Жанр: Любовные романы
Бессердечный (Марлоу и Кендрик 1)
... хочется идти в гостиную к чаю. Он хотел бы сделать это
наедине с женой. Даже необязательно было бы заниматься с ней любовью, хотя идея была
несомненно привлекательной, но просто побыть с ней вдвоем, чтобы смотреть только на нее,
разговаривать только с ней, слышать только ее голос.
Люк вздрогнул, осознав, насколько он зависит от ее спокойного, солнечного характера.
Особенно здесь, в Бадене. Он не был уверен, что даже сейчас не сбежал бы обратно в Париж,
если бы не Анна.
А почему он не должен зависеть от нее? Она его жена. С брачной ночи она не дала ему
повода не доверять ей. А что касается ее прошлого и тайны, которую она не пожелала
открыть ему, - разве у него самого не было таких тайн?
- И сколько месяцев должно пройти, прежде чем моя сила подвергнется испытанию,
мадам? - спросил он.
- Прежде чем я стану толстой и уродливой? - Она снова рассмеялась. - Надеюсь, еще
месяца два. Еще не прошло двух месяцев.
- Толстая и какая? - Люк грозно нахмурил брови. - Уродливая, Анна? С моим
ребенком? Для кого уродливая, интересно?
Ему нравилось дразнить ее. Заставлять ее смеяться. Он знал, как это сделать, и она
тоже знала. Давно прошли те времена, когда он хватался за шпагу всякий раз, как только
мужчина пытался посмеяться над ним, или становился холодным и надменным, если это
была женщина.
- Я просто напрашиваюсь на комплимент, - парировала она. - Раз уж вы пожалели его
для Генриетты - как это некрасиво, ваша светлость, - то, может быть, приберегли для меня?
Так я буду уродливой?
- Мадам. - Он остановился и поцеловал ей руку. Ее глаза сияли озорством. - Я знаю
только один способ для вас стать еще прекраснее в моих глазах - когда вы будете беременны
уже девять месяцев.
- О! - Озорство в ее глазах сменилось грустью. - Это правда, ваша светлость? Или это
просто парижская галантность?
- Клянусь вам, это не то, что я привык говорить дамам, мадам. Я не очень-то люблю
получать пощечины. - Он снова поцеловал ей руку.
Анна запрокинула голову и весело расхохоталась,
- Пора возвращаться. На нас рассердятся, если мы опоздаем к чаю, - сказал Люк.
- Да, действительно, - ответила Анна. - И я голодна. Я забываю, что ем теперь за
двоих. Если я ограничиваю себя в чем-то, то не имею права поступать так с человеком,
который не может постоять за себя сам.
- Или сама, - добавил он.
- Или сама.
У Анны дар быть счастливой, внезапно понял Люк. И делать счастливыми других. Он
действительно сделал хороший выбор.
- Анна. - Генриетта догнала свою невестку, поднимавшуюся по лестнице после чая, и
пошла рядом, взяв ее под руку. - Я хотела поговорить с тобой наедине как можно скорее.
Анна вопросительно взглянула на нее.
- Я не хочу, чтобы ты неверно истолковала то, что увидела, - объяснила Генриетта. -
Это было совсем невинно.
Анна продолжала с недоумением смотреть на нее.
- О конечно, ты не правильно поняла нас, а теперь делаешь вид, что это неважно.
Поверь мне, я думала, что Люк дома. Я вышла с книжкой, чтобы побыть одной, а он заметил
меня, когда проезжал мимо. Я предложила, чтобы он поехал дальше, а я пошла пешком,
чтобы никто не увидел нас и ничего не подумал. Но ведь Люк сама галантность. Он настоял
на том, чтобы мы оба шли пешком. Клянусь тебе, больше ничего не было. Пожалуйста,
поверь мне.
Анна с изумлением смотрела на нее.
- Генриетта, не будь такой глупой, - конечно, я знаю, что ничего больше не было.
Генриетта вздохнула с видимым облегчением.
- Ты так великодушна, Анна. Конечно, ты уверена в любви Люка и доверяешь ему. И я
надеюсь, достаточно уверена в моей дружбе, чтобы доверять мне. Что прошло, то прошло.
Как сказал Люк во время нашей прогулки, мы были просто детьми и это случилось больше
десяти лет назад.
Анне неожиданно стало холодно.
- Генриетта, ЧТО случилось десять лет назад?
Генриетта быстро прижала руку к губам, испуганно глядя на нее.
- Так ты не знала? - прошептала она. - Он не рассказал тебе? Ох. - Она закрыла
глаза. - Мне надо было догадаться об этом раньше. Мне надо было догадаться.
Анна сочувствовала невестке. Она знала, что испытывает человек, когда невольно
скажет то, о чем потом ему приходиться жалеть. Ей стало неспокойно на душе. Она не была
уверена в том, что хочет знать правду. Анна открыла дверь в свои комнату.
- Проходи и садись, - сказала она. - Может быть, ты лучше поведаешь мне о том, что
произошло.
Генриетта села в кресло и закрыла лицо руками.
- Господи, какая я глупая. Конечно, он не говорил тебе об этом. Почему я думала, что
говорил? - Она решителык взглянула на Анну. - Ничего не было, Анна. Мы росли вместе,
Люк и я, и, когда достигли определенного возраста, влюбились друг в друга. Мы собирались
пожениться.
Люк и Генриетта. Выросшие вместе. Влюбившиеся друг в друга. Два прекрасных
человека. Да, конечно. Конечно.
- Но что произошло? - спросила она.
Нет, она не хотела этого знать. Когда у нее появилась возможность узнать обо всем -
она испугалась. Может быть, ящику Пандоры лучше было бы оставаться закрытым? Но он
уже открыт. Люк и Генриетта.
Генриетта долгое время сидела, закрыв глаза и прижав руки к губам.
- Как я могу рассказать тебе? - сказала она наконец. - Но как могу не рассказать? Ты
можешь вообразить то, чего и не было в действительности. Хотя что может быть хуже?
Джордж изнасиловал меня, и я зачала ребенка. Люк умолял меня выйти за него, он рыдал,
Анна, - но я не могла. Я была беременна от его брата, и я вышла за него замуж, после того
как Люк вызвал его на дуэль и едва не убил. До нас доходили слухи, что он стал каким-то
диким и что я виновата в этом. Считают, будто у него больше нет сердца. Это не правда,
Анна. У него есть сердце. Он любит тебя. Ведь он говорил тебе? Все это произошло так
давно.
Нет. Она не слышала от него ничего подобного. Скорее наоборот. Он говорил, что
женился на ней, чтобы она родила ему сыновей. Она знала это с самого начала.
Но когда-то он любил. Любил так сильно, что из-за этого был готов убить собственного
брата. Настолько сильно, что уничтожил в себе все чувства после трагического выстрела. Он
любил Генриетту. И даже несколько недель назад он не хотел возвращаться в Баден. Не
хотел возвращаться к Генриетте. Боялся этого.
А теперь они снова увиделись и были вдвоем достаточно долго, чтобы расстроить
Генриетту. Хотя между ними всегда будет стоять то обстоятельство, что Люк женат, а
Генриетта - вдова его брата.
- Я рада, что ты мне все рассказала, Генриетта, - произнесла она наконец. - Я должна
была это знать. Ведь я знала о дуэли. - Она улыбнулась. - Не расстраивайся из-за того, что
проговорилась.
- Нет, это ужасно, - горячо запротестовала Генриетта. - Теперь это встанет между
нами, а я так мечтала иметь подругу.Анна обняла ее.
- Я тоже, - сказала она. - Ничто не помешает нашей дружбе, глупышка. Ты моя сестра
и мой друг. - Ей так хотелось, чтобы это было правдой.
Генриетта обняла ее в ответ.
- Клянусь тебе, Анна, все это в прошлом. И для меня, и Для Люка. Так и должно было
случиться. Даже если бы он не женился на тебе, мы не смогли бы быть вместе. Тебе нечего
бояться. Между нами абсолютно ничего не было сегодня днем.
- Глупышка, - повторила Анна.
И все же она невольно подумала о том, что оправдания ее невестки слишком горячи.
Глава 15
Эшли отчаянно скучал. Он был дома уже целых два месяца и никогда еще не
чувствовал себя таким бесполезным. Он читал, скакал верхом, гулял, удил рыбу, навещал
соседей и флиртовал с соседскими дочками. Он даже затащил в постель одну
темпераментную и хорошенькую дочку рабочего, но сразу же оборвал эту связь, не желая
плодить незаконнорожденных. Его отец всегда был строг в этом отношении.
Он избегал Люка. За два месяца они едва обменялись парой слов. Но хуже всего для
Эшли было осознавать, что он не прав. Он беспечно жил в Лондоне, тратя больше, чем ему
полагалось, хотя его обеспечение было вполне приличным. А Люк еще и увеличил его. Эшли
был в школе, когда умер отец, и в университете, когда умер Джордж. Но он знал, что они
обошлись бы с ним так же, как Люк. Если не хуже. Теперь он знал, что Люк был изгнан из
дома после дуэли и лишен даже необходимого содержания.
Однако Эшли понял - не так-то просто признаться в том, что ты не прав. Это
чувствительно ударило бы по его гордости. Да, он не испытывал больших симпатий к Люку,
ведь это Люк сделал так, что он чувствует себя виноватым.
У Эшли все еще не проходило ощущение, что его предали, когда он видел, как
изменился брат. Он помнил всегда улыбающегося, мягкого, терпеливого старшего брата,
который был для него кумиром. С Джорджем их разделяла разница в возрасте и положении,
и они не могли сблизиться, пока Эшли был ребенком, и потом, когда он вырос. А Люк всегда
был рядом, готовый поиграть, помочь с урокамн, выслушать и утешить, если младшего брата
за что-то наказывали. Теперь Эшли понимал, что любовь и уважение Люка он всегда ценил
больше, чем любовь и уважение кого бы то ни было.
Он знал, что Люк изменился. Он всегда жадно вслушивался во все разговоры, из
которых пытался хоть что-нибудь узнать о нем. Из тех сведений, которые доходили до него -
обычно от дядюшки Тео, - перед ним вставал образ блестящего, модного и бесстрашного
мужчины. Когда он узнал о том, что Люк возвращается, то подумал, что они станут
приятелями и союзниками. Он представлял, как они вместе будут пить, играть и соблазнять
женшин, а его друзья завидовать тому, что у него такой лихой старший братец.
Но Люк ничуть не походил на того человека, которого он помнил и которого ему
рисовало воображение. О, он был модным до невозможности и, несомненно, очень
привлекательным для женщин. Но замкнутым и холодным, что сперва отпугнуло Эшли, а
затем вызвало неприязнь к брату. Казалось, Люк еще более привержен долгу и идее
сохранить свое состояние, чем отец и Джордж. Ему были чужды любовь и сострадание.
Вспомнить хотя бы, как он обошелся с бедной Дорис. Да и с ним самим. Эшли не мог
признать правоту Люка, хотя и сознавал, что они с Дорис вели себя непозволительно.
Люк сказал ему, что он сможет снова уехать, если докажет, что ему можно доверять. И
хотя Эшли знал, что не прав, упрямство не позволяло ему просить прощения. Да и каким
образом он может доказать, что достоин доверия? Он не знал, чего хочет от жизни, и
оставался дома, скучая и чувствуя себя несчастным.
Однажды днем он бесцельно бродил вдоль реки, петлявшей между деревьями, пока не
пришел к водопаду - высокому крутому обрыву, с которого пенясь падала бурлящая вода.
Вид и шум воды всегда успокаивали его, и Эшли решил не возвращаться к чаю, а провести
время, сидя на камнях неподалеку от водопада. Ему не хотелось есть.
Но кто-то другой опередил его. Она стояла на влажном камне, нависавшем над
водопадом. Она была босиком, а ее платье подоткнуто так, что открывало тонкие щиколотки.
На ней не было ни кринолина, ни тяжелых нижних юбок. Спутавшиеся волосы мягкими
волнами обрамляли ее лицо, спадая на спину. Ее совсем еще девчоночья фигурка была такой
тоненькой, что она казалась выше своего роста. Придерживая платье, она пыталась
дотянуться ногой до воды.
- Смотри не свались, - окликнул ее Эшли.
Сам водопад не представлял опасности, опасны были ушибы, которые можно было
получить, ударившись о камни. Но он знал по собственному опыту, что вода была очень
холодной и оказаться в ней не доставило бы никакого удовольствия.
Ответа не последовало, и он вдруг вспомнил, что девочка не может услышать его. Он
подошел медленно, чтобы не испугать ее. Заметив его, она быстро подтянула ногу и
улыбнулась. Это была солнечная улыбка, точь в точь как у Анны. Девочка спрыгнула с
камня и, подняв голову, заглянула ему в лицо. Она едва доставала макушкой ему до
подбородка.
- Ты тоже сбежала, маленький олененок? - спросил Эшли. Глупо было с его стороны
что-либо говорить ей, но он понимал, что, молча улыбаясь, он будет выглядеть вообще
идиотом.
Через несколько лет десятки мужчин станут добиваться этих глаз, глухая она или нет,
подумал Эшли. Эти глаза пристально следили за его губами, и, когда он замолчал, она
улыбнулась и кивнула ему. Неужели она поняла его?
- Почему ты одна? - продолжал он. - Где твоя няня?
Улыбка стала озорной, и девочка беспечно махнула рукой в направлении дома.
- Тебе нравится быть одной? - спросил Эшли.
Эмили повернулась, взглянула на водопад и на деревья, по берегам реки, потом
положила обе руки на сердце, а затем распахнула их, как бы пытаясь обнять все вокруг, и
снова взглянула на него.
- Ты любишь все это? - А кто бы не полюбил это прекрасное уединенное место? Но
как это - не слышать шума воды? - И тебе нравится убегать и быть здесь одной?
Должно быть, невозможность слышать погружает человека в совершенно особенный
внутренний мир. Этой девочке, наверное, одиноко. Но ее улыбка казалась по-настоящему
счастливой.
- Я потревожил тебя? - снова заговорил он. - Я сейчас уйду, только будь осторожнее. -
С этими словами Эшли указал на камень, на котором она только что стояла.
Но она вдруг схватила его за руку и замотала головой. Вот как, он все еще кому-то
нужен, пусть даже это только ребенок?
- В чем дело, маленький олененок? - спросил Эшли. Вместо ответа она потянула его за
собой. Она уселась на камень, нависающий над водой, и показала ему, чтобы он сел рядом с
ней. Девочка спустила ноги, болтая ими в воде, и улыбнулась Эшли.
- Это вызов? - спросил он.
Она нагнулась и зачерпнула руками воду. Эшли ждал, что она плеснет ее в него, и
приготовился, чтобы не вздрогнуть, но девочка закрыла глаза и коснулась воды сначала
одной щекой, а потом - другой. На ее лице было выражение блаженства.
"Может быть, ощущения становятся сильнее, когда одно из них отсутствует?" -
подумал он.
Искушение было сильнее него. Эшли снял туфли и стянул чулки. Он осторожно
опустил ноги в воду и почти задохнулся от холода.
- Проклятие! - воскликнул он.
Эмили смеялась, глядя на него, и звуки эти казались странными и неловкими.
Он снова поднял ноги, поставив их на край камня и обхватив руками колени. Эмили
повторила его позу, прислонившись щекой к коленям. Она пристально смотрела на него.
- Ты что так смотришь, олененок? Вода очень холодная.
Она мечтательно улыбнулась. Милый ребенок. Сколько ей лет? Четырнадцать? -
сказала Анна. Четырнадцать и его двадцать два. Восемь лет. Та же разница, что между ним и
Люком. Неужели Люку он казался таким же ребенком? Но его брат всегда был терпелив с
ним и никогда не давал ему понять, что у него есть занятия поинтереснее, нежели возиться с
докучливым младшим братцем. Эшли посмотрел на девочку.
- Ты понимаешь меня, но не можешь ничего сказать. Это больно?
Ее глаза - чудесные выразительные глаза - стали грустными. Могла ли она как-то
выражать свои чувства? Несколько взмахов руками? Неужели никто не позаботился о том,
чтобы придумать для нее язык, на котором она могла бы разговаривать? Но даже тогда
можно ли было бы понять ее глубочайшие переживания.
Эшли улыбнулся девочке.
- Ответь мне, - мягко попросил он.
Она кивнула, продолжая прижиматься щекой к коленям. Эшли протянул руку и нежно
откинул локон, упавший ей на лицо. Эмили снова улыбнулась. Она протянула к нему руку,
похлопав четырьмя сжатыми пальцами по большому пальцу, а затем указала ему на себя.
Когда он ничего не ответил, девочка повторила этот жест.
- Ты хочешь, чтобы я поговорил с тобой? - догадался Эшли.
Она кивнула.
И он начал говорить, рассказывая о своем детстве, о том, как однажды вернулся на
праздники из школы, чтобы обнаружить, что Люка нет, о том, как глупо, по-мальчишески
вел себя в Лондоне, - хотя и не упомянул о женщине, бывшей причиной такого поведения, -
о том, как он скучает здесь. Рассказал, что чувствует себя так, будто его предали, и в то же
время виноватым.
Было большим облегчением рассказать все кому-то, даже человеку, который вряд ли
понял большую часть его рассказа. Было так приятно чувствовать чью-то симпатию.
Казалось, это избавляет его от одиночества.
- Я жалкое, несчастное создание, маленький олененок, - сказал он наконец,
усмехнувшись.
Она медленно покачала головой.
- А ты хороший слушатель. - Он осознавал всю иронию своих слов, и все-таки это
была правда.
Девочка улыбнулась в ответ на его слова.
Эшли не сказал больше ни слова. Он просто слушал успокаивающий шум бегущей
воды и вглядывался в ее темную бурлящую глубину. И когда маленькая ручка скользнула в
его руку, он сжал ее, принимая и отдавая тепло. Она была ребенком, нуждающимся в любви,
а он был взрослым, нуждающимся в компании.
- Эшли! Что здесь, черт побери, происходит? - Холодный надменный голос резанул,
как острый нож. Эшли резко обернулся и увидел брата, стоящего у деревьев в нескольких
футах от них. Люк подошел ближе.
- Тебе не пришло в голову, что Анна с ума сходит от беспокойства? - жестко спросил
он. - Это ты привел ее сюда? Она - ребенок и должна быть со своей няней.
Эмили почувствовала что-то неладное и обернулась. Она вскочила на ноги и запрыгала
вниз по камням, как какое-нибудь дикое и грациозное животное, протягивая Люку руки. Он
взял их и улыбнулся ей. Эшли вдруг осознал, что первый раз за десять лет он видит улыбку
брата.
- Анна беспокоится о тебе, моя дорогая, - сказал Люк девочке.
Значит, он тоже знал, что ребенок читает по губам.
- Пойдем домой к чаю? - продолжал Люк.
Она взяла его под руку и протянула другую руку Эшли. Тот покачал головой.
- Тебе лучше пойти с нами, - твердо сказал Люк. Эшли натянул чулки и туфли и
медленно поднялся на ноги.
Эмили, улыбаясь, все еще протягивала ему руку. Эшли взял ее под руку. Интересно,
как много она поняла из того, что он рассказал ей?
Это была долгая дорога домой. Он должен был идти рядом с братом, и только
глухонемая девочка разделяла их.
- Черт побери, Люк, - выпалил он после нескольких минут молчания, - ты не смеешь
так думать обо мне! Я мот, и игрок, и пьяница, и бабник? Пусть так. Но я не соблазнитель
детей!
Он гневно взглянул на брата поверх головы Эмили. Люк был так же спокоен,
хладнокровен и безупречен, как всегда. Его волосы были напудрены, и к чаю он надел
зеленый шелковый камзол поверх бледно-зеленого жилета.
- Черт побери, Люк, скажи что-нибудь!
- Знаю, - сказал Люк, не глядя на него. - Но ребенок на моем попечении. Она дорога
моей жене. А ее недостаток не позволит ей услышать крики, если ее будут звать, и самой
позвать на помощь. Теперь уже вечер, начинает темнеть. И я был очень зол, что ты не
подумал о том, как волнуется Анна. Но может быть, я ждал слишком многого. В твои
обязанности не входит заботиться об Эмили. Я верю, что ты вел себя с этим невинным
ребенком так, как я ожидал бы от своего брата и от любого джентльмена.
Извинялся ли он? Эшли не был уверен в этом. Но слова Люка снова заставили его
почувствовать себя глупым младшим братом, на которого нельзя положиться. Хуже всего то,
что это была правда. Ему следовало подумать о том, что о девочке будут беспокоиться.
- Я прошу прощения, - услышал он собственный голос. Это прозвучало как угодно, но
не как слова извинения и раскаяния, но все-таки он произнес это. Люк какое-то время
молчал.
- Я верю тебе, Эшли, - сказал он наконец. - Я не подумал ничего плохого, когда увидел
вас вместе.
Несмотря на то, что он держал ее за руку? Конечно, подумал, дьявол его побери!
Но Эшли уже почти не злился.
Эмили тихо шла между ними, держа их под руки и улыбаясь своей ясной солнечной
улыбкой. Знала ли она, что происходило между ними? У Эшли появилось странное чувство,
что она не только знала, но и подстроила это. Но, конечно, такое невозможно. Она просто
глухонемой ребенок.
Управлять семьей было для Люка совсем непросто. Он не привык к этому, и нельзя
сказать, чтобы он наслаждался тем, что снова принадлежит семье. Особенно его удручало то,
что его считали главой. Часто он с тоской вспоминал о своей жизни в Париже.
Однажды во время их утренней прогулки Анна заговорила с ним о Дорис. Он очень
расстроился, потому что считал это время принадлежащим только им, и никому больше. Ему
нравилось ехать чуть позади нее и любоваться ее грациозной посадкой в седле. В такие
минуты ему хотелось, чтобы они принадлежали только друг другу и забыли бы обо всем
вокруг. Он полюбил эти утренние прогулки. Скоро ему придется запретить ей ездить верхом.
Странно, но мысль о том, что ему снова придется совершать прогулки одному, казалась ему
малоприятной.
Он не хотел обсуждать с Анной никакие серьезные темы, он жаждал от нее только
света в своей жизни.
- Люк, Дорис несчастна.
Как будто он сам не знал. Это камнем лежало у него на сердце, хотя ему не в чем было
винить себя.
- Она ведет себя как обиженный ребенок, который ждет, чтобы на него обратили
внимание. - Его голос прозвучал холоднее, чем он того хотел.
- Это точно те же слова, что говорит твоя мать, - тихо ответила Анна.
Так значит матушка тоже игнорирует Дорис? Да, это похоже на нее. А он ведет себя так
же? Неужели он стал похож на нее? Он вспомнил, как катал маленькую Дорис верхом, сажая
в седло впереди себя. Родители не одобряли этого, но он всегда поощрял ее, потому что ему
нравилось слушать ее веселую болтовню. Только сейчас Люк вдруг понял, как он был
одинок, раз так наслаждался привязанностью младших брата и сестры. Однажды, положив
голову ему на грудь, Дорис сказала, что, когда вырастет, выйдет замуж только за него. Ей
было лет пять.
- Боюсь, я ничем не могу помочь ей, - ответил. Люк Анне. - Единственное, что я мог
сделать, чтобы прервать эти тайные отношения и не дать ей возможности снова сбежать, -
это отправить ее домой. Я не жалею, что поступил так.
- Ты поступил совершенно правильно, спасая ее от самой себя, Люк, но...
- Но что? - Он совсем не хотел, чтобы Анна исполняла роль его совести.
- Мне кажется, она думает, что ты заботился только о своем спокойствии и чести
семьи. Она думает, что ты не любишь ее.
- Ты не можешь выйти за меня, Дор, - ответил он ей тогда с усмешкой. - Я твой брат.
- Но я люблю тебя больше всех на свете, - возразила она, глядя на него так, как будто у
нее что-то болело. - Больше, чем маму и папу и Джорджа. Даже чуточку больше Эшли.
Он обнял ее одной рукой, не отпуская поводья.
- Я тоже люблю тебя, - сказал он ей. - Больше всех на свете, кроме Эшли. - Хотя
Джорджа он обожал тоже. - Я люблю вас обоих одинаково. Мы всегда будем любить друг
друга, потому что мы брат и сестра.
Она прижалась к нему еще крепче.
- Я собираюсь попросить короля, - заявила она, - чтобы он позволил тебе жениться на
мне, Люк.
Молчание между ним и женой затянулось.
- Это правда? - Ее голос был странно напряженным. - Ты действительно не любишь
ее?
- Я не знаю, что такое любовь, Анна. Кажется, я тебе дал это понять наутро после
нашей первой брачной ночи. Я могу только исполнять свои обязанности. Лучше, если ты
будешь помнить об этом и не взывать к чувствам, которых я не испытываю.
Она ничего не ответила, но вдруг пришпорила свою лошадь так, что та помчалась
галопом. Он догнал ее у конюшни и молча помог спешиться. Он не знал, был ли это
намеренный вызов, но не стал бранить ее. Он не хотел снова чувствовать себя не правым.
Его раздражало, что она вообще заговорила об этом. Дорис была его сестрой, членом
его семьи. Он будет поступать с ней так, как считает нужным, и не нуждается в одобрении
Анны. Анна вообще нужна ему только для... Но Люк вздрогнул. Нет, это не правда. Она
нужна ему не только для этого. Нужна? Он снова вздрогнул.
Он пытался поговорить с Дорис, но сделал ошибку, вызвав ее к себе в кабинет и
приняв, сидя за большим черным столом. Она не попыталась помочь ему, отказавшись сесть,
и стояла перед ним как ребенок перед строгим отцом в ожидании наказания.
- Ты страдаешь, Дорис.
Она засмеялась.
- Послушай, ведь это было невозможно. Даже если бы ты приучила себя к бедности и
смирилась с потерей положения в обществе и всего того, к чему ты привыкла с детства, ты
не была бы счастлива с Фроули. Поверь, ему нужна была не столько ты, сколько твое
приданое.
- Но, кажется, я нужна была ему больше, чем нужна теперь здесь, - холодно ответила
Дорис.
- Здесь - твой дом. Твоя семья. Ты действительно не веришь, что он был готов взять
деньги - пять тысяч фунтов в обмен на обещание отступиться от тебя?
- Когда человек очень беден, пять тысяч фунтов могут, стать для него непреодолимым
искушением. Тебе это, конечно, кажется ничтожной суммой.
- Проклятие, Дорис, ты все еще оправдываешь его?
- Я ненавижу его, потому что верю тебе, - спокойно сказала девушка. - Но тебя я
ненавижу еще больше за то, что ты, ввел его в искушение и заставил сделать это.
Люк барабанил пальцами по столу.
- Ненавидишь за то, что я спас тебя от невыносимого, ужасного будущего? - спросил
он наконец.
- Да.
- Я ненавижу тебя.
Однажды она уже сказала ему эти слова. Ей было восемь лет, когда она узнала,
вернувшись с прогулки, что он спецнально увел ее из дома: она не позволяла пристрелить
старого пса, которого любила всей душой, но который был уже очень болен.
- Я ненавижу тебя. Никогда в жизни больше не полюблю тебя.
Как он тогда повел себя? Он обнял ее и прижал к груди, хотя она вырывалась, кусалась
и царапалась. Он крепко держал ее, пока она не расплакалась, и тогда стал баюкать ее и
плакать вместе с ней, несмотря на то что ему уже было девятнадцать. А потом он отнес
Дорис в ее комнату н сидел, держа ее на коленях, пока она не уснула.
Это было тогда. Но теперь все было иначе. Теперь он барабанил пальцами по столу и
смотрел на сестру из-под полуопущенных век.
- Ты останешься здесь на всю зиму, - сказал он ей. - Возможно, весной я позволю тебе
вернуться в Лондон. К тому времени ты забудешь Фроули и сможешь найти себе
подходящую партию. - Люк старался, чтобы его слова звучали примирительно.
Дорис слабо улыбнулась.
- Теперь я могу идти? - спросила она. Люк кивнул.
Дорис повернулась, чтобы уйти, но остановилась в дверях.
- Я всегда думала, что самым ужасным будет никогда больше не увидеть тебя, -
медленно сказа
...Закладка в соц.сетях
