Жанр: Любовные романы
Во власти теней
...ственное, что
может облегчить отчаяние, которое царит в его отравленной душе. Кроме этого,
она повторяла про себя отвратительное для нее имя Пацци и испытывала тайное
наслаждение от того, что может предложить Лоренцо Великолепному эту брачную
ночь, на которую она бы ни за что раньше не согласилась.
В таком душевном состоянии, но не испытывая друг к другу настоящей любви,
Фьора и Лоренцо могли бы потерпеть полное поражение или, по крайней мере,
испытать разочарование, однако они с удивлением обнаружили, что их тела
настроены на одну волну и находятся в редком для двух влюбленных согласии.
Каждый из них шестым чувством понимал, что требуется другому, и так вместе
они поднялись на высшую ступень наслаждения, достигли такой силы взаимного
удовлетворения, что, пройдя эту высшую точку, они, трепещущие и
опустошенные, могли лишь любоваться друг другом, лежа на шелковых простынях.
Потом, крепко обнявшись, они забылись целительным сном, который так был
необходим для них обоих и которого они не могли обрести, находясь в своем
одиночестве.
Лоренцо встал на заре. Фьора так сладко спала, что он не решился ее
разбудить, но, прежде чем вновь погрузиться в повседневный ад, ему было
необходимо набраться от нее новой силы. Тогда он обнял ее и целовал до тех
пор, пока она не проснулась и не открыла глаза.
— Я не хотел уходить, как какой-нибудь вор, — шептал Лоренцо,
прижавшись к ее губам. — И потом... ты мне разрешишь... прийти к тебе
сегодня ночью?
Она улыбнулась ему и сладко потянулась:
— А тебе разве нужно разрешение?
— Да... Мне было так хорошо с тобой, что я в это еще не могу поверить.
На этот раз она громко рассмеялась:
— По сравнению с тобой святой Фома был истовый христианин. Тогда можешь
ты мне объяснить, как это получилось, что мы оба оказались обнаженными в
одной постели?
— Может быть, это был просто сон, но я хочу его снова увидеть. Мне
необходимо тебя любить, Фьора, брать от тебя твое тепло и отдавать тебе
свое. Ты как источник, к которому я долго шел и который чудом забил из самой
черной и мрачной скалы. Не пить из него будет для меня невыносимым
страданием. Я тебе еще нужен?
Она встала на колени и притянула к себе его некрасивое, но такое
притягательное лицо.
— Да, я хочу тебя! — произнесла она совершенно искренне. —
Возвращайся! Я буду тебя ждать!
Она поцеловала его долгим поцелуем, а потом неожиданно выскользнула из его
жадных рук и нырнула под одеяло, обняв подушку.
— Но пока дай мне еще поспать!
Когда Фьора окончательно проснулась, небо было серым, а дождь, которого не
было уже два дня, начался снова. Сад весь утонул в плотном влажном тумане,
который оседал на статуях. После стольких потрясений ночь, которая выпала на
ее долю, была для Фьоры словно купель с живой водой. Лоренцо был таким
любовником, о котором мечтает каждая женщина, и его ласки смыли с ее тела
всю грязь и боль, которые тяготили ее. И молодая женщина даже не задавала
себе вопроса о том, какие чувства вызывал в ней этот человек: ей было просто
хорошо с ним, а пока больше ничего и не требовалось. Тем не менее она с
некоторым неудовольствием гнала от себя одну мысль, которая угнетала ее:
хотя здесь и сменили мебель, но это все равно была та же самая комната, в
которой она стала женщиной в объятиях своего супруга.
Это твоя вина! — ответила она той тени, которая настойчиво вторгалась
в ее воспоминания. — Не надо было разрешать мне уезжать, а самому
изображать из себя сказочного рыцаря перед своей принцессой! Это ты воздвиг
между нами непроходимую стену. А мне всего двадцать лет! И я имею право
жить!
Она уже забыла про то, что еще совсем недавно хотела умереть: настолько
сильно любовь может влиять на молодых людей. Несколько месяцев Фьора жила
пленницей, а тут ее тюрьма вдруг открылась, и она встретила что-то, похожее
на счастье, хотя это был всего лишь его призрак... Поэтому Фьора чуть ли не
с вызовом посмотрела в глаза Деметриосу, когда после того, как Самия унесла
остатки завтрака, поднялась в отцовскую студиолу, которую он занимал теперь.
Но тот знал ее очень хорошо и сразу догадался, что выражали эти темно-серые
глаза, и он, предвидя бурю, не мог не улыбнуться. Она, подумал Деметриос,
ищет повод для ссоры и таким образом хочет освободиться от смятения,
царящего в ее душе. И он не ошибся.
— Что означает твоя улыбка? — нервно спросила она. — И почему
ты так на меня смотришь? Во мне что-нибудь изменилось? Да, я отдалась
Лоренцо! Да, я даже сама предложила ему себя! Сегодня ночью он снова придет,
и я опять буду любить его!
Деметриос отошел от подставки, на которой лежал старинный древнееврейский
манускрипт, приблизился к молодой женщине и положил ей руки на напряженные,
словно окаменевшие плечи.
— Фьора, я очень далек от того, чтобы хотя бы в чем-то упрекать тебя!
То, что произошло сегодня ночью между тобой и Лоренцо, было предрешено уже
давно. Он часто говорил со мной, и я сразу понял, что он тоскует о тебе, но
не может это высказать открыто. Поэтому совершенно естественно, что после
всего случившегося он пришел сюда.
— И ты считаешь, что он меня любит?
— Ты похожа на всех женщин: ты слишком упрощаешь чувства. Лоренцо похож
на садовника, который увидел, как вор убегает и уносит в руках самый
красивый цветок из его сада, так и не дав ему самому вдохнуть его аромат.
Вчера этот цветок вернулся к нему, он стал еще прекраснее, от него исходил
чересчур соблазнительный запах, и Лоренцо не смог не опьяниться им. А ты...
— Что я? — вскинулась Фьора.
— Перестань, Фьора! Ты не совершила никакого преступления. Просто
любовь вернула тебе вкус к жизни, который ты на какое-то время потеряла.
— Любовь? Я даже не знаю, люблю ли я Лоренцо! А это, наверное, так
просто узнать, тогда было бы намного легче!
— И, самое главное, проще, но ты вся пропитана христианской моралью,
несмотря на твое классическое воспитание, и все это благодаря нашей дорогой
Леонарде.
— Не говори про нее. Это причиняет мне боль! Я готова сгореть от
стыда...
— Ты права: мне не надо о ней говорить. Что касается стыда, то это
совершенно неподходящее слово, даже если ты не любишь Лоренцо. То, что ты в
нем любишь, это, прежде всего, та любовь, которую он дает тебе, а мне
известно, что в этом деле он... настоящий виртуоз... Потом ведь в глубине
твоей души всегда жила маленькая флорентийка, в которой Лоренцо Великолепный
всегда был героем. Не отдавая себе отчета, ты всегда была влюблена в него!
— Нет, я любила Джулиано....
— Ты только думала, что любишь его. Это доказывает и то, что ты очень
быстро изгнала его из своих мыслей! Однако ты забываешь про тот знаменитый
бал, на котором мы встретились в первый раз, и ты там танцевала с Лоренцо;
я никогда не видел такого счастливого лица, и это лицо было твоим!
— Это правда, я была очень счастлива... и очень горда! —
согласилась Фьора.
— Ты и сейчас горда, потому что видишь его у своих ног. Он пришел к
тебе, словно нищий, выпрашивающий милостыню, молящий о жалости: и это он-то,
у которого столько власти, и я сейчас же понял, что ты осыпешь его своими
дарами. И ты же прогнала бы его, если бы он заявился к тебе в качестве
властелина и хозяина. Разве не так?
Весь гнев Фьоры прошел как не бывало, и она рассмеялась.
— Ты, как обычно, прав, Деметриос! Но что мне теперь делать? Ведь мне
надо уезжать...
— Не сейчас. Ты и сама этого не желаешь. Люби сколько захочешь! Это
самое лучшее лекарство не только для тела, но и для сердца, которому
пришлось много пострадать! Но все же...
Он помолчал, но Фьора поняла, что его одолевает какое-то беспокойство.
— Но все же?
— Вы хотя бы поговорили? Он должен был задать тебе много вопросов...
Молодая женщина покраснела, отвернулась и направилась к подставке для книг.
— Мы... мы вообще не разговаривали...
— Прекрасно! — воскликнул Деметриос, который не удержался от смеха
при виде ее смущенного лица. — И если хочешь знать, это просто здорово!
Но вы еще будете разговаривать. Тогда слушай меня хорошенько: ни в коем
случае не говори ему, что тебя отдали замуж за Карло Пацци!
— Он сделал все, чтобы помочь мне, — вступилась за него Фьора.
— Да, но рана Лоренцо слишком глубока и свежа, чтобы он смог вынести
мысль о том, что ты носишь это имя. Как бы ни было велико его желание, он от
тебя с ужасом отвернется. А последствия могут быть самые ужасные... Ты
хорошо меня поняла?
— Не волнуйся, — успокоила его Фьора. — Я ничего не скажу.
Осторожным движением она перевернула несколько хрупких страниц манускрипта,
и хотя не могла прочитать ни слова, тем не менее с восторгом смотрела на
красивые и стройные буквы.
— Странная это вещь — судьба, — вздохнула она. — Моей угодно,
чтобы я заключала браки, которые нужно скрывать от Лоренцо. Вспомни!
— Ты права, но сейчас все совсем по-другому. Ты и сама скоро забудешь
про этот брак. Его можно не считать, потому что...
— Что
потому что
? — встрепенулась Фьора.
— Ничего. Постарайся больше о нем не думать. Думай только о том
человеке, что придет сегодня к тебе, чтобы найти убежище и покой, которые
ему так необходимы!
Но в эту ночь Лоренцо не пришел. Через Эстебана, который вышел в город
прогуляться, он передал записку. На завтра были назначены похороны Джулиано,
и Лоренцо должен был провести последнюю ночь рядом с братом.
Новости, которые принес кастилец, были по-прежнему не очень утешительными.
Продолжалась травля Пацци, их родственников и сторонников. В городе
арестовали еще двоих, из которых один, переодетый женщиной, прятался в
церкви Санта-Кроче, троих взяли на одной из сельских дорог. Старый Джакопо,
которого все-таки схватили на пути в Имолу, сопровождался теперь в крытой
карете во Флоренцию. Его должны были казнить в тот момент, когда будут
предавать земле прах Джулиано.
Многих сбрасывали с высоты, вешали или отдавали толпе, а около старого
дворца число растерзанных жертв доходило до шестидесяти. Но это были только
одни мужчины: Лоренцо строго запретил причинять вред женщинам, поскольку они
— и это было так на самом деле — не участвовали непосредственно в убийствах.
— А Иеронима? — с горечью спросила Фьора. — Что, и она здесь
тоже ни при чем?
— Она единственная, которую Великолепный приказал схватить, —
ответил Деметриос.
— А как он узнал, что она участвовала в заговоре?
— Об этом сказал ему вчера я сам. Ты можешь быть уверена, что ее
усиленно ищут.
— Это совершенно верно, — вмешался Эстебан. — Я спрашивал у
Савальо, начальника охраны, который занимается поисками, но он обыскал все
дома Пацци, начиная с их дворца рядом с Санта-Кроче и кончая виллой Монтуги,
но не нашел Иеронимы.
Лоренцо пришел на следующий вечер после того, как младший брат был похоронен
в семейном склепе древней церкви Святого Лоренцо, где уже лежали его отец,
Пьеро Подагрик, и дед, Козимо Старый, и подтвердил опасения Фьоры. Некоторым
Пацци удалось ускользнуть. Конечно, Антонио и Стефано, те, которые напали на
него, после пыток выдали всех своих сообщников: так удалось арестовать
Монтесекко, которому отрубили голову. Франческо Пацци получил по заслугам,
но Бандини, который терзал уже убитого Джулиано, удалось сбежать. Его долго
преследовали по дороге в Венецию, но ему удалось каким-то чудом скрыться в
лесу.
— Но я его все равно найду, — решительно заявил Лоренцо. —
Куда бы он ни уехал, пусть даже к туркам, я его достану.
— Гибнет так много людей, — сказала Фьора. — А ты уверен в том, что все они виновны?
— Конечно, нет, но я не в силах сдержать ярость народа. Мне приходится
прикладывать невероятные усилия, чтобы отбиваться от тех, кто хочет взять
приступом мой дворец из-за кардинала Риарио...
— А что ты с ним собираешься сделать?
Лоренцо пожал плечами:
— Когда все в городе успокоится, я отправлю его в Рим и дам хорошее
сопровождение... или в Перузу, потому что он назначен туда легатом. Ты бы на
него посмотрела: он умирает от страха, и я уверен, что, если бы он хоть чуть-
чуть догадывался о том, что должно произойти в Санта-Мария-дель-Фьоре, он бы
и шагу не ступил во Флоренцию! Но я прошу тебя, моя нежная, моя прекрасная,
моя драгоценная: перестанем говорить об этом ужасе. Рядом с тобой я хочу
чувствовать только желание и любовь!
Этой ночью они любили друг друга долго, страстно и никак не могли
насытиться. Лоренцо уснул первым, побежденный усталостью, а Фьора никак не
могла уснуть. Она сидела на постели, положив голову на согнутые колени, и
смотрела на смуглое сильное тело, вытянувшееся на смятых простынях. Он
обессилел, словно от удара молнии, и теперь лежал, раскинув руки и ноги, на
смятом ложе, крепко сжав в кулаке одну из длинных прядей ее волос.
Фьора попыталась освободить волосы, но он держал их крепко, и она не стала
его будить. Потом она вытянулась рядом с ним, поцеловав рану, с которой
сползла повязка.
Она снова спросила себя, любила ли она его, но сердце молчало. Фьора желала
его, в его объятиях она испытывала радость, но, когда все успокаивалось и
наступала тишина, в ней просыпался внутренний голос, и это был голос
сожаления. Какими бы счастливыми ни были те мгновения, которые она
переживала вместе с Лоренцо, ей не удавалось забыться и заглушить
воспоминания о Филиппе, о Филиппе, которого она навсегда потеряла, несмотря
на неясные предсказания Деметриоса. И, не отдавая себе отчета, она горько
разрыдалась на плече своего уснувшего любовника.
К тому времени как он проснулся, она так и не смогла забыться ни на минуту.
Ей в голову приходили самые разнообразные мысли. Пока Лоренцо одевался в
бледном свете прохладного утра, Фьора сообщила ему о своем желании
помолиться на могиле своего отца в церкви Ор-Сан-Микеле.
— Это пока невозможно, моя любовь. Я не хочу, чтобы ты выходила в
город, пока там все не успокоится. Там творятся страшные вещи. И такой
запах... я не хотел бы быть на месте Сандро Боттичелли...
— Почему?
— Ему велели написать картину с изображением повешенных на балконе
людей. И несчастный целые часы проводит там и делает наброски.
— Бедный Сандро! А ведь он так любит все красивое! Ладно, я просто
погуляю вокруг дома. Да, скажи мне, что стало с нашим поместьем?
— Тем, что около Монтути? Я думаю, что оно до сих пор принадлежит тебе,
там никто не живет, и постепенно оно приходит в упадок.
— А почему?
— Смерть Марино Бетти, убийцы твоего отца, отпугнула всех. Крестьяне
суеверны, и они страшно боятся привидений. Надо будет посмотреть, что там
можно сделать. Может быть, придется сжечь то дерево, на котором его
повесили, или срыть до основания его дом?
— Поговорим об этом позже. Ведь нас никто не торопит...
— У нас еще много времени впереди, — нежно сказал он и потянулся к
ее губам.
Когда Лоренцо уже собирался уходить, Фьора снова обратилась к нему:
— Будет лучше, если ты сегодня вечером не придешь.
— Почему? — И его глаза померкли. — Ты уже устала от меня?
— Как ты такое можешь говорить? Нет, мой Лоренцо, я от тебя не устала,
но у женщин бывают такие ночи, которые она должна проводить в одиночестве.
Ты понял?
Он стал смеяться и покрывать поцелуями ее лицо, руки и плечи.
— Ладно, нечистое создание! Ты хотя бы выспишься. И моя мать тоже. Из-
за того, что произошло, она сильно волнуется, когда я не ночую дома. Но не
думай, что тебе удастся долго держать меня на расстоянии!
Через час после его ухода Фьора пришла к Деметриосу и сообщила ему свой
план. Он молча выслушал ее, а когда она закончила, спросил:
— Ты знаешь, какое сегодня число?
— Я думаю, 28 апреля... мой бог! То же самое число!
— Да. Три года назад, день в день, мы с тобой пошли туда, чтобы
наказать убийцу. И ты полагаешь, что Иеронима может скрываться в вашем
старом поместье?
— Конечно! Дом ее сообщника и бывшего любовника — отличное убежище!
Особенно если этот дом охраняет страх! Эта чертовка никогда ничего не
боялась, особенно привидений.
— Может быть, ты и права, Фьора! Да, я тоже так думаю. По крайней мере,
нам ничего не стоит пойти и убедиться!
Ночь выдалась ненастной, на небе не было ни одной звезды, но Фьора нашла бы
дорогу даже с закрытыми глазами, настолько она все помнила. Она ехала на
муле рядом с Деметриосом, согнувшись и прячась от дождя, от которого ее
защищал плащ с капюшоном, но Фьора совсем не чувствовала сырости, она прошла
бы и сквозь огонь, чтобы достичь своей цели: настолько она была уверена в
том, что дорога приведет куда надо и она наконец отомстит.
Позади нее ехали Эстебан и Рокко, оба вооруженные до зубов. Бывший бандит с
большой дороги пожелал принять участие в экспедиции, когда узнал, для чего
все затевалось.
— Я должен это сделать для тебя, — сказал он Фьоре. —
Благодаря тебе я снова могу стать настоящим солдатом и служить такому
господину, который мне по душе.
На другой день он собирался уезжать в свою пещеру под Сан-Квирико-д'Орча,
обмундировать и вооружить там своих людей, которых под его командованием
Медичи нанимал к себе на службу. Он был уверен, что война с папой начнется
очень скоро, а Лоренцо Великолепный прекрасно знал цену хорошо обученным
солдатам. Кроме того, Рокко получил от него некоторую сумму за то, что бился
на стороне Лоренцо в соборе. Поэтому на сердце у него было радостно, и время
от времени Фьора слышала, что он что-то насвистывал себе под нос.
Доехав до места, она без труда нашла тропинку, обсаженную с обеих сторон
живой изгородью, которая вела к неясно очерченным постройкам, между которыми
стояла огромная одинокая сосна, на которой когда-то висело растерзанное тело
Марино Бетти...
Всадники спешились на некотором расстоянии от дома и привязали животных к
кипарисам, а затем, ступая как можно тише, двинулись к дому.
— А дом-то не маленький! — заметил Рокко. — Если мы хотим все
хорошенько осмотреть, то нам, наверное, надо будет разделиться, хотя на
первый взгляд там никого нет.
Заброшенные строения едва вырисовывались на фоне ночного неба, и не было
слышно ни звука, лишь скрип незакрытой двери, которая раскачивалась от
ветра. Ничего не ответив, остальные продолжали продвигаться вперед,
пристально всматриваясь в темноту ночи.
Вдруг Фьора почувствовала, что Эстебан схватил ее за руку:
— Смотри! — прошептал он. — Вон там... Рядом с домом
интенданта! Из трубы идет дым!
Сердце Фьоры забилось сильнее: огонь означал, что в доме кто-то есть!
— Это может быть какой-нибудь пастух, которому потребовалось убежище от
непогоды, — сказал Деметриос. — Или заблудившийся странник. В
такую ночь можно попроситься в дом к самому дьяволу!
— Нет! — ответила ему Фьора. — Это она! Я уверена, что это
она...
Не дожидаясь остальных, она направилась к этой части дома, по-прежнему
стараясь не шуметь. Подойдя ближе, Фьора увидела, что из-под неплотно
прикрытой ставни выбивается луч света.
Она знала этот дом наизусть, потому что ребенком сотни раз играла в нем. Ей
было известно, что дверь этой комнаты закрывалась только на задвижку, но
изнутри можно было закрываться еще и на засов. Если засов был задвинут, то
они могли войти, только сломав ставни.
Очень осторожно она надавила ручку, и дверь начала поддаваться. Затаив
дыхание, Фьора стала открывать ее шире и со страхом ждала сопротивления
изнутри, но те, кто находился там, видимо, считали себя в полной
безопасности благодаря тому страху, который местное население питало к
заброшенному дому. Дверь открылась....
Перед огнем на низкой скамейке сидела женщина в темном плаще, вышитом
серебром, и что-то ела, положив локти на стол. Фьора ее сразу узнала.
Женщина сидела к двери спиной и не видела, как та открылась.
— Здравствуй, Иеронима! — только и сказала Фьора.
Женщина так резко подскочила, что стол перевернулся и на пол посыпалась
посуда. Фьора наслаждалась предвкушением сладостного чувства мести. Перед
нею было лицо, на котором отражался один только страх. Ее кожа посерела,
веки набрякли, а под глазами висели мешки. От ее яркой красоты, которой она
блистала еще так недавно, ничего не осталось, ее руки дрожали. Но ненависть
подстегнула ее, и Фьора увидела, как сузились ее зрачки, когда она
прошипела:
— Что ты здесь делаешь? Разве ты не в Риме?
— Это и так понятно. Я уехала оттуда через несколько часов после тебя.
— Как это тебе удалось?
— Уж не думаешь ли ты, что я пришла сюда, чтобы исповедаться тебе?
Наступил час расплаты! По твоей вине погибло много людей, но кровь моего
отца громче всех требует мщения. Я пришла, чтобы убить тебя!
Иеронима усмехнулась:
— Убить меня? Чем? А, вижу! Ты пришла не одна. У тебя не хватило
мужества встретиться со мной один на один, без свидетелей!
— При чем тут свидетели? — проворчал Деметриос. — Ты сильнее
ее и лучше умеешь обращаться с ножом. К тому же убивать тебя будет не она.
Твоя кровь запачкает ей руки!
— Нет, Деметриос! Дай, я сама все сделаю! Она знает, что никуда от нас
не уйдет. У меня с собой есть все, что нужно.
Фьора сняла с пояса маленькую бутылочку, в которой было немного вина и яд,
который дала ей еврейка Анна. Она наполнила чашку и протянула ее своему
врагу:
— Пей, яд всегда был твоим любимым оружием, и будет вполне справедливо, если ты умрешь от яда.
— Никогда! Ни за что на свете я это не выпью! — отшатнулась
Иеронима.
— Мои друзья тебя заставят. Если у тебя в памяти сохранилась хоть одна
молитва, — молись, но быстро! Я не хочу тратить на тебя много времени!
Пей!
— Иди к черту!
Прежде чем Деметриос и Эстебан смогли опомниться, Иеронима ударила по чашке
и перевернула ее.
В порыве безумной ненависти она набросилась на Фьору и вцепилась в шею
молодой женщины. Фьора опрокинулась назад под тяжестью нападавшей и начала
задыхаться. Прямо перед собой она увидела искаженное ненавистью лицо
Иеронимы Пацци.
— Сдохни, грязная шлюха... Ты сдох...
Неожиданно тело Иеронимы как-то напряглось, изо рта вырвался предсмертный
хрип, глаза вылезли из орбит. Руки, застывшие было в мертвой хватке,
разжались. Фьора едва успела откатиться в сторону, чтобы не попасть под
струю крови, которая хлынула из ее раскрытого рта. Она поднялась с помощью
Деметриоса и повисла на его плече, чтобы не упасть. Иеронима лежала ничком и
больше не двигалась. Между ее лопатками торчала рукоятка ножа.
Эстебан встал на колено, чтобы вытащить его, но Рокко остановил товарища:
— Мне известно, что палач обычно уносит с собой свое орудие, —
сказал он, — но после того, как он испачкан такой гнилой кровью, нож
навечно стал нечистым!
— Я отдам тебе свой, — сказал Эстебан. — Ты оказался
проворней меня!
С бесконечной нежностью Деметриос прижал к себе Фьору и укрыл ее своим
плащом:
— Идем, моя девочка, идем к живым! Ты навсегда освободилась от яда
ненависти...
Эстебан наступил каблуком на свечу и вышел последним, оставив дверь
открытой. Дождь кончился. Облака поредели, и стало видно звезду, которая с
любопытством смотрела на землю. Скоро всадники тронулись в обратный путь. А
в заброшенном доме снова установилась тишина...
Закладка в соц.сетях
