему в армии. В основном возится с бумажками. Думаю, его могут
перевести в Индокитай. От судьбы не уйдешь. Отпуска он большей частью
проводит в Алжире — на наших виноградниках, вы про них знаете. Ему там
нравится.
— А кто приглядывает за делом, когда он в отъезде? Эдуард пожал
плечами.
— Я буду присматривать, только сначала окончу Оксфорд.
— Ты этого хочешь?
— Да, хочу. У Жана не остается на это времени, а я, как мне кажется,
сумею хорошо с этим справиться. — Он помолчал. — После смерти отца
там все остановилось. Для развития есть большие возможности. И для выхода на
новые рынки.
— Порой я скучаю по Жану. — Она резко встала. — Он меня
забавлял. Про него все наперед можно было сказать. Боюсь, я обошлась с ним
довольно паскудно. — Она сделала паузу. — И, конечно, мне не
хватает того изумруда. Ты ведь знаешь, как он мне безумно нравился.
Он перехватил взгляд ее зеленых глаз, увидел, что губы ее растянулись в
улыбке, и поежился.
— Этот камень приносит несчастье. Когда вы его выбрали, я вам ничего не
сказал. Но считается, что он... приносит несчастье.
— Вот как? — Она сверлила его взглядом. — Что ж, это многое
объясняет.
Она повернулась и увидела дверь в другом конце комнаты.
— Там твоя спальня?
— Да.
— Прекрасно.
Она прошла мимо него в спальню. Стало тихо; через некоторое время она его
позвала. Он медленно переступил порог и остановился, глядя на нее с высоты
своего роста.
Изумрудное платье валялось на полу, обнаженная Изобел лежала на его узком
студенческом ложе, вытянувшись во всю длину белым, по-мальчишески стройным
телом. Волосы разметались по подушке, между узкими бедрами золотился рыжий
треугольник, жемчужины спадали в ложбинку между маленькими белыми грудями.
— Эдуард, милый, ты ведь не против? Понимаешь, я так давно об этом
мечтала...
Она замолчала, уставясь на него зелеными, светящимися, как у кошки, глазами.
— Я выложу замуж, Эдуард, я тебе не говорила? За этого гонщика, так уж
в конце концов получилось. По-моему, свадьба будет на той неделе, после того
как он выступит в гонках на какой-то там Большой Приз. Если, понятно, не
разобьется. Вот я и решила, что нам с тобой не стоит откладывать. Когда б я
не сделала этого, то просто не смогла бы за него выйти...
Эдуард подошел к постели, присел и взял ее худенькое запястье.
— Ты ни о чем не волнуйся, — улыбнулась она. — Я еще в
Лондоне вставила себе этот идиотский колпачок. Мне сказали, что ты его даже
и не почувствуешь.
Он наклонился, нежно поцеловал ее в губы, потом выпрямился и тронул пальцем
ее щеку.
— Ты плачешь.
— Самую капельку. Сейчас перестану. Это, должно быть, из-за того, что
пришлось столько ждать. Эдуард, милый, скажи — ты ведь знал, правда?
Он ответил ей спокойным взглядом.
— Пожалуй, знал. Да.
— Ой, как я рада! Теперь все мною проще. Эдуард, дорогой, ты не против,
если я посмотрю на... как ты разденешься?
Эдуард улыбнулся. Он все с себя снял. Изобел, свернувшись калачиком, как
котенок, не сводила с него глаз Потом привлекла к себе, уложила рядом и
нежно отстранила.
— Эдуард, милый. Не надо меня целовать. Пока что не надо. Тебе ничего
не нужно делать. Я совсем готова. Я уже мокрая. Была мокрая, когда пила
первый стакан мартини. У тебя самый чудесный, самый красивый... Я другого
такого не видела. А теперь я хочу сделать — вот
так... Она грациозно его оседлала, на миг застыла над ним, возвышаясь подобно
тонкому белому жезлу. Затем взяла его член в узкую руку и ввела в себя
головку. Он ощутил влажность, упругие стенки влагалища. Глядя ему прямо в
глаза, она медленно опустилась, словно насаживая себя на острие его плоти.
— Эдуард, милый, если ты чуть нажмешь, я сразу кончу. О, да...
Он нажал. Она кончила. И поцеловала его.
Они занимались любовью до самого вечера. То она была ласковой, и нежной, и
ленивой, как кошка, которую гладят; то кошка вдруг выгибала спину и давала
почувствовать коготки. Эдуард извергал в нее свое семя с чувством
ошеломляющего освобождения. День прошел словно во сне, который ему — или ей
— когда-то давно уже снился.
Стало смеркаться. Он поцеловал ее влажные бедра, потом рот; Изобел взяла в
руки его голову и долго смотрела в глаза. Ее собственные глаза горели
изумрудами, но теперь в них не было слез.
— Эдуард, милый, — произнесла она. — У меня к тебе совершенно
особое чувство, я знала, что ты поймешь. Я правильно поступила, верно?
— Безусловно, — улыбнулся он.
— Я тебе нравлюсь? Ты мне всегда нравился.
— Да. — Он нежно ее поцеловал. — Ты мне всегда очень
нравилась.
— Так я и думала. Я рада. Нравиться мне куда больше по душе, чем когда
меня любят. В общем и целом. А теперь мне пора.
Она соскочила на пол с той быстрой нервной грацией, которая его неизменно
очаровывала, и натянула зеленое платье.
— Я пришлю тебе кусочек моего свадебного торга, — заявила она с
озорной улыбкой. — Он будет покрыт чудовищной белой глазурью — ею так
гордятся кондитеры — и на вкус приторный. Но мне нравятся коробочки с
бумажным кружевом, в какие укладывают ломтики. Так что пришлю. Можешь съесть
его перед экзаменами. Свадебный торт приносит удачу, это все говорят,
поэтому ты наверняка получишь степень и...
— Изобел...
— Если я задержусь еще на минутку, то опять разревусь, — сказала
она. — А это будет в весьма дурном вкусе. До свидания, Эдуард, милый.
Береги себя.
Через неделю он отбил телеграмму:
Спасибо за торт тчк Эдуард
. Через три
месяца, когда о присуждении ему степени бакалавра стало известно из
опубликованных лондонской
Таймс
итогов выпускных экзаменов в Оксфордском и
Кембриджском университетах, к нему в Сен-Клу пришла телеграмма:
Вижу зпт ты
его съел тчк Изобел
.
После этого она на восемь лет исчезла из его жизни.
Окончив Оксфорд, Эдуард возвратился во Францию, чтобы приступить к
управлению компаниями и недвижимостью де Шавиньи. Состояние дел привело его
в ужас Студентом он на каникулах наведывался во Францию, но короткие эти
приезды не дали ему и отдаленного представления о хаосе, который воцарился
после смерти отца.
Жан-Поль согласился не раздумывая:
Конечно, о чем говорить, братик.
Убедишься, какая это смертная скука
. Эдуард принялся методично обследовать
состояние дел в империи де Шавиньи: ювелирная компания, ее мастерские и
салоны в Европе и Америке; земли и виноградники в департаменте Луара и в
Алжире; акции; авуары; собственность, приобретенная бароном на родине и за
рубежом. Везде наблюдалось одно и то же: старые служащие пытались вести дела
так, как, по их мнению, мог бы требовать от них покойный барон; они не имели
представления о новых подходах, страшились принимать самостоятельные
решения, топтались на месте, позволяя накапливаться нерешенным проблемам.
Многие годы дела де Шавиньи велись по старинке, Эдуард повсюду находил
безразличие и застой. Создавалось впечатление, будто огромный механизм так
долго работает по инерции, что никто не заметил и не встревожился, что он
останавливается.
После казни Ксавье де Шавиньи немецкое главнокомандование наложило лапу на
дом и парк в Сен-Клу; красивейший особняк конца семнадцатого века был отдан
под казарму. Это было известно Эдуарду. Он другого не мог понять — почему за
все послевоенные годы Жан-Поль так и не озаботился восстановить дом. Он
оборудовал для себя маленькую квартирку в одном крыле, сохранил то, что
уцелело из старого штата прислуги, но все прочее оставил в том виде, в каком
застал.
Следовало поехать все осмотреть на месте, но Эдуард, зная, какое зрелище
увидит и сколько боли оно ему причинит, тянул с поездкой. Наконец через три
месяца после возвращения из Англии, в погожий сентябрьский день 1949 года он
все же туда отправился.
Издалека, с дороги, величественный особняк выглядел так же, как до войны.
Солнце играло на голубом шифере крутой крыши и в стеклах высоких окон,
выстроившихся в ряд по главному фасаду.
Старые слуги явно нервничали, приветствуя хозяина. Эдуард молча обошел дом.
Мебели оказалось мало — почти все успели отправить в Швейцарию; но то
немногое, что осталось, было безнадежно испорчено. Со стен исчезли
знаменитые брюссельские гобелены, с полов — ковры; его шаги отдавались эхом
в оголенных комнатах. Эдуард смотрел и не верил собственным глазам. В нем
закипала злость. Панели исцарапаны инициалами и непристойными рисунками;
шелковые обои порваны и ободраны, на стенах зеленоватые потеки из-за забитых
водостоков. На большой, изгибающейся дугой лестнице, одной из самых
знаменитых достопримечательностей особняка, наполовину выломаны перила — ими
топили печи. В большой зале венецианские зеркала вдоль стен разбиты все до
единого. У дверей сломаны петли, дом снизу доверху пропах мышами и сыростью.
Слуги постарались по мере сил — прибрали в доме к его приезду, но оттого
разрушения только резче бросались в глаза. Эдуард медленно поднялся на
второй этаж. Спальня отца, его гардеробная, его ванная — панели красною
дерева изрублены, старинные латунные и медные краны выдраны с корнем и
унесены. Расписанные от руки китайские обои восемнадцатого века в спальне
матери подраны, испакощены, в пятнах мочи. Библиотека — книжные шкафы
развалены и разбиты. И так комната за комнатой, двадцать спален, затем
чердак, протекающая крыша, осевшие потолки. Эдуард спустился на первый этаж,
остановился в огромном, выложенном мрамором вестибюле и закрыл глаза. Он
увидел дом, каким гот был когда-то, во времена его детства, — повсюду
тишина и порядок, каждая вещь в его стенах — совершеннейший и красивейший
образец в своем роде. Он вспомнил об обедах на восемнадцать, двадцать,
тридцать персон; о танцевальных вечерах и приглушенной музыке, доносившейся
из бальной залы: о безмятежных часах, что он порой проводил в кабинете отца.
Он открыл глаза. Старик дворецкий не спускал с него тревожного взгляда.
— Мы пытались, мсье Эдуард... — Дворецкий беспомощно развел
руками. — Видите — вымыли все полы.
Эдуарду хотелось плакать от злости и безнадежности, но он скрыл свои
чувства, чтобы не расстраивать старика. В следующий раз он привез с собой
Луизу. Мать, бегло осмотрев дом после возвращения во Францию, сразу твердо
решила, что восстанавливать его ей не по силам и жить она тут не намерена.
Она перебралась в Фобур-Сен-Жермен. парижский район, где все еще
предпочитали жить потомки аристократических семейств донаполеоновской эпохи.
В Сен-Клу она вторично поехала с явной неохотой: Париж во всех отношениях
куда удобней, а связанные с Сен-Клу воспоминания слишком бередят душу...
Когда Эдуард загнал ее в угол, она раздраженно пожала плечами.
— Эдуард, дом безнадежно запушен. Он пережил свое время. По-моему, Жан-
Полю следует его продать...
Уже через полчаса она отбыла в своем представительном темно-синем
Бентли
.
Эдуард еще немного побыл один в парке. Стоя на террасе, он проводил глазами
ее машину, посмотрел на город, перевел взгляд на дом. Парк был заросший и
неухоженный, посыпанные гравием дорожки исчезли под пышными сорняками,
строгие живые изгороди вот уже много лет как не знали ножниц. Несколько
поздних роз с трудом пробивались к свету сквозь переплетенные заросли
крапивы и пастушьей сумки. Эдуард стоял и глядел по сторонам с решительным
выражением, сжимая кулаки. Матери неинтересно; Жан-Полю нет дела: прекрасно,
в таком случае он сам займется всем, чем нужно, и займется один.
То же самое он увидел в департаменте Луара, где в Шато де Шавиньи знаменитый
зеркальный зал, устроенный при седьмом бароне де Шавиньи, превратили в тир.
То же самое произошло и с тамошними виноградниками: в годы войны вино почти
не производили; на многих акрах лоза была поражена вредителями; попытки
наладить виноделие в послевоенный период носили случайный и бестолковый
характер. Эдуард с отвращением пригубил водянистые, отдающие кислым вина
последних урожаев и распорядился немедленно освободиться от их запасов.
— Но, мсье де Шавиньи, куда нам их деть? Пожилой regisseur обвел
загнанным взглядом огромный винный подвал.
— Куда хотите. На худой конец спустите в канализацию. Я не допущу,
чтобы такое вино продавалось под маркой де Шавиньи.
Он замолк, почувствовав, что ему жаль старика.
— Вы бы его стали пить?
Управляющий замялся, потом обнажил десны в беззубой улыбке.
— Нет, мсье де Шавиньи. Предпочел бы не пить.
— Я тоже, — заметил Эдуард и с пониманием похлопал его по
плечу. — Избавимся от него и начнем все сначала.
Инспекционная поездка отняла у Эдуарда шесть с лишним месяцев. В результате
полугода напряженной работы он ознакомился со всеми архивами во всех службах
и отделениях фирмы. Осмотрел каждую комнату каждого дома. Лично опросил всех
старых слуг барона и всех его старших служащих. Побеседовал с отцовскими
адвокатами, советниками и банковскими партнерами; с его биржевыми маклерами;
с его счетоводами. Побывал в Швейцарии, Лондоне, Риме, Нью-Йорке. Его не раз
одолевало отчаяние. Месяца через три после начала обследования он пришел к
выводу, что за пять последних лет Жан-Поль если что и совершил, так только
одно, да и то при его, Эдуарда, содействии, — поставил отцу памятник в
их фамильной часовне в Шато де Шавиньи, где покоились и отец, и его предки.
Но Жан-Поль бездумно позволил прийти в упадок тому, что воплощало истинную
память об их отце, — империи Ксавье де Шавиньи, которую тот столь
кропотливо и блистательно возводил на протяжении всей своей жизни.
И через полгода Эдуард еще более укрепился в своем первоначальном решении:
вернуть этой империи ее былую славу, а потом укрепить, развить и расширить
ее границы. В том, что это возможно, он убедился за последние три месяца
инспекционной поездки. Он начал прикидывать стратегию, строить планы.
Благодаря отцовской предусмотрительности накануне войны капитал сохранился;
его просто требовалось задействовать. И задействовать было необходимо: тем
самым он воздаст отцу должное, воздвигнет подлинный памятник этому
сдержанному и осторожному человеку, которого он плохо помнил, но горячо
любил и который бесстрашно пошел на смерть. Памятник от него и от Жан-Поля.
Он ни секунды не сомневался в том, что стоит лишь объяснить брату положение
дел, показать, каким они располагают капиталом и как его употребить, —
и Жан-Поль очнется, встряхнется и возьмется за дело с не меньшими рвением и
целенаправленностью, чем он сам.
Итак, во всеоружии документов, изучив и запомнив списки держателей акций,
показатели уровня производства, статистические данные по до — и послевоенным
прибылям и убыткам, набросав предварительный план восстановления и
обновления трех семейных особняков во Франции, а затем и других домов,
находящихся за рубежом, Эдуард предложил брату выкроить неделю, встретиться
и подробно все обсудить. Жан-Поль поначалу отказывался, но Эдуард давил и
давил, и в конце концов, три раза передвинув сроки, Жан-Поль согласился
встретиться с ним во время своего отпуска осенью 1950 года в Алжире. Местом
встречи он предложил
Мэзон Аллети
, большой приземистый дом, возведенный
старым бароном в конце 1920-х годов и положивший начало расширению его
североафриканских владений — виноградников и плантаций леса. Дом
располагался в саду на склоне холма, из его окон открывался вид на город и
волшебную Алжирскую бухту.
Эдуард колебался, но Жан-Поль твердо стоял на своем: либо в
Мэзон Аллети
,
либо вообще никакой встречи не будет. Теперь он проводит отпуск только там;
и вообще он любит Алжир Кроме того, Эдуарду следует лично ознакомиться с
местными виноградниками и плантациями. С ними, как с гордостью подчеркнул
Жан-Поль, все в полном порядке, они находятся под его личным наблюдением.
Тут уж, заметил он не без обиды, Эдуарду не к чему будет придраться.
Эдуарду не доводилось бывать в Северной Африке. Его ошеломили красота города
Алжира и великолепие окрестных ландшафтов — скалистые выжженные солнцем
холмы, узкие извилистые дороги, с которых здесь и там внезапно открывался
вид на яркую синь Средиземного моря. Его сразу же поразило — город и страна
такие французские и одновременно такие арабские, а две очень различные
национальные культуры на первый взгляд успешно слились в одну.
Он мог посиживать на террасе во французском квартале, пить вино и
чувствовать себя на родине. Широкие строгие городские бульвары, платаны с
балкончиками и решетчатыми ставнями, тенистый сквер, предназначенный для
белых, — все это напоминало ту Францию, которую он так любил в детстве:
южные города Арль, или Ним, или Авиньон; маленькие города в департаменте
Луара. Война не оставила заметного следа на облике города Алжира, который
обнаруживал признаки растущего процветания. Здесь можно было выпить хорошего
вина, отведать великолепной французской кухни; здесь его обслуживали как в
доброе довоенное время: цепочка официантов — вежливых, спокойных,
вышколенных, сноровистых, все арабы и говорят на прекрасном французском.
Но существовал и другой Алжир, который Эдуард в первый день или два своего
пребывания видел лишь мельком, — Алжир самих арабов: старая Касба,
арабский город, построенный на холме. Головоломный лабиринт узеньких крутых
улочек и закоулков, жилых домов под плоскими
...Закладка в соц.сетях
