Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...т
вместе с Арно, если кто-нибудь попытается
причинить ему зло. Крестьяне были вполне способны поджечь замок, и только в
святой ограде церкви Арно мог чувствовать
себя в безопасности.
Старый Жан де Кабан впервые испросил разрешения увидеться с Катрин.
Почтительно склонившись перед молодой
женщиной в глубоком трауре, он известил ее, что согласно закону прокаженный
будет препровожден в лепрозорий Кальве
после того, как в церкви по нему отслужат заупокойную мессу. Он желал знать,
сочтет ли мадам де Монсальви возможным
присутствовать при этой печальной церемонии.
- Надеюсь, вы не сомневались в этом? - резко ответила Катрин.
Чтобы увидеть Арно, она готова была бы отправиться даже в ад.
Между тем наступила ночь. Жители Карлата, пометив желтым крестом врата
священной обители, забаррикадировались в
своих домах. Солдаты забились в кордегардию, не решаясь подняться на укрепления
из суеверного страха: им чудилось, что
над крепостью встает зловещая тень красной смерти. Кеннеди угрозами и тумаками
заставил своих шотландцев встать на часы
у ворот и на башнях. Стоя у окна, Катрин смотрела, как движутся черные тени, и
старалась высмотреть за поясом вторых
укреплений дом священника, в котором скрывался Арно. Глаза ее были сухими, лоб
пылал. Она хранила теперь суровое
молчание.
Так же безмолвно сидела в кресле Изабелла де Монсальви. Старая дама
дрожащими пальцами перебирала четки. Но Катрин
не могла молиться. Слишком далеко и слишком высоко обитал Господь, он не слышал
жалких просьб смертных.
Однако он даровал Катрин последнюю радость: она сможет увидеть
возлюбленного своего еще один раз, она прикоснется к
нему на прощанье, перед тем как расстаться навсегда. Но какой ценой придется
заплатить ей за эту милость?
Теперь она понимала все, что казалось прежде необъяснимым. Сара рассказала
ей, как однажды ночью Арно разбудил ее,
чтобы показать руку, на которой она с ужасом увидела белесое узловатое пятно.
Как он и опасался, это было первым признаком
болезни: это была проклятая печать проказы. Арно заставил цыганку дать клятву,
что она ничего никому не скажет. Он хотел
отдалить от себя Катрин, чтобы она позднее смогла бы без сожалений забыть о нем
и начать новую жизнь. Но этот
великодушный план был разрушен отчаянной любовью Катрин и его страстью... Катрин
узнала тайну - как довелось узнать ее и
Изабелле страшной ночью в часовне!
Поглядывая иногда на старую даму, Катрин почти с удивлением замечала, что
та страдает не меньше, чем она сама. Неужели
с ее муками может сравниться другая скорбь? Глубокой ночью в лесу послышался
волчий вой. Это было время брачных игр, и
волчица призывала к себе самца. Катрин вздрогнула. Для нее время любви кончилось
навсегда. Теперь она будет жить только
во имя долга - сурового неумолимого долга, единственной опоры для сердца,
которое завтра обратится в тлен, лишь только...
Она состарится, как эта женщина, что беззвучно плачет возле нее, она
посвятит себя целиком сыну, который в один
прекрасный день оставит дом, и тогда она будет спокойно ждать конца, в котором
обретет утешение.
Внезапно душа ее наполнилась безграничной жалостью к этой старой женщине,
которая медленно поднималась на Голгофу
к такому далекому еще кресту. Она потеряла мужа совсем молодой, ей пришлось
пережить ужасную гибель Мишеля, нежного,
доброго сына, своего первенца и любимца. А теперь на нее обрушилось это
несчастье! Каждая морщина на ее усталом лице
говорила о пережитых страданиях. Неужели сердце женщины может вынести столько
мук и не разбиться? И нет пределов ее
терпению и мужеству?
Она осторожно приблизилась к Изабелле и робко положила руку ей на плечо.
Тусклые глаза, покрасневшие от слез,
поднялись к ней, в них читалась мольба. Катрин сглотнула слюну, кашлянула -
спазмы сдавили ей горло - и произнесла еле
слышно:
- У вас остается Мишель... и я, если вы того захотите. Я не умею об этом
говорить... и я знаю, что вы меня никогда не
любили. Но я... готова отдать вам всю нежность, всю любовь, которую я уже не
смогу дарить ему...
Она переоценила свои силы. Горе вдруг подкосило ее, она упала на колени
перед графиней, спрятав голову на ее груди...
вцепившись руками в черное платье. Но Изабелла де Монсальви уже склонилась к
ней, крепко прижимая к себе.
Катрин почувствовала, как на лицо ей капают быстрые горячие слезы.
Доченька! - выдохнула Изабелла. - Доченька моя!
Они долго держали друг друга в объятиях, сроднившись в беде, и сблизить
больше их не смогла бы никакая радость. Что
значили гордость и слава перед этими муками? И каким далеким казалось теперь
презрение Изабеллы к дочери жалкого
торговца Гоше Легуа! Скорбь матери и жены сливались в одну боль, и под потоком
их общих слез рушились все барьеры, а в
душах рождалась любовь.
Далеко в лесу снова раздался вой волчицы. Изабелла крепче прижала к себе
Катрин, которая начала дрожать.
- Волки! - тоскливо выдохнула молодая женщина. - Неужели только волкам
дозволено любить в этом мире?
Глава десятая
ПУСТЫННАЯ ДОРОГА
Шотландцы Хью Кеннеди и солдаты гарнизона стояли двумя рядами по краям
дороги, ведущей из замка в деревню. Легкий
ветерок теребил клетчатые пледы иноземцев и перья на их беретах. Солнце, сиявшее
в ослепительно-голубом небе, золотило
панцири и наконечники копий. Все это напоминало бы праздник, но напряженные лица
солдат были угрюмы, а внизу, в
часовне, вырубленной в гранитной скале, раздавался погребальный звон колоколов.
Выйдя на порог замка под руку с матерью Арно, Катрин гордо выпрямилась. В
эти последние мгновенья, когда ей
предстояло увидеть Арно, она хотела бить мужественной. Он должен был гордиться
ею, недаром, покидая этот мир, он взвалил
такую страшную тяжесть на ее слабые плечи. Она сжала зубы, чтобы не дрожал
подбородок. Измученная, на пределе сил,
Изабелла споткнулась, но молодая женщина поддержала ее твердой рукой.
- Крепитесь, матушка! - сказала она еле слышно. - Ради него!
Старая дама, сделав над собой героическое усилие, расправила плечи и
подняла голову. Две фигуры в черном двинулись
вперед по залитой солнцем дороге, над которой щебетали птицы, безразличные к
трагедии, что должна была свершиться.
За женщинами следовали Кеннеди с обнаженным клеймором в руках и старый Жан
де Кабан, опиравшийся на трость и с
трудом переставлявший больные ноги. Замыкали процессию Сара и Готье. Они шли с
каменными лицами, безмолвно, так что
между зловещими ударами колокола можно было расслышать биение их сердец. Только
Фортюна не было с ними. Бедный
малый, не в силах перенести свалившегося несчастья, отказался идти на мессу и
заперся в кордегардии, чтобы в одиночестве
оплакать своего господина.
Уже подходя к церкви, Катрин заметила серую толпу крестьян. Они боязливо
жались друг к другу, не решаясь переступить
порог Божьей обители, оскверненной прокаженным. По окончании мессы надо будет
воскурить благовония, окропить церковь
святой водой, дабы изгнать из нее нечистый дух. Все они, мужчины и женщины,
старики и дети, стояли на коленях в пыли,
преклонив голову, и пели глухими голосами погребальный псалом, а колокол часовни
звонил не переставая, словно бы
сопровождая пение зловещим аккомпанементом.
- Господи! - прошептала Изабелла. - Господи, дай мне силы!
Катрин не увидела, а угадала под густой черной вуалью матери выступившие на
ее глазах слезы.
С трудом сдерживая подступающие рыдания, она ускорила шаг, чтобы поскорее
пройти те несколько туазов, что отделяли их
от входа в церковь. На коленопреклоненных крестьян она даже не взглянула. Их
страх вызывал у нее отвращение и
одновременно будил гнев. Она не хотела их видеть, а те исподлобья смотрели на
закутанную в вуаль женщину, про которую
говорили, что нет прекраснее ее во всем королевстве, и которая, казалось,
приняла на свои плечи все скорби мира.
Церковь была небольшой, но Катрин чудилось, что она идет к сверкающему
желтым блеском свечей алтарю целую вечность.
Перед дарохранительницей стоял старый кюре в ризе для погребального обряда. На
ступени алтаря опустился на колени
человек в черном одеянии. Сердце Катрин на мгновение замерло, а затем забилось с
неистовой силой. Схватив за руку
Изабеллу, она сжала пальцы с такой силой, что старая дама застонала. Катрин
медленно повела свекровь к почетной скамье,
усадила ее, а сама осталась стоять, заставляя себя не отводить взора от
коленопреклоненного Человека.
Чувствовал ли Арно этот взгляд, полный любви? Он слегка повернул голову, и
Катрин увидела его гордый профиль.
Посмотрит ли он на нее? Нет... он снова обратил взор к алтарю. Конечно, он
опасался, что мужество может ему изменить.
- Любовь моя! - прошептала Катрин. - Бедный мой!
Раздался дребезжащий голос священника, начавшего произносить слова
погребальной службы, а мертвенно-бледный
ризничий неловко поставил свечи перед Арно.
"Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis..."
Словно в кошмарном сне, Катрин смотрела и не видела, слушала и не слышала,
как отпевают живого мертвеца. Сейчас Арно
де Монсальви исчезнет с лица земли с такой же непреложностью, как если бы голова
его упала под топором палача. Он
превратится в безымянного узника, отверженного всеми, станет жалким подобием
человека, страдающего за замкнутыми
вратами, которые никогда не отворятся перед ним. А она... она станет вдовой!
Негодование душило ее. Ей хотелось ринуться к алтарю посреди этой
святотатственной мессы и вырвать любимого из
трусливых рук, обрекающих его на смерть, как некогда пыталась она вырвать его
брата, погибавшего в водовороте
обезумевшей парижской толпы. Да, это и надо сделать... бежать к нему, схватить
за руку, увлечь за собой! Но разве был с ней
рядом лукавый веселый Ландри, мужественный и рассудительный Барнаби? Кто мог бы
помочь ей, то понял бы ее? Возможно,
только один Готье... Однако нормандец остался, за пределами церкви, порога
которой не переступит никогда, и им с Арно не
прорваться сквозь серую стену крестьян... Да и сам Арно, разве он согласится
бежать с ней, если всей силой своей любви
стремился уберечь ее от ужасного недуга?
Катрин почувствовала себя такой беспомощной, что мужество едва не покинуло
ее. Жгучие слезы подступили к глазам, и
она по-детски вытянула вперед руки, поглядев на них с ужасом, как будто хотела
укорить их за слабость. Эти руки не сумели
удержать любовь, эти руки не распознали на любимом теле первых признаков
отвратительной болезни, которой он заразился в
мерзком застенке, куда его бросил Ла Тремуйль.
Ла Тремуйль! Толстая фигура камергера вдруг возникла перед глазами Катрин,
пробудив в ее душе свирепую жажду мести.
Она не знала, оправится ли когда-нибудь от жестокого удара, но этот человек,
виновник всех их несчастий, который
преследовал их безжалостно и неумолимо, должен заплатить, и очень дорого
заплатить, за сегодняшнюю мессу. Иначе ей
самой не суждено умереть спокойно.
- Клянусь тебе, - произнесла она сквозь зубы, - клянусь, что отомщу за
тебя! Перед Богом, который слышит меня, даю в
этом торжественную клятву!
Месса завершилась. Священник произносил отпущение грехов. Дым из кадильниц
обволакивал коленопреклоненную
фигуру человека, который для всех уже перестал существовать. Святая вода
окропила его вместе с последним благословением.
И внезапно сердце Катрин мучительно сжалось. Она услышала голос Арно: он пел
свой предсмертный псалом в этой
маленькой церквушке с почерневшими сводами.
- Сжалься надо мной. Господи, в великой доброте своей. В безграничном
милосердии своем прости мне прегрешения мои.
Очисти меня от греха, ибо я признаю вину свою и от греха своего не отрекаюсь...
С замирающим сердцем слушала она это последнее прощальное пение, глубокий и
красивый голос человека, который
страстно любил жизнь и был так грубо из нее исторгнут. Голова у нее закружилась,
и к горлу подступила тошнота. Она
чувствовала, что силы оставляют ее, и ей пришлось ухватиться за спинку скамьи -
так плохо оструганной, что в палец
вонзилась заноза... От боли она пришла в себя и выпрямилась. Рядом с ней
безудержно рыдала мать, опустившись на колени
прямо на пол.
Перед глазами Катрин плыл туман. Сквозь слезы и черную вуаль она не столько
увидела, сколько почувствовала, что Арно
поднялся с колен и двинулся к выходу, по-прежнему с пением псалма.
Тогда она сорвала вуаль, чтобы тот, кто уходил навсегда, мог в последний
раз взглянуть на ее лицо. На осунувшемся лице
глаза казались чрезмерно большими, ибо ни одна золотая прядь больше не осеняла
его.
Арно, зачарованный этим прекрасным, таким знакомым и таким странным лицом,
остановился, и псалом замер на его губах.
В последний раз взглянул он в любимые глаза, сверкающие от слез, но ничего не
сказал. Он был так близко от нее, что она
слышала его тяжелое дыхание...
Он шевельнулся, сделал шаг вперед. Сейчас он пройдет мимо нее! Тогда она
развернула вуаль и высыпала на жалкий,
выщербленный пол деревенской церкви то, что принесла с собой из замка. К ногам
Арно хлынула золотая волна: это были
волосы Катрин, те самые роскошные волосы, которыми она так гордилась, которые
были прославлены могущественным
принцем и которые так любил сам Монсальви...
На заре проклятого дня Катрин, безжалостно срезала их острым кинжалом,
вынутым из сердца Мари де Конборн. Арно,
побледнев, зашатался. Слеза покатилась по худой щеке. Он закрыл глаза, и Катрин
показалось, что он сейчас рухнет на пол. Но
нет! Медленно преклонив одно колено, он сгреб обеими руками золотистые
шелковистые волосы, прижал их к груди, словно
сокровище, и, поднявшись, пошел к залитой светом овальной двери.
Когда он появился на пороге, солнце ударило лучами в эту жатву любви, и
крестьяне, охваченные ужасом, отступили еще
дальше от входа. Но он их не видел. Подняв глаза к небу с улыбкой на устах, он
не замечал даже монаха-бенедиктинца,
поджидавшего его на повороте дороги. Монах в коричневой рясе держал в руках
красный камай, серый, балахон с нашитым на
нем красным сердцем и трещотку - одежду прокаженного, которой отныне суждено
стать воинским облачением Арно де
Монсальви. Не будет у него больше сверкающего панциря, красивых перьев и
роскошных плащей - останется только это
жалкое одеяние да трещотка, чтобы предупреждать добрых людей о приближении
проклятого и отверженного! Колокола
часовни снова начали звонить...
Забыв про Изабеллу, Катрин не пошла, а потащилась к выходу и, дойдя до
порога, уцепилась за косяк... У нее
подкашивались ноги, но чья-то сильная рука поддержала ее.
- Держитесь, госпожа Катрин! - раздался хриплый голос Готье. - Не
показывайте слабости перед этими людьми!
Но она уже ничего не видела, кроме черного силуэта, уходящего по дороге со
сверкающим солнцем в руках. На крепостных
стенах, чтобы заглушить погребальный звон, запели рожки и трубы, а затем волынки
вознесли к небу грустную песнь
шотландских гор, в которой странным образом слышался и сумрачный зов к битве.
Это было прощальным даром Кеннеди своему товарищу по оружию.
Внизу Арно уже поравнялся с монахом, но на звук волынок он обернулся,
обернулся в последний раз: посмотрел на
деревню, на замок, горделиво вознесшийся на скале, а затем перевел взор на серое
печальное лицо бенедиктинца.
- Прощай, жизнь! - прошептал он. - Прощай, любовь!
- Сын мой, - мягко сказал монах, - думайте о Господе!
Однако и для Арно, как для Катрин, Бог был слишком далеко. Он почувствовал,
как его охватывает бессильное бешенство, и
крикнул с такой силой, что эхо его голоса долго затихало в долине и в скалах:
- Прощай, Катрин!
Могла ли она, одинокая супруга, оставить без ответа этот последний зов
своей любви? Душа ее вдруг наполнилась тем же
священным гневом, и тот же вопль вырвался из ее груди. Она ринулась вперед по
каменистой дороге, устремив руки к
человеку, которого уводил монах.
- Нет! Только не прощай! Только не прощай!
Она споткнулась о камень и рухнула на колени в дорожную грязь, по-прежнему
простирая руки к Арно. Но монах с
прокаженным уже миновали поворот... Дорога была пустынна.
Жюльетта БЕНЦОНИ
ПОРА СВИДАНИЙ. (Катрин,- книга четвертая).
Действие историко-авантюрного романа "Катрин" разворачивается на фоне
реальных исторических событий,
происходивших во Франции в XV веке. Судьба главной героини, чья красота сделала
ее игрушкой в руках сильных мира сего, -
драматична. Но всепоглощающая любовь к бесстрашному рыцарю де Монсальви
поддерживает ее жизненные силы и веру в их
счастье...
Часть первая
ГОТЬЕ
ЗАКЛЯТЫЙ БРИЛЛИАНТ
На ладонях у Катрин сверкал гранями черный бриллиант, отбрасывая свет на
потолок и стены большого зала крепости
Карлат, где Катрин и ее близкие нашли приют после того, как был превращен в
руины замок Монсальви.
Молодая женщина смотрела на игру камня при свете свечей. Ее рука
покрывалась удивительным переливом лучей,
пронизанных кровавыми ручейками. Перед Катрин на бархатной скатерти лежали
другие драгоценности, ее украшения тех
времен, когда она была королевой Брюгге и Дижона, любовницей всесильного и всеми
почитаемого Филиппа Бургундского.
Но они не прельщали ее.
А между тем здесь были редкие украшения из уральских аметистов, которые
Гарэн де Брази, ее первый муж, подарил ей на
свадьбу, рубины и сапфиры, аквамарины, топазы из Синая, карбункулы с Урала,
венгерские опалы, бадахшанская ляпис-лазурь,
огромные изумруды из рудников Джебль Сикаит, подаренные Филиппом индийские
алмазы. Но только черный бриллиант -
самое дорогое сокровище главного казначея Бургундии - привлек ее внимание, когда
брат Этьен Шарло вытащил из своей
потрепанной рясы и высыпал на стол сказочное богатство.
Когда-то Гарэн де Брази купил драгоценный камень у капитана, который
похитил его в свою очередь со священной статуи в
Индии, и был рад отделаться от него: бриллиант приносил несчастье.
Гарэн, приговоренный к смерти, отравился в тюрьме, чтобы избежать петли и
позорного шествия в кандалах через весь
город. А разве Катрин, его наследницу, не преследовал тот же злой рок? Несчастья
следовали за ней по пятам, за ее близкими,
всеми, кого она любила.
Арно де Монсальви, ее муж, объявленный трусом и предателем за то, что хотел
освободить "колдунью" Жанну д'Арк, был
брошен в яму с нечистотами по приказу всевластного Жоржа де Ла Тремуйля,
фаворита Карла VII. Он чуть было не умер там, а
когда друзья помогли Арно выбраться из его тюрьмы и он вернулся домой, замок
Монсальви оказался разрушенным по
велению короля. Потом их постигло горе, страшное горе, и, хотя уже прошло восемь
месяцев, Катрин начинала дрожать от
отчаяния, вспоминая об этом: в грязной тюрьме де Ла Тремуйля Арно заразился
проказой. Навсегда отвергнутый, он влачил
жалкое существование в лепрозории Кальве - мертвый для дорогих ему людей, один
со своими страданиями.
Пальцы Катрин сжались в кулак, скрыв от ее глаз бриллиант. Теперь он был
согрет человеческим теплом. Какая злая сила
таилась в этом черном великолепии? Люди станут драться за него, и не один век
будет литься кровь. У нее появился соблазн
бросить камень в огонь, уничтожить его, но могли ли понять этот поступок старый
преданный монах и эта пожилая женщина,
ее свекровь, безмолвно восхищавшаяся редкой драгоценностью? Бриллиант являл
собой целое состояние!.. А замок Монсальви
требовал восстановления.
Катрин раскрыла кулак и бросила бриллиант на стол.
- Какое чудо! - восторгалась Изабелла де Монсальви. - За всю жизнь не
видела ничего подобного! Это будет наша семейная
реликвия.
- Нет, матушка, - задумчиво возразила Катрин. - Я не оставлю этот черный
бриллиант. Это проклятый камень.. Он приносит
одни несчастья, и к тому же за него можно выручить много золота! В этом черном
камне есть и замок, и люди для охраны, есть
на что переделать Монсальви и вернуть ему прежний блеск, вернуть моему сыну
положение, которое дает деньги и власть... Да,
все это заключено в бриллианте!
- Как жаль! - сказала мадам де Монсальви. - Он такой красивый!
- Но еще более опасный! - добавил брат Этьен. - Вы слышали, мадам Катрин,
что Николь Сон, торговавшая женскими
нарядами, которая приютила вас в Руане, умерла?
- Как умерла?
- Ее убили! Она отвозила драгоценный хеннен, весь в золотых кружевах, для
герцогини Бедфордской. Ее нашли в Сене с
перерезанным горлом...
Катрин ничего не ответила, но ее взгляд, брошенный на бриллиант, говорил
сам за себя. Даже оставленный на хранение
проклятый камень приносил смерть! С ним надо было расстаться - и чем раньше, тем
лучше.
- Однако, - добавил монах с доброй улыбкой, - не будем преувеличивать.
Возможно, это только случайное совпадение.
Согласитесь, что я его провез почти через все королевство, через страну, где
свирепствует нищета и хозяйничают бандиты... и
со мной ничего плохого не случилось.
Действительно, это было какое-то чудо, что в разгар зимы 1433 года монахфранцисканец
из Мон-Бевре сумел пересечь
несчастную Францию, нищую, залитую кровью бандами головорезов и солдатами
английских гарнизонов, и никто не
догадался, что в грубом холщовом мешке, спрятанном под рясой, он перевозил
прямо-таки королевское богатство.
В день казни Орлеанской Девы, когда Катрин и Арно де Монсальви скрылись из
Руана, сказочные сокровища молодой
женщины были спрятаны у их друга мастера-каменщика Жана Сона и хранились там до
того времени, пока брат Этьен Шарло,
верный тайный агент королевы Иоланды, герцогини д'Анжу, графини Прованса и
королевы четырех королевств - Арагона,
Сицилии, Неаполя и Иерусалима, - нашел время доставить их законным владельцам.
В течение многих лет ноги брата Этьена, обутые в францисканские сандалии,
мерили дороги королевства: перенося
послания и приказы королевы Иоланды - тещи Карла VII- вплоть до самых секретных,
обращенных к народу. Никто и не
подозревал, что под скромной внешностью маленького толстого, всегда улыбающегося
монаха скрывался недюжинный ум. Он
добрался до Карлата уже под вечер. Хью Кеннеди, шотландец, комендант Карлата,
выйдя проверять караулы, обратил внимание
на полную фигуру путника, резко выделявшуюся на снежном фоне. Монаха немедленио
проводили к Катрин. Встретиться с
ним после восемнадцати горестных месяцев было радостью для молодой графини. Брат
Этьен всегда был опорой и советчиком,
его присутствие оживляло в памяти дорогой образ Арно, но сейчас от этих
воспоминаний разрывалось сердце.
На этот раз брат Этьеи при всем желании был бессилен что-нибудь сделать для
них. В этом мире больного проказой и ту,
которая надела траур по живому мужу, разъединяла пропасть.
Встав из-за стола, Катрин подошла к окну. Наступила ночь, и только
освещенное окно кухни отбрасывало красноватый свет
на заснеженный двор. Но глаза молодой женщины уже давно не нуждались в дневном
свете. Сквозь темноту, через расстояния
нить, связывающая ее с отверженным, горячо любимым Арно де Монсальви, оставалась
и прочной, и скорбной... Она могла
стоять часами, вот так неподвижно, глядя в окно, со слезами, катившимися по ее
лицу, которые она и не старалась вытирать.
Брат Этьен кашлянул и тихо сказал:
- Мадам, не убивайтесь! Скажите, чем можно смягчить вашу боль?
- Ничем, отец мой! Мой супруг был для меня самым главным в жизни. Я
перестала жить с того дня, когда...
Она не договорила, закрыла глаза... Ее безжалостная память рисовала образ
крепкого человека, одетого во все черное,
удалявшегося в лучах солнца. В руках он нес охапку женских волос, ее волос,
пожертвованных в порыве отчаяния и брошенных
под ноги, как сказочный ковер, человеку, отторгнутому своими собратьями. С тех
пор волосы отросли. Они обрамляли ее лицо,
как золотой оклад, но она безжалостно убирала их назад, закрывала черной вдовьей
вуалью или прятала под белым
накрахмаленным чепчиком.
Катрин хотела бы еще больше приглушить красоту своего лица, особенно когда
ловила на себе восхищенный взгляд Кеннеди
или выражение преданности и обожания в глазах Готье... Вот почему она не
расставалась со своей черной вуалью.
Брат Этьен окинул задумчивым взглядом фигуру Катрин, грациозность которой
не могло скрыть скромное черное платье, ее
нежное лицо и губы, по-прежнему прелестные, несмотря на страдания, фиалковые
удлиненные глаза, блестевшие в горе так же,
как в порыве страсти. И добрый монах подумал: "Неужели Бог действительно создал
подобную красоту, чтобы дать ей
погибнуть, быть задушенной траурной вуалью в чреве старого овернского замка?
Если бы у Катрин не было десятимесячного
ребенка, она без раздумий последовала бы за своим горячо любимым супругом к
прокаженным, сознательно отдавая себя в
руки медленной смерти". И теперь брат Этьен подыскивал слова, способные пробить
эту броню горя. Что сказать ей? Говорить
о Боге - бесполезно. Что Бог для этой женщины, пылко влюбленной в одногоединственного
человека? Ради Арно, своего
мужа, ради любви к нему Катрин с радостью готова отдать тело и душу дьяволу...
Поэтому странно было слышать его слова:
- Не надо терять веру в добрую судьбу. Очень часто она наказывает тех, кого
любит, чтобы лучше их вознаградить
впоследствии.
Красивые губы Катрин сложились в пренебрежительную улыбку. Она слегка
пожала плечами:
- Зачем мне вознаграждение? Зачем мне Бог, о котором вы, конечно, будете
говорить, брат Этьен? Если случится чудо и Бог
явится мне, я скажу ему: "Сеньор, вы, всемогущий, верните мне моего мужа и
заберите все остальное, заберите даже часть
моей вечной жизни, но верните!"
В душе монах считал себя глупцом, но не показал и виду:
- Мадам, вы богохульствуете! Вы сказали: "Заберите все остальное". Имеете
ли вы в виду под остальным и вашего сына?
Прекрасное лицо исказилось от ужаса.
- Зачем вы все это говорите? Конечно, нет, я вообще не говорила о моем
сыне, а имела в виду все эти суетные вещи - славу,
власть, красоту и тому подобное.
Она указала пальцем на кучу сверкающих вещей, лежащих на столе, порывисто
взяла пригоршни драгоценностей и поднесла
их к свету.
- Здесь есть на что купить целые провинции. Около года тому назад я их
вернула и была счастлива отдать это богатство ему...
моему муж
...Закладка в соц.сетях
