Жанр: Любовные романы
Цыганский барон
...отпустил ее пальцы, наклонился ниже и подхватил ее на руки. Повернувшись кругом,
так что ее волосы взметнулись вокруг них черным вихрем, Родерик вышел из спальни, пересек
свою гостиную и попал в прихожую. Там горел свет. Михал в одних только белых брюках от
мундира стоял в дверном проеме, ведущем в спальни гвардии. Сарус, согбенный от старости и
усталости, в домотканой ночной рубахе, стоял рядом с кузеном принца. Было ясно, что их
разбудил шум ссоры.
Мара закрыла глаза. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. Она чувствовала,
как к глазам подступают горькие слезы отчаяния. На один краткий, безумный миг ей
показалось, что Родерик собирается обнять ее, прижать к груди, согреть в своей постели. Эта
надежда разлетелась вдребезги. Когда он вышел в коридор, она поняла, что он несет ее обратно
в ее собственную спальню.
- Я еще не разучилась ходить, - сказала Мара, едва сдерживая слезы.
Он не ответил.
Это был долгий переход. Мара ощущала силу его рук, слышала мерное биение его сердца.
Ее кожа горела в тех местах, где она была вынуждена прижиматься к нему. Их тела разделяла
только тонкая ткань ее ночной рубашки. У него на руках она чувствовала себя в безопасности.
И с необычайной остротой ощущала его присутствие - как мужчины, как принца. Они были
так близки... Ей хотелось повернуться, обвить руками его шею, прижаться к нему всем телом.
И выданные ей указания были тут ни при чем. Ей хотелось заставить его желать ее как
женщину, вызвать у него настоящий мужской отклик.
Но надежда на это стремительно таяла, сменяясь сожалением и стыдом, а вслед за ними
столь же стремительно пришло возмущение. Надменный деспот! Его напускное участие было
просто издевательством. Как он смеет отталкивать ее да еще с такой легкостью? О, как ей
хотелось заставить его пожалеть об этом, хотя бы для того, чтобы вернуть себе самоуважение.
Но как это сделать? Он казался неуязвимым.
Родерик резким толчком распахнул дверь в ее спальню и, пользуясь светом свечи,
горевшей на столе, прошел к кровати. Опустив ее на постель, он отступил на шаг.
Мара торопливо поднялась на колени и, протянув руки, схватила его за плечи. Они
оказались теплыми и твердыми, мускулы были напряжены, но, к ее удивлению, он не
отстранился. Она встретила взгляд его синих, как кобальт, глаз. В ее собственных глазах
читался вызов. А потом она прижалась губами к его твердым, гладким, красиво вылепленным
губам, провела по ним кончиком языка, заставила их раскрыться. Он качнулся к ней навстречу.
Упоенная своим торжеством и еще каким-то чувством, которого она не смогла распознать,
Мара провела ладонями по его плечам и сплела пальцы у него на затылке, углубив и продолжив
поцелуй.
Но что заставило ее отодвинуться - расчетливость или сомнение в собственной
решимости? Может быть, Родерик сделал какое-то легкое движение, встревожившее ее, или она
сама испугалась своего растущего желания? Ответа на этот вопрос Мара не знала, но, как бы то
ни было, она разжала руки и отодвинулась.
- Доброй ночи, - прошептала она.
Секунду он смотрел на нее, и лицо его было совершенно непроницаемым. Потом плавным
и гибким движением хорошо тренированного атлета он повернулся и вышел из комнаты.
Мара рухнула на постель, закрыла лицо руками и прижалась лбом к коленям. Что же ей
теперь делать? Надо взглянуть правде в глаза: вполне возможно, что ей не удастся проложить
себе дорогу в постель принца. Что же будет с ее бабушкой, если она потерпит неудачу? Что
предпримет де Ланде?
Ее преследовали эти жизненно важные вопросы, но был и еще один, не дававший ей
покоя: как ей завтра посмотреть в глаза Родерику?
Она чувствовала себя израненной, измученной, словно только что побывала в бою. Грудь
болела, губы горели, но больше всего в этом отчаянном бою пострадала ее гордость. С
одинаковой страстью она жаждала мести и забвения - все, что угодно, лишь бы избавиться от
пережитого унижения. И в то же время к ней пришло облегчение. Увидев, как Родерик
обращается с людьми, вызвавшими его неудовольствие, она понимала, что ей удалось выйти из
столкновения с ним почти без потерь. Она имела право испытывать облегчение.
Самообладание принца стало для нее откровением. Она думала, - несомненно, под
влиянием своего опыта с Деннисом, - что мужчинам вообще не свойственно самоотречение,
что они слепые рабы своих желаний. Родерик желал ее, этого он не смог от нее скрыть. Однако
он не пошел на поводу у своего желания. По каким-то непонятным ей причинам он отказался от
легкой добычи. Несмотря на ее доступность, ее объятия, даже ее мольбы, он нашел в себе силы
отвергнуть ее.
Мара села в постели, откинула назад упавшие на лицо волосы и стала обдумывать
поведение Родерика, сравнивая его с поведением Денниса Малхолланда. Постепенно ей стало
ясно, что, оставшись с ней наедине в летнем домике, Деннис утратил самообладание. Он повел
себя как ребенок, оставшийся один в кондитерской. Ему случайно представилась возможность
удовлетворить свои желания, и он ухватился за нее обеими руками. При этом он ни минуты не
думал о Маре, ее судьба его совершенно не заботила. У нее были все основания сердиться на
него в тот вечер и отказаться от замужества. И он это знал. Его смерть ничего не изменила.
Ей показалось, что огромное черное облако, давившее на нее все это время, вдруг
рассеялось. Она ни в чем не виновата. Деннис Малхолланд погиб не по ее вине. Она не была
роковой искусительницей, лишившей его всякой возможности сопротивляться, а затем
отправившей на верную смерть. Это он проявил слабость, он сам сделал выбор. Он мог бы
удержаться, когда она упала в обморок, мог бы пощадить ее чистоту и невинность, но он этого
не сделал.
Почему же она раньше об этом не подумала? Может быть, из-за замужества, навязанного
ей отцом и Деннисом словно в наказание за грехи? Или дело было в раскаянии за свое
легкомыслие, или в общественном мнении, как будто ожидавшем, что она возьмет часть вины
на себя? Или в религиозном воспитании, в притче об изгнании из рая, возлагавшей
ответственность за слабоволие Адама на плечи Евы?
В чем бы ни была причина, только поведение балканского принца сегодня ночью открыло
ей глаза на свои заблуждения. По крайней мере, за это она должна быть ему благодарна. Но ей
было бы куда легче испытывать благодарность, если бы она могла никогда больше не видеть
Родерика.
Следующее утро принесло с собой прусского воздыхателя Джулианы. Около одиннадцати
утра Сарус, затянутый в безупречную ливрею, несколько напоминающую гвардейский мундир,
нашел Мару в ее маленькой гостиной, где она обсуждала с поварихой обеденное меню на этот
день. Он сухо поклонился и подал визитную карточку на серебряном подносе.
- В чем дело? - спросила она, взяв карточку и глядя на нее в полном недоумении. Имя
на карточке, предваряемое длинным списком титулов, ничего ей не говорило.
- Это кронпринц, мадемуазель.
- Наверняка он пришел с визитом не ко мне. Отнесите это принцу Родерику.
- Принц вот уже полчаса как совещается с Лукой. Он приказал его не беспокоить.
- В таком случае кронпринцу придется подождать.
- Но пруссак... проявляет нетерпение.
- Пруссак? О! - До Мары наконец-то дошло, о ком идет речь. - Может быть, вы
известите принцессу Джулиану о его прибытии?
- Принцесса еще не покидала своей спальни.
- Разве он не может подождать, пока она встанет и будет готова его принять?
Сарус помедлил, глубокие морщины тревоги избороздили его старое лицо.
- Он не привык ждать. Он может отправиться на поиски принцессы Джулианы, и тогда
она...
- Да, могу себе представить, - торопливо кивнула Мара. Джулиана будет недовольна, и
все об этом узнают. Подобного скандала всеми силами следовало избежать.
- Хорошо. Я буду там через минуту.
Когда она вошла в парадную гостиную, прусский кронпринц стоял у одного из окон и
смотрел вниз на засыпанный снегом двор. Заслышав ее шаги, он повернулся и поклонился
по-военному, щелкнув каблуками.
- Мадемуазель, я прошу прощения за то, что оторвал вас от работы.
- Не стоит извиняться. - Мара сделала реверанс и указала ему место напротив себя на
кушетке. Он был высок и хорошо сложен, с могучей бочкообразной грудью. Ему было под
сорок, его светлые усы поражали своей пышностью, особенно по контрасту с обритой наголо
головой. - Желаете чего-нибудь прохладительного? Прекрасно. Тогда чем я могу вам помочь?
Он откашлялся.
- Это весьма деликатное дело.
Увидев, что он умолк, Мара спросила:
- Оно касается принцессы Джулианы, не так ли?
- Совершенно верно. Обворожительное существо. Я получил разрешение ее отца
ухаживать за ней.
- Вот как?
- Она молода и легкомысленна. Она сама не знает, чего хочет.
Мара, уже начинавшая чувствовать себя престарелой вдовствующей тетушкой, про себя
подумала, что это описание совершенно не подходит Джулиане. Но вслух она ничего не
сказала, только ободряюще кивнула.
- Одним словом, она от меня сбежала. Она здесь?
- Разве Сарус вам не сказал? Да, она приехала погостить к брату.
- Что ж, это хорошая новость. Могу я ее увидеть?
- Предупреждая вашу просьбу, Сарус уже пошел справиться, дома ли она.
- Я должен ее видеть!
Его горячность встревожила Мару: кровь прилила к его лицу, жилы на шее вздулись так,
что, казалось, были готовы вот-вот лопнуть. Что же ей делать, если он вскочит и бросится
обыскивать дом? Этого она не знала.
- Давно вы знакомы с Джулианой? - спросила Мара в надежде отвлечь его.
Где же Джулиана? А Родерик? Хоть кто-нибудь! Почему никто из гвардейцев не заглянул
в гостиную хотя бы из любопытства? Неужели никто не захотел взглянуть на "лысого
пруссака"? Может, они тоже совещаются с Родериком?
- Мы познакомились в Рутении, в королевском дворце. С того дня прошло два месяца.
Во дворе под окном застучал дверной молоток. Где-то залаял Демон, и в ответ раздалось
пронзительное тявканье Софи, китайской собачки Джулианы. Мара воспряла духом: похоже, ее
спасение было близко.
- Разве это не собачка Джулианы? Значит, она где-то здесь! Она никуда не ходит без
своей любимицы.
- Это Париж, ваше высочество. Здесь есть места, куда нельзя пойти с собакой.
Где же Сарус? Неужели он не может хотя бы узнать, намерена Джулиана принять своего
визитера или нет? В полном отчаянии Мара задала дурацкий вопрос:
- Надеюсь, снег не помешал вам в пути?
- О, это пустяк. Я ехал всю ночь без остановки. Снег перестал еще до рассвета.
В эту минуту горничная отворила дверь.
- Господа Дюма, отец и сын.
Но не успели новые гости войти, как в гостиную, высунув язык и стуча когтями по
паркету, ворвался Демон. Рядом с ним семенила Софи, волоча за собой усеянный бриллиантами
поводок. Они принялись носиться вокруг кушетки, однако, заметив незнакомого, остановились
как вкопанные. Александр Дюма-старший вошел в комнату со своей обычной добродушной
улыбкой, ничуть не смущенный шумом и суетой. Позади него шел молодой человек с
вьющимися золотисто-каштановыми волосами и светло-голубыми глазами на несколько
меланхоличном лице.
- Мадемуазель Инкогнито! - вскричал Дюма-отец. - Желаю вам доброго утра! Я
привел своего сына, пожелавшего лично познакомиться с такой очаровательной и таинственной
молодой дамой. Надеюсь, вы не против?
Мара представила Дюма-отца кронпринцу, хотя не была уверена, что они разобрали имена
друг друга за пронзительным тявканьем Софи и басовитым лаем Демона. Она строго приказала
Демону замолчать, но это не возымело действия, и она велела горничной увести собак. Однако
те, видимо, решив, что это новая игра, начали снова носиться по гостиной, шныряя между
стульями. Тут в дверях появились Этторе и Жорж Маню. Они тоже присоединились к погоне.
Старший Дюма, наслаждаясь суматохой, сел рядом с Марой и схватил ее за руку.
Она рассеянно улыбнулась ему, но тут же отвлеклась и крикнула:
- Поосторожней с этой вазой!
Прекрасный образец мейсенского фарфора угрожающе закачался на тонконогом столике.
Софи прошмыгнула под ногами у младшего Дюма. Он наклонился, пытаясь подхватить
волочащийся поводок, но в тот же момент за ним потянулся кронпринц. Они столкнулись
лбами с такой силой, что треск раздался по всей комнате. Молодой Дюма попятился и наступил
на Софи. Собачка завизжала. Дюма отпрыгнул и наступил на поводок, который тут же
выдернул у него из-под ног упорный пруссак. Дюма зашатался и рухнул на колени у ног Мары.
Демон обогнул угол кушетки, преследуемый Жоржем и Этторе, оттолкнулся от пола, прыгнул и
приземлился прямо на спину Дюма. Молодой человек качнулся вперед и уткнулся лицом в
колени Мары. Демон тут же перелез по живому мосту в надежные объятия Мары и попытался
лизнуть ее в лицо.
Мара заслонилась, вся трясясь от еле сдерживаемого смеха, Дюма-отец, кронпринц и
Этторе сгрудились в кучу вокруг нее.
И тут в дверях послышался полный холодного презрения голос Родерика:
- Славное веселье, несколько, правда, вульгарное. Это частная вечеринка или каждый
может присоединиться?
8.
Джулиана вплыла в гостиную вслед за братом, милостиво улыбаясь Эрвину, кронпринцу
Пруссии. Ее любезное приветствие, особенно после более чем холодного приема, оказанного
ему Родериком, так ошеломило беднягу, что не успел он и слова сказать, как она увлекла его за
собой любоваться заснеженным Парижем. Отец и сын Дюма ушли еще до второго завтрака,
впрочем, дав слово Родерику вернуться вечером. Не успела за ними закрыться дверь, как их
сменили один из членов Академии, политик неистово республиканского толка и старая графиня
- скандалистка и ярая легитимистка. Эта троица осталась завтракать; за мороженым они чуть
не подрались. После полудня заглянули несколько придворных Луи Филиппа, жалуясь на
скуку. Этот сезон стал скучным как никогда из-за болезни мадам Аделаиды, сестры короля,
уверяли они, и Дом Рутении оказался единственным местом в Париже, где можно было найти
приятное общество и остроумный разговор, не вдыхая снадобий, прописанных докторами.
Вместе с графиней, политиком и академиком, которые явно никуда не спешили и не собирались
уходить, они засели за карты. Позже к ним присоединился Теофиль Готье, журналист и поэт.
Он прочел собравшимся отрывок из своей последней поэмы - фрагмент, описывающий его
путешествие по стране, названия которой Мара не уловила. Но стихи оказались прекрасными,
им все долго аплодировали. Готье пожаловался, что все нынче путешествуют и пишут об этом:
скоро во всех романах и поэмах будут описываться только заграничные достопримечательности
и ни слова о Франции. На это возразил мужчина постарше годами. Он заявил, что много лет
путешествовал по Франции, отыскивая и описывая старинные здания.
- Это все ученые статьи, - пренебрежительно отмахнулся Готье. - А вот самый
знаменитый ваш рассказ - об испанской цыганке по имени Кармен!
Родерик, стоявший у камина, поставил бокал коньяка на полку и погрозил пальцем
спорщикам.
- Эти ученые статьи, как вы их называете, спасли множество зданий, составляющих
архитектурную славу Франции. Назначение Мериме инспектором по охране памятников было
одним из самых важных решений Июльской монархии.
Проспер Мериме поклонился, принимая комплимент, но один из придворных
запротестовал:
- Вы так говорите, будто больше ничего не ждете от Луи Филиппа. А ведь он еще не
умер.
- Совершенно верно, - согласился Родерик и снова взял свой коньяк. - Мои
извинения.
Мара подняла голову, оторвавшись от игры в безик. Ей вспомнился приказ де Ланде: она
должна позаботиться, чтобы Родерик оказался рядом с королем. А где Родерик, там и его люди.
Это имеет какое-то отношение к тому, что их называют Корпусом Смерти? Неужели
существует какой-то план убийства короля? А если существует и если Родерик в нем замешан,
почему так важно, чтобы он оказался в определенном месте? И зачем человеку, работающему в
министерстве Луи Филиппа, зависящему от милостей короля, принимать в этом участие? Все
это казалось бессмыслицей. Но ведь должна же быть какая-то причина! Иначе сама Мара не
была бы сейчас здесь, в Доме Рутении.
Родерик оказался превосходным хозяином: он заботился, чтобы его гости были всем
довольны, и занимал их разговорами, полными искрометного остроумия. У него был особый
дар располагать к себе людей, хотя создаваемую им атмосферу никак нельзя было назвать
умиротворяющей. Он заражал своих гостей острым, жизнерадостным восприятием жизни,
умением наслаждаться каждой минутой, поэтому никто не хотел уходить, боясь пропустить
что-то интересное.
И в то же время Мара почувствовала, что разжигает весь этот блестящий словесный
фейерверк не что иное, как его дурное настроение. Если бы она сама не заметила признаков
нарастающего гнева, особая осмотрительность в поведении гвардейцев заставила бы ее
насторожиться. Негромкий голос Родерика в споре был подобен удару кнута, его блестящие
аргументы разили противников наповал, он подхватывал любую глупость, которую кому-либо
из гостей доводилось сморозить, и с особой мягкостью, с невозмутимым выражением лица
доводил ее до абсурда. В его улыбке, обращенной к дамам, было столько неотразимого
обаяния, что они летели, как бабочки на огонь, висли у него на руке, прижимаясь грудью к его
плечу или начинали глупо хихикать при каждом брошенном на них взгляде.
Джулиана, вернувшись после прогулки со своим пруссаком, с минуту понаблюдала за
братом, а потом бросила встревоженный взгляд на Мару.
- Если Родерик не побережется, ему всадят нож в спину или он свалится под стол
мертвецки пьяный. Обычно он пьет в меру и никогда не мешает коньяк с вином, если только не
чувствует себя смертельно обиженным или разозленным. Хотела бы я знать, что его до этого
довело? Готова поклясться, что его постигло разочарование в любви.
- Вот уж это вряд ли! - резко воскликнула Мара.
- Нет? Как интересно!
Что знает Джулиана о сцене, разыгравшейся накануне ночью? По лицу судить было
невозможно. Мара не верила, что Сарус или Михал стали бы болтать о том, чему стали
свидетелями этой ночью, но кто поручится за слуг?
Рассердился ли на нее Родерик? Возможно, немного, этого она не могла отрицать, но
совсем не так, как он был рассержен сейчас.
- Должно быть, тут что-то другое, - тихо сказала она.
- Что, например?
- Понятия не имею.
Весь этот долгий день она не говорила с Родериком, и он ни разу не обратился к ней.
Благодаря возне с собаками, встреча после вчерашней сцены прошла не так болезненно, как она
ожидала. Досада, вызванная тем, что Родерик вошел в самый неудачный момент, когда она
была окружена мужчинами, а Дюма-сын к тому же полулежал у ее ног, уткнувшись лицом ей в
колени, помогла ей пережить первые минуты. Помогло и то, что сам он держался как ни в чем
не бывало, словно ночной сцены не было вовсе.
И все же оставаться в одной комнате с ним на протяжении целого дня было невыносимо.
Маре казалось, что он все видит и понимает, но ему дела нет до ее чувств. У нее складывалось
впечатление, что он нарочно задерживается, чтобы за ней понаблюдать и досадить ей, хотя мог
бы запереться в кабинете и заняться делами, как обычно. Разумеется, у нее просто разыгралось
воображение. Ее собственные переживания были вполне реальными и имели под собой основу,
а вот приписывать какую-то злонамеренность Родерику не стоило.
Стемнело, наступило время ужина. За стол уселись двадцать восемь человек, включая
обоих Дюма. За ужином подавали разнообразные и прекрасно приготовленные блюда, вино
лилось рекой. Сама Мара лишь для виду ковыряла вилкой кусок телятины у себя на тарелке и
мысленно напоминала себе, что надо будет похвалить повариху за то, как ловко она сумела
обеспечить пищей все растущее по ходу вечера количество едоков. Разговор становился все
громче, настроение у собеседников было превосходное. Ее это раздражало, как царапанье
ногтей по стеклу. Она чувствовала, как подступает головная боль - признак сказывающейся
усталости и напряжения. Больше всего на свете она мечтала остаться одна в своей спальне. При
первой же возможности она собиралась улизнуть.
Они уже покидали столовую, когда Сарус подошел и тронул Родерика за плечо. Принц
выслушал сообщенное ему шепотом известие и с милой улыбкой извинился перед своими
гостями, пообещав присоединиться к ним в гостиной позднее.
Гости сразу же стали вести себя тише и сдержаннее, хотя настроение у них было
по-прежнему оживленное. Почти все были знакомы друг с другом и стали собираться группами
в громадной гостиной, хотя самая большая толпа окружила Джулиану, сидевшую на кушетке в
самой середине салона. Пруссак, вернувшийся к ужину, стоял, склонившись над ней, а
Дюма-отец тем временем расточал ей весьма экстравагантные комплименты и всеми силами
старался убедить ее отказаться от королевского титула и пойти в актрисы.
Одним из немногих, кто предпочел остаться в одиночестве в переполненной людьми
гостиной, был цыган Лука. Он стоял возле окна, прислонившись плечом к раме, взгляд его
темных глаз неотступно следовал за каждым движением Джулианы. По словам Родерика, если,
конечно, ему можно было верить, в их с Джулианой жилах текла цыганская кровь, и, очевидно,
молчаливое восхищение цыгана вызывало какой-то отклик в душе принцессы. Во всяком
случае, она знала, что он с нее глаз не сводит. Время от времени она бросала взгляд на Луку, и
на губах у нее появлялась еле заметная загадочная улыбка.
Мара тоже старалась держаться в стороне от других. Она остановилась возле одного из
двух каминов, разожженных в противоположных концах гостиной, но к ней подошел
Дюма-сын.
- Говорят, мадемуазель Инкогнито, что вы стали любовницей принца Родерика. Это
правда?
- Какой нескромный вопрос! - воскликнула она, стараясь говорить беспечно.
- Вы этого не отрицаете, значит, это правда. Должен вас предупредить: жизнь
куртизанки - это не ложе из роз. Она не так легка и увлекательна, как может показаться.
Он говорил серьезно и, без сомнения, искренне, но у нее не было настроения выслушивать
проповеди.
- Вы были откровенны со мной и, надеюсь, не удивитесь, если я скажу, что подобный
совет звучит несколько странно в устах человека, который, если верить слухам, годами делил
любовниц со своим отцом.
Он пожал плечами.
- Было время, когда я имел привычку утешать любовниц отца и разнашивать для него
новые башмаки, но это в прошлом.
- В самом деле? - вежливо обронила она, оглядываясь вокруг в поисках предлога,
чтобы избавиться от него.
- Знаю, я не имею права разговаривать с вами, но вы очень напоминаете мне одну
женщину, которую я когда-то знал. Ее знали как Мари Дюплесси, хотя ее настоящее имя было
вовсе не дворянским: просто Альфонсина Плесси.
- Было?
- Не так давно она умерла от чахотки. Ей было двадцать три года.
- Она была... дорога вам?
Он поморщился, словно от боли.
- Если вы хотите спросить, была ли она моей содержанкой, ответ - нет. Мы были
любовниками, но я не мог себе позволить ее содержать. Она вскоре ушла от меня и стала
фавориткой более знатных и богатых. У ее ног лежал весь Париж. Но жизнь среди камелий,
бриллиантов и мехов коротка. Женщины стареют, становятся жадными, их преследуют страхи,
или они сгорают от болезни. Вы не созданы для такой жизни, как не подходила она и
Альфонсине. Вам следует вернуться туда, откуда вы пришли, стать женой фермера, монахиней,
старой девой... Все, что угодно, только не это.
Мара подняла на него потемневший взгляд.
- Я бы так и сделала, - сказала она, - если бы могла. А теперь прошу меня извинить.
Она пошла прочь от него и не остановилась, пока не вышла из гостиной, но слова
молодого Дюма продолжали звучать у нее в ушах. Ей не нужны были эти слова, чтобы понять,
чем она рискует, она знала это с самого начала. Выйдя в главную галерею, она прижалась
спиной к стене рядом с дверью и закрыла глаза. Что с ней будет, когда о ее связи с принцем
станет известно всем? Даже если они с бабушкой расскажут всю правду, кто им поверит?
У нее не бьшо иллюзий. Вскоре она приобретет скандальную известность как любовница
принца. Как только слух об этом достигнет Нового Орлеана, дамы начнут обмениваться
многозначительными взглядами и посмеиваться, прикрываясь веерами. Все решат, что она
совершила ту роковую ошибку, о которой предупреждают всех молодых девиц. Непременно
найдутся такие, кто скажет, что они именно этого и ожидали: ведь отец избаловал ее до
невозможности, а сама она вела себя как бессердечная кокетка.
Что же ей делать? Остаться в Париже и стать такой, какой ее считают? Куртизанкой?
Игрушкой богатых мужчин? Уезжая из Луизианы, Мара и представить себе не могла, что
судьба толкнет ее на подобный путь.
Но теперь у нее не было иного выхода. Не по своей вине она оказалась втянутой в трясину
обмана и интриг. И не в ее силах из нее выбраться.
Оттолкнувшись от стены, Мара направилась в свои апартаменты. В галерее над входным
двором было холодно. Она обхватила себя руками за плечи и ускорила шаг. Там, где галерея
пересекалась с анфиладой комнат, идущей с севера на юг, Мара повернула налево и пересекла
три комнаты, которыми редко пользовались. Здесь не было каминов, в воздухе чувствовалась
сырость. Она снова повернула налево и подошла к прихожей, откуда можно было попасть на
служебную лестницу и в ее собственные апартаменты в западном крыле. Дверь прихожей как
раз закрывалась, когда Мара подошла к ней. Она ничуть не удивилась, решив, что это кто-то из
слуг, повернула ручку и торопливо переступила через порог, чтобы спастись от холода.
Родерик стремительно повернулся и выхватил из-за пояса кинжал. Мара остановилась,
прижала руку ко рту, чтобы заглушить крик. Он испустил длинную цепь ругательств. За его
спиной из тени вышел другой мужчина.
- Представьте меня, дорогой мой принц. Молодая дама, которая способна увидеть вас с
ножом в руке и не закричать на весь дом, без сомнения, не только очаровательна, но и умеет
держать язык за зубами.
Это был Шарль Луи Наполеон, принц Луи Наполеон, если именовать его полным
титулом, племянник Наполеона I, претендент на французский трон от семейства Бонапарт. Так
вот с кем Родерик совещался после обеда!
Мара протянула ем
...Поділитися у соцмережах
