Жанр: Любовные романы
Во власти теней
... за меня своей головой, если бы я попыталась бежать. А герцог
Карл умел использовать все способы, чтобы добиться того, чего он хотел. Я
раскаиваюсь в том, что не попыталась увидеться с Баттистой до своего отъезда
из Нанси, но обещаю вам, что если мне удастся вернуться к себе — а я в это
верю, — то я поеду к нему и добьюсь, чтобы Баттиста сказал мне, почему
он принял такое решение.
— Но даже если бы он и возвратился, я теперь только сестра Серафина...
— Вы только послушница, и он, видимо, тоже пока только
послушник, — возразила Фьора. — Не торопитесь стать монахиней и
молитесь за то, чтобы мне удалось бежать.
С детской непосредственностью Антония обняла ее за шею и звучно расцеловала
в обе щеки. Еще несколько минут назад ее большие черные глаза были
затуманены печалью, теперь же они стали похожи на ночное звездное небо.
— Я сделаю все, чтобы помочь вам! — пообещала она.
Антония не успела сказать большего: сестра Херувима спешила к ним,
поддерживая нижние юбки. Время от времени она оборачивалась, чтобы
посмотреть, не следует ли кто за ней.
— Уходите поскорей отсюда, сестра Серафина! — запыхавшись, сказала
она. — Мать-настоятельница идет сюда вместе с кардиналом вице-
канцлером, пожелавшим видеть вас, донна Фьора.
— Вице-канцлер? Кто это? — спросила Фьора. — Я уже запуталась
во всех этих кардиналах.
Но сестра Серафина уже убежала, скрываясь среди лимонных деревьев. Ей
ответила Херувима:
— Его величество кардинал Борджиа, испанец и очень красивый мужчина. У
него глаза словно раскаленные угли.
Некоторое время спустя, преклоняя колено, чтобы поцеловать перстень прелата,
Фьора подумала, что сестра Херувима очень точно описала кардинала: под
черными бровями зрачки Родриго Борджиа горели как угли, зато его улыбка,
открывающая красивые белые зубы, была любезна, когда он поблагодарил матушку
Джироламу за то, что она не сочла за труд самой привести его к донне Фьоре.
Лицо настоятельницы зарделось как вишни, из которых Перонелла готовила
вкусное варенье. Оставив их наедине, она удалилась по аллее удивительно
легкой, молодой походкой.
Неподвижный в своих великолепных одеждах из белоснежного горностая и ярко-
красной бархатной сутане, кардинал подождал, пока настоятельница исчезла из
вида, и только потом повернулся к Фьоре, затем оглядел великолепную
растительность, окружавшую их. Видимо, не удовлетворившись тем, что он
увидел, кардинал вдруг сказал:
— Не хотите ли немного пройтись? Мы можем дойти до бассейна, который я
вижу вон там. Мне всегда нравились фонтаны. Как и у колоколов, у них самые
гармоничные голоса, которые земля может подарить всевышнему. Там есть и
скамейка, где нам будет удобно поговорить.
Из сказанного Фьора поняла, что красивый кардинал не любит музыки и что в
особенности ему хотелось, чтобы никто не услышал того, что он намеревался ей
сказать. Ее удивило следующее: она никогда не видела его раньше, и если его
к ней подослал папа — а все говорило об этом, — то она не могла
сообразить, что же такого конфиденциального он собирался ей сообщить?
Скромно шагая в некотором отдалении от своего импозантного посетителя, Фьора
искоса наблюдала за ним. Она заметила, что на его красных перчатках был не
только кардинальский перстень, но еще и массивные кольца с драгоценными
камнями, что одежды его были шиты золотом, что на его короткой пелерине был
надет золотой крест размером с человеческую ладонь, украшенный крупными
рубинами, и что на красной широкополой шляпе, являющейся отличительным
знаком особого достоинства, прикрывающей горделивое лицо Борджиа, была
золотая пряжка. Даже кардинал Детутвилль, столь поразивший воображение
Фьоры, не был так пышно одет. Что касается папы, то она совершенно забыла о
нем, глядя на все это великолепие его
брата во Христе
.
Дойдя до указанной скамейки, кардинал сел, раскинув вокруг себя такое море
муара и бархата, что Фьоре не оставалось места. Впрочем, Борджиа даже и не
предложил ей сесть. Она так и осталась стоять перед ним, не осмеливаясь
первой прервать молчание, которое посетитель тянул с явным удовольствием.
Своими горящими глазами он рассматривал молодую женщину с такой
настойчивостью, что щеки Фьоры слегка зарделись. Он продолжал рассматривать
ее с очевидным удовольствием, которое незаметно перешло в добрую улыбку.
Наконец кардинал соизволил заговорить:
— Пребывание в Сан-Систо оказывает весьма благотворное влияние на ваше
здоровье, донна Фьора. Когда вы только прибыли сюда, вы были в плохом
состоянии, но теперь этого не скажешь, и вы вновь обрели свою былую красоту.
Помимо того, что она была ему признательна за то, что он избегал таких слов,
как
дочь моя
и
дитя мое
, столь часто употребляемых служителями церкви,
Фьора была удивлена таким началом разговора. Он, без сомнения, был галантным
мужчиной, но обычно священники редко делали комплименты.
— Благодарю, монсеньор, за заботу обо мне, — осторожно начала
Фьора, — но я не понимаю, как вы смогли это заметить. Я не помню, чтобы
я видела вас, когда приехала в Ватикан.
— Зато я вас видел, но не тогда, когда вы только что прибыли, а когда
вы покидали дворец. Вы из тех женщин, которые вызывают интерес, и мне
захотелось побольше узнать о вас. Это было сравнительно легко. У меня
великолепные отношения с кардиналом Детутвиллем, которого ваше присутствие в
Риме ставит в большое затруднение.
— Не понимаю почему? Если я правильно поняла, его роль ограничивается
тем, чтобы довести до сведения короля Франции, что по приказу папы я была
похищена в нескольких шагах от его резиденции, заключена на корабле и
привезена сюда.
Родриго Борджиа рассмеялся. Он любил смеяться, это позволяло ему показать
красивые зубы и увеличивало его неотразимость в глазах женщин.
— И вы находите, что это легкая роль? Я не имею счастья знать короля
Людовика и сожалею об этом, но, судя по тому, что я слышал о нем, такое
сообщение вряд ли ему понравится, особенно с теми условиями, которые
выдвигает папа. Уверен, что их не принял бы ни один король.
Монах Игнасио Ортега, которого я хорошо знаю, всего лишь опасный фанатик, и
ему следовало бы благодарить бога за то, что его еще не казнили. Во всяком
случае, я бы это сделал, будь на его месте. Что же касается кардинала Балю,
он является всего лишь удобным предлогом для того, чтобы позволить его
святейшеству вмешиваться в дела Франции. Могу ли я спросить, каковы истинные
чувства короля Людовика к вам?
Фьора почувствовала, что их разговор стал принимать довольно странный
оборот, и если только он не был ловушкой, то тогда папа не имел к нему
никакого отношения.
— Узнать чувства короля было всегда делом довольно затруднительным,
монсеньор, ибо он умеет их прекрасно скрывать. Однако я полагаю, что король
испытывает ко мне дружеские чувства, потому что он доказал это.
— Но не любовь?
— Никак не пойму, откуда идет этот слух. Мне лично известно, что у
короля никогда не было любовниц.
— У него они были раньше, когда он был моложе. От этих любовниц у него
даже есть дети, но в его возрасте и при его здоровье, которое, как говорят,
оставляет желать лучшего...
— Были ли они у него или нет, это меня не касается, монсеньор. Если вы
готовы проводить меня до капеллы, я готова там поклясться на Евангелии, что
не являюсь любовницей короля Людовика и никогда ею не была. Ведь поэтому я и
сказала папе, что он совершил глупую сделку. Людовик, король Франции,
никогда и ничего не уступит ради того, чтобы вернуть меня.
— И в особенности он не оставит Флоренцию, а это является основной
целью папы. Поэтому-то я и пожелал встретиться с вами.
— Чего же вы ожидаете от меня? Что я помогу папе отделаться от Медичи?
И не рассчитывайте на это! Я прежде всего флорентийка, и Медичи по-прежнему
дороги мне. Я ничего не сделаю против них, пусть это будет стоить мне жизни!
— У меня и в мыслях не было этого! Я хоть и не питаю особой любви к
Лоренцо и его брату, однако для меня невыносима мысль, что Риарио стал
хозяином Флоренции. Я пришел говорить с вами не о политике, а просто сказать
вам следующее: дворец кардинала, а в особенности дворец вице-канцлера
церкви, является неприступным убежищем, на пороге которого воля папы теряет
силу.
Он смолк, видимо, желая подчеркнуть важность сказанного. Слышалось только
журчание фонтана, вода которого поднималась вверх и сверкающими брызгами
падала в бассейн из белого мрамора. Фьора подошла к нему и опустила в него
пальцы, пропуская между ними прозрачную воду.
— А разве монастырь, в котором я нахожусь, не является убежищем?
— Не совсем. Вас поместили сюда и в любой момент могут вызволить
отсюда, желаете вы этого или нет. У меня иначе.
— Я отлично понимаю, но тогда как бы вы объяснили причины для
предоставления мне убежища? Ведь вы один из самых влиятельных и
высокопоставленных людей папского двора и...
— Я только что сказал вам об этом: я пришел говорить с вами не о
политике. Знайте, что я не всегда одобряю политику Ватикана. И может быть,
мне хочется быть более уверенным в своем будущем, оказав услугу королю
Франции. И кроме того, я лично буду в неутешном горе, если с вами произойдет
какое-нибудь несчастье, потому что, будучи настоящим идальго, я верно служу
женщинам, которых ценю как произведения искусства. А вы являетесь и тем, и
другим.
Фьора стряхнула капли воды с рук и, поправив вуаль, покрывающую ее голову,
подошла к Борджиа, который поднялся при ее приближении.
— Будем откровенны, монсеньор! Мне здесь угрожает опасность?
— Может быть, не в самое ближайшее время, но и оно может наступить
неожиданно скоро. До меня дошли некоторые слухи, которые мне бы хотелось
проверить. Я, конечно, понимаю, что после всего того, что вам пришлось
испытать, вам трудно доверять кому-либо, но послушайте меня: в случае, если
какое-нибудь событие обеспокоит вас, знайте, что с завтрашнего дня один из
моих людей будет находиться неподалеку от монастыря. Если вы будете
нуждаться в помощи, бросьте камень, завернутый в такую же вуаль, через эту
стену. Вас будут ждать.
Это так поразило Фьору, что некоторое время она молчала, не зная, что ответить. Потом тихо сказала:
— Ваша доброта смущает меня, монсеньор, но, если я перейду под ваше
покровительство, не окажется ли так, что я просто сменю одну тюрьму на
другую? Если вы действительно хотите помочь мне, то помогите мне вернуться
во Францию.
— Все в свое время! Вы не сможете покинуть Рим без подготовки. А ваш
побег вызовет целую бурю, и поэтому все надо делать постепенно. Вы так
торопитесь вернуться к себе?
— У меня трехмесячный сын, монсеньор. Его отец погиб, и у ребенка нет
никого, кроме меня.
— Не теряйте надежды и доверьтесь мне. Главное — это предоставить вам
надежное убежище, а уж потом мы подумаем, как вам вернуться во Францию.
Разговор был окончен. Кардинал уже поднимал руку, усеянную драгоценными
камнями, для благословения, и Фьора была вынуждена наклонить голову, но в
этом традиционном движении не было уважения. Просто необходимо было соблюсти
приличия, ибо она задалась вопросом, действительно ли этот человек с
ласкающим взором принадлежал церкви. Если бы он пришел сюда один, а не в
сопровождении Джироламы, она сразу же засомневалась бы.
— Подумайте! — прошептал он, почти не шевеля губами. — Но
думайте быстрее!
Полы красной шелковой сутаны тихо прошелестели по белым плитам. Фьора
посмотрела на импозантную фигуру удаляющегося прелата. Было неоспоримо, что
от этого незнакомца исходило какое-то необъяснимое очарование, но за два
последних года недоверие стало таким естественным для Фьоры. В том, что красавец-
кардинал хотел получить благосклонность короля Франции, не было ничего
необычного. Будучи намного моложе папы, он мог надеяться получить папскую
корону, и дружба короля Франции была бы тогда очень важна для него, но это
возможное преимущество стоило несомненного риска, которому он бы подвергал
себя, предоставляя убежище беглянке.
Время пробежало незаметно, солнце уже заходило в кроваво-красном небе,
предвещая ветер на следующий день. На фоне этого неба деревья в саду
казались черными, и молодой женщине стало сразу неуютно. Она подошла к
скамейке, на которой оставила рукоделие, положила его в тканую сумку и
медленно направилась к монастырю, фрески которого уже начинали бледнеть в
пурпурном свете. Она шла задумчиво, подавленная чувством своего одиночества.
Ее терзала мысль о том, что она безнадежно пропала в этом неизвестном и
враждебном мире, полном ловушек, тем более ужасных, что внешне они выглядели
так привлекательно.
Желание увидеть вновь своего сына, дорогую Леонарду, добрую Перонеллу с ее
хмурым Этьеном, Флорана, который так искренне любил ее, свой дом, увитый
барвинком, стало вдруг таким сильным, что она прислонилась к колонне, еще
теплой от заходящего солнца, и обвила ее рукой, как бы опираясь на что-то
солидное и надежное. Она закрыла глаза и заплакала.
— Не плачьте! — прошептал кто-то рядом ласковым голосом, и
маленькая рука легла на ее плечо. — Я пришла за вами, чтобы проводить
вас в капеллу, потому что уже настал последний час молитвы. Я буду петь для
господа бога и для вас.
Сквозь слезы Фьоре показалось, что она видит перед собой Баттисту и слышит,
как он говорит ей:
Завтра Рождество, а мы оба изгнанники. Если вы
пожелаете, я проведу день рядом с вами и спою вам песни, которые поют у
нас
. Прошло время, а они по-прежнему были изгнанниками, он в снегах
Лотарингии, где решил похоронить себя, она под этим римским солнцем, не
похожим ни на какое другое.
Под влиянием чувств она бросилась на шею сестры Серафины и, расцеловав ее,
прошептала:
— Простите мне эту минуту слабости. Я думала о своих близких, о
маленьком сыне.
— Надеюсь, кардинал Борджиа не принес никаких плохих для вас вестей?
— Нет. Не так чтобы плохих, но признаюсь вам, что не знаю, что и
думать. Если вы хотите, я расскажу вам об этом. И спасибо вам за этот вечер
и за вашу дружбу.
Они улыбнулись друг другу и, взявшись за руки, встали в двойной ряд
доминиканок в черном и белом, идущих в капеллу.
Сестра Серафина была высокого мнения о кардинале вице-канцлере, о котором
говорили, что он был хорошим духовником, великодушным и прощающим грехи
других. Но как Антония Колонна судила несколько иначе.
Она была достаточно разумной, чтобы делать различия, потому что римская
знать не испытывала никакой симпатии к этой банде испанцев, приехавших из
своей Валенсии. Всем отличались тогда они от римлян: характером, нравом,
уровнем цивилизации, потому что испанцы являлись тогда нацией феодалов. Все
это способствовало разногласиям, не считая прочную ненависть итальянцев к
иностранцам. Поначалу итальянцы считали этих людей грубыми и недостойными их
общения, потому что они носили еще печать их прежних войн с маврами, но у
вновь прибывших были длинные зубы, и они любили роскошь. Они быстро
интегрировались и по указке Родриго заставили признать себя, льстя любви
римлян к праздникам и в особенности приняв их весьма особую мораль, по
которой преступление может быть величественным, и что человек, освобожденный
от прежних запретов, благодаря культуре может быть, в сущности, единственным
судьей своего собственного поведения.
Что же касалось вице-канцлера, его репутация была вполне определенной: месса
не являлась его главной заботой, и он потерял счет своим любовницам. А его
фаворитка, некая замужняя дама по имени Ваноцца, уже успела родить ему двух
сыновей — Хуана и Цезаря, признанных ее мужем. Кардинал не скрывал, что дети
были его крови, и обожал их. Однако Ваноцца, живущая в роскоши в красивом
доме на площади Риццо-ди-Мерло и обладающая виноградниками на Эскилине, не
могла целиком претендовать на этого человека, о котором говорили — и сестра
Серафина густо покраснела, произнеся эти грязные слова, — что
не было
большего бабника, чем он
.
— Мне кажется, — сказала Серафина в заключение, — что прежде,
чем отдаться его покровительству, вам следует взвесить, чем вы рискуете. Не
говорил ли вам кардинал о той опасности, которую он предчувствует?
— Нет, ничего. Он просто сказал, что не во всем уверен и хочет
проверить некоторые вещи.
— Опасность может быть надуманной для того, чтобы прибрать вас
наверняка к своим рукам. Вы очень красивы, и это, без сомнения, главная
причина, по которой он так сильно заинтересовался вами, вплоть до того, что
кардинал решил лично посетить вас здесь без разрешения папы.
— Так что же мне делать? Ведь он пообещал мне, что поможет вернуться во
Францию.
— И конечно, вы готовы рискнуть всем ради счастья вновь увидеться с
вашими близкими?
— И чтобы иметь возможность задать несколько вопросов нашему Баттисте,
не забывайте об этом!
— Я этого не забываю и очень хотела бы вам помочь, но послушайте меня:
не торопите события! Я попрошу отнести письмо моему дяде, протонатарию
Колонна, попросив его прийти сюда поговорить со мной. Папа не любит его, но
это очень тонкий и хитрый человек, которому всегда удается узнать то, что
ему надо. Он уже не раз спасал нас от многих бед.
Это обещание немного успокоило Фьору. В положении, в котором она оказалась,
надо было обретать друзей, ведь без них она никогда не увидит больше свой
любимый край Луары.
Поэтому она решила последовать совету своей юной подруги и быть терпеливой,
чему учил ее Деметриос, который утверждал, что терпение — самая главная
добродетель. Может быть, потому, что самое трудное — это хранить терпение,
когда хочется действовать. Во всяком случае, она больше не была одинока, и,
слушая, как хрустальный голос благословлял Богоматерь под высокими сводами
капеллы, ей пришла в голову мысль, что в этот же момент Леонарда, наверное,
обращалась к богу, Деве Марии и ко всем святым, которым она доверяла, и,
может быть, это поможет ей встретить на своем пути ангела.
Когда она выходила из столовой, матушка Джиролама отвела ее в сторону и
прошлась с ней немного под арками монастыря, освещенными двумя большими
свечами из желтого воска.
— Надеюсь, что его высочество не сообщил вам ничего такого, что могло
встревожить вас? — спросила настоятельница, опустив глаза к носкам
своих туфель. — Нашему дому редко оказывают такую честь.
Фьора неожиданно подумала, что матушка сгорает от любопытства, как простая
послушница, и скрыла свою улыбку под белой вуалью.
— Я сама была удивлена этим визитом, матушка. На самом деле его
величество пришли для того, чтобы призвать меня к терпению и послушанию.
Может быть, несколько резкое мое поведение перед святым отцом обеспокоило
его? Ему известно, что я вхожу в окружение короля Франции, и он дал мне
понять, что для всеобщего блага было бы желательно, чтобы я подчинилась
воле, против которой я действительно бессильна.
Она не могла бы сказать ни за что на свете, откуда у нее взялось это
вдохновение — шедевр лицемерия, но, видя, что ее собеседница молча и
одобрительно кивала головой, ей стало стыдно обманывать эту святую женщину,
принявшую ее с таким великодушием.
— Послушание — это наша первейшая обязанность, дочь моя, — сказала
со вздохом матушка Джиролама, — и я благодарна кардиналу за то, что он
пришел, чтобы напомнить вам об этом. Как я понимаю, ваше поведение может
быть в некоторой степени полезным для политики его святейшества. Я мало знаю
кардинала, но слышала о нем как о большом дипломате и очень ответственном
человеке. Думаю, вам стоит последовать его советам.
Даже не представляя, какие советы давал ее постоялице вице-канцлер, матушка
Джиролама пошла поразмыслить, как это она делала каждый вечер перед отходом
ко сну, о вечной жизни и о том, как лучше вести по этому пути молодые души,
доверенные ей.
Испытывая смутное беспокойство, Фьора решила зайти в капеллу, чтобы постоять
там в успокаивающей темноте при слабом свете огонька перед
дарохранительницей. Несмотря на то, что Фьора не была очень набожна, она
понимала Леонарду, которая при малейшей неприятности шла излить свою душу
перед каким-нибудь алтарем. Может, ей будет дано получить совет сверху?
Однако ни в этот вечер, ни в последующие ничего не произошло. Минуло пять
дней, и никакие известия не нарушили монотонную монастырскую жизнь Фьоры.
Если сестра Серафина передала записку во дворец кардинала Колонна, то тот
пока еще не появился в Сан-Систо.
Нетерпение овладело Фьорой, потому что нет ничего более ужасного, чем
бояться чего-то, не зная, чего именно. Перед Рождеством погода изменилась и
стала еще хуже, чем в день ее приезда. На Средиземном море разыгралась буря,
и сильные порывы западного ветра доходили до этих краев, сметая на своем
пути хижины рыбаков. А в городе ветер срывал черепицы домов, ломал ветви
деревьев, наносил еще больший ущерб развалинам античных императорских
дворцов. Он врывался в любую открытую дверь, гасил свечи в капелле и
раздувал пепел в жаровнях.
Сквозняки усиливали лихорадку, и сестра Приска умерла в первую зимнюю ночь
на руках бедняжки Херувимы, лицо которой, обычно такое веселое, опухло от
слез.
Когда Приску хоронили в строгой орденской одежде, Фьора, как и все,
присутствовала на этой печальной церемонии. Ей казалось, что только тело ее
пребывало здесь, а душа витала где-то далеко. Служба проходила как во сне.
Иногда она прислушивалась к завыванию ветра, раздувающего платья монашек,
хлопающих как знамена на древках, и ее мысль постоянно возвращалась к саду,
к тому месту у стены, которая выходила на пруд. Был ли человек кардинала на
месте в такую ужасную погоду?
И все-таки после окончания службы Фьора набросила черную накидку и хотела
спуститься в сад, чтобы убедиться в этом. Она нашла то место в стене, откуда
можно было при необходимости подать условный сигнал. Там рос огромный куст
кирказона, которому было, наверное, уже больше ста лет, серые узловатые
ветви его словно срослись со стеной. С его помощью перебраться через стену
не составляло ни малейшей трудности.
Но едва Фьора направилась к цветочным клумбам, как увидела настоятельницу
Джироламу, которая приближалась к ней.
— Вы действительно хотите пройтись по саду в такую погоду? —
удивленно спросила настоятельница.
— Почему бы и нет, матушка? Это всего лишь буря, а мне так хочется
подышать свежим воздухом перед сном.
— Разве вам было недостаточно воздуха на кладбище, откуда мы только что
вернулись? Лично я едва держусь на ногах. И кроме того, о прогулке сейчас не
может быть и речи: вас ждут в приемной.
— Меня? Это опять... кардинал Борджиа?
— Кардинал не ждал бы вас в приемной, — заметила мать-
настоятельница. — Он имеет полное право пройти в монастырь. Речь идет о
даме, которая предъявила разрешение на свидание с вами. На этом разрешении
стоит личная печать его святейшества.
— Но я никого не знаю здесь, кто мог бы... Кто же это может быть?
— Дама назвала себя Босколи, а больше я ничего не могу добавить, разве
только то, что она в трауре. Вероятно, она вдова.
— Босколи? — переспросила Фьора, не скрывая своего
удивления. — Но это имя мне ничего не говорит. Может, вы знаете что-
нибудь об этой женщине?
— Нет, я никогда не слыхала о ней, донна Фьора. Во всяком случае, вы
ничем не рискуете, если увидитесь с ней. Хотите, я пойду вместе с вами?
— Вы очень добры, но лучше я пойду одна.
— Тогда не забывайте наставлений магистра вице-канцлера, с которыми вы
согласились, и помните о том, что эта дама является посланницей нашего
святейшего отца.
— Я постараюсь не забывать об этом, преподобная матушка.
Идя по коридору, Фьора лихорадочно думала о том, что все будет зависеть от
того, что скажет ей эта незнакомая дама. Ее смущало, однако, что эта женщина
была посланницей Сикста IV. Не дав себе труда снять черную накидку, Фьора
направилась в приемную.
Приемная представляла собой огромный сводчатый зал, посередине которого была
решетка из толстых железных прутьев. С монастырской стороны на стене висел
бронзовый крест — единственное украшение зала, а со стороны посетителей
стены были украшены яркими фресками, изображающими муки блаженного папы
Сикста II, обезглавленного в 258 году, и четырех его дьяконов.
...Закладка в соц.сетях
