Жанр: Любовные романы
Агнесса Том 2
...ровинилась? — стараясь сохранить невозмутимость,
спросила она, но сердце уже колотилось часто-часто, что-то сдавливало виски,
а тело содрогалось, словно в ознобе. Нет, это не может кончиться вот так!
— Мы должны кое-что выяснить.
Она поднималась наверх, едва переступая одеревеневшими ногами, после того
как полицейские осмотрели все внизу, поднималась, сознавая, как давно не
испытывала такого отчаяния и чувства глубочайшей безысходности: им с Джеком
не уйти и не скрыться уже никуда!
Джек все понял еще до того, как увидел ее помертвевшее лицо, и сей же миг
внутри словно рассыпалось что-то, собранное было с таким трудом; он
почувствовал одновременно оцепенение и сильное желание бежать — сломя
голову, куда угодно, и в глазах его — заметила Агнесса — было только одно;
увеличившееся до гигантских размеров, переросшее все беспредельное чувство —
страх.
Один из полицейских занял позицию у входа, второй сделал шаг вперёд.
— Вы должны пройти с нами для выяснения личности.
Кто? — со смертельной тоской подумала Агнесса. — Соседи? Терри?
Орвил? О, наверное, нет! Просто судьба
.
И она стояла в стороне, не в силах что-либо изменить в происходящем.
Рука Джека медленно опустилась к поясу, и полицейский тут же вскинул оружие.
— Без шуток!
Джек метнул взгляд на Агнессу и слегка отступил, а потом бросился к окну в
сумасшедшем стремлении освободиться.
— Стой!.. Не стреляй, Билл!
Все трое метнулись один за другим, но Агнесса видела только, как
разламывается без надежды на возрождение ее жизнь, ибо, как ей казалось
сейчас, не оставалось ничего, что связывало бы ее и с прошлым, и с будущим.
И она прошептала бессильно:
— Джекки...
Она не видела, как бежали полицейские, преследуя человека, обреченного самою
судьбой, как стреляли два раза, предупреждая, в воздух, а третий — вслед; не
слышала, как шумели, провожая беглеца, деревья и густой зеленый кустарник на
склонах гор, как приветственно плескался океан, огромная стихия, в которую,
добежав до обрыва, бросился Джек... Она не знала, что чувствует человек,
когда его захлестывает волна, — нет, совсем не ужас погружения в
глубины смерти, а просто странное, застывшее, растерянное непонимание
происходящего, почти без проблеска других ощущений, кроме разве что
обволакивающей мягкости водных объятий, — не представляла себе, что он
видит сотни жемчужно-белых пузырьков, будто нанизанных друг на друга и
проходящих сквозь толщу зеленовато-синих тяжелых волн; не ведала, что он
слышит как бы отдаленный гул приближающихся сил Вселенной, которая сулит то
ли вечную жизнь, то ли вечную смерть. И не знала, что же ждет его потом;
возможно, покой и — наконец — свобода.
Но она чувствовала, что можно бесконечно терять и всегда находить снова.
И уже не ощущала враждебности по отношению к тому, кто еще только начинал
жить внутри ее собственной жизни.
Стоял полуденный зной, и, несмотря на распахнутые настежь окна, в помещении
полицейского участка Санта-Каролины было так душно и жарко, как в пекле ада.
— Слушай, Билл, может, не будем вписывать имя дамочки в рапорт? У нее
могут быть неприятности! — сказал один полицейский другому, входя в
открытую дверь маленькой комнаты.
Сидящий за столом поднял голову от бумаг, а первый продолжал:
— Ей и так стало плохо, когда я ответил, что он, по всей видимости,
утонул, хотя мы пока еще не нашли тело Я позвал доктора, он сказал — у нее
сильное нервное потрясение, да она, кроме всего прочего, еще и беременна.
Думаю, от ее показаний мало толку, тут и без них все ясно.
— Где она сейчас?
— В кабинете.
— Может, у нее есть родственники — пусть приедут за ней!
— Говорит, никого.
— Кстати, — сидящий отложил перо, — мне сказали, тело могло
попасть между скал — там подводные лабиринты. Если туда затянуло — не
достать.
Первый махнул рукой.
— Да ничего! Все равно запишешь
при попытке к бегству
. Это опасный
преступник. — Он улыбнулся. — Так что надейся на повышение. Ты
ведь попал в него?
— Похоже. Не думаю, что ему удалось выплыть... Ладно, скажи кому-
нибудь, пусть проводит ее домой. Это же действительно ее дом?
— Да, бумаги в порядке. Миссис Лемб из Вирджинии.
— Она замужем?!
— Да. А с этим типом давно жила, соседи показали.
— Вот, черт возьми, женщины, а? — усмехнулся второй и, обменявшись
с первым понимающим взглядом, продолжал писать.
ГЛАВА X
По весенним улицам городка Санта-Роза неторопливо катился открытый наемный
экипаж. Он долго колесил по окраине, мексиканским кварталам и центру, пока
не въехал наконец в один из неприметных чистеньких переулков с двухэтажными
белыми домами под красной черепицей, огороженными витыми чугунными
решетками. Здесь было много клумб, уже оживающих яркими цветами в преддверии
лета.
Прилично одетый мужчина лет тридцати на вид, единственный пассажир кареты,
сошел с нее и тронул кольцо калитки.
Пожилая негритянка в белом фартуке, подметавшая двор, выпрямилась и с
удивлением смотрела на него — явно прибывшего издалека.
Он подошел нелегким шагом — точно сомневаясь, двигался к тайной
неизвестности, и что-то негромко спросил. Негритянка покачала головой, потом
махнула рукою в сторону дома.
— Да, здесь живет одна бедная (мужчина понял — не в смысле денег)
одинокая женщина, но у нее совсем другая фамилия.
— Все равно, я пройду, мэм?
— Да, пожалуйста. Она как раз сейчас дома.
Мужчина прошел к крыльцу, попутно окидывая взором жалюзи на окнах, поднялся
по узенькой лесенке наверх и постучался в единственную дверь без номера и
таблички.
Сердце забилось против воли, когда в ответ изнутри послышалось движение, и
прошуршали шаги. Дверь приоткрылась.
— Агнесса!
— Орвил?! — Она отступила. — Входи...
Он вошел, на ходу осматривая скромное жилище, потом перевел взгляд на
женщину.
Агнесса... Прошло больше года с тех пор, как он в последний раз видел ее, и
теперь она стояла перед ним — худая, бледная, вся какая-то осунувшаяся и
подурневшая, точно из нее ушли жизненные соки. Серо-коричневое миткалевое
платье с черным пояском облегало ее фигуру, длинные волосы, заплетенные в
косы, были убраны назад, и глаза были как-то по-особому ровно и обнаженно
печальны, точно чувство это стало сутью ее теперешней жизни. Она опустила
тонкие, еще больше, казалось, похудевшие руки и молчала, глядя на него, и он
не понимал, рада она или нет его видеть, чувствует ли неловкость или что-то
еще.
Орвил... Отпечаток событий прошедшего года лег на его лицо, он почти не
изменился и в то же время стал старше — ровно на пережитое. Он смотрел на
нее серьезно и спокойно.
В комнате стоял аромат жизни: запах цветущих яблоневых веток в кувшине на
окне, веяние тепла и еще чего-то сладковато-мягкого, душистого. Было чисто,
уютно; из вещей только самое необходимое.
В белой колыбели у окна спал ребенок месяцев трех от роду. Лицо Агнессы,
заметившей взгляд Орвила, чуть-чуть порозовело.
— У тебя ребенок, Агнесса? Помнится, ты не хотела больше детей! —
сказал Орвил, хотя на самом деле то, что он увидел, не явилось
неожиданностью: Филлис, от которой он и узнал адрес в Санта-Розе, сказала
ему, наверное, желая предупредить еще один удар.
— Да, — ответила женщина, — не хотела. Но ребенок родился, и
я должна заботиться о нем.
Потом спросила:
— Как ты узнал, где я, Орвил? Филлис сказала? Я же просила ее не
сообщать никому...
— Ты жила все это время здесь? — проговорил Орвил, не отвечая на
вопрос.
— Да. Филлис присылала мне деньги, от нее я узнавала кое-что... о вас.
— Мне стоило труда найти тебя, — сказал он и, прежде чем она
успела что-либо произнести, добавил: — Я не стал бы делать этого, но рядом
со мной были те, кто очень желал твоего возвращения.
В глазах Агнессы блеснуло что-то, а ему уже показалось было, что она
разучилась и смеяться, и плакать.
— Джерри, Джессика, Рей, все остальные — как они?
— Тебя это интересует? — сказал Орвил, но потом ответил: —
Неплохо. Старшие дети учатся, Джессика так же рисует — в основном, твои
портреты. — Он слегка усмехнулся, но тут же добавил серьезно: — И ей
по-прежнему предвещают большое будущее. Что еще сказать? Джерри ты уже,
наверное, не узнаешь!
Агнесса вздрогнула, словно от удара, а Орвил продолжил:
— Полли вышла замуж, и у Лизеллы есть жених; обе по-прежнему служат и
будут служить в нашем доме, как и все остальные. Керби жив, хотя совсем
плохо видит. Да, у меня есть несколько писем от твоей матери и от служанки
Терри.
— Она... моя мать... знает?
— Да, Агнесса. Не мог же я всю жизнь всем лгать! Конечно, она не
обрадовалась, а вот Терри, кажется, хотела приехать к тебе сюда или... Ты не
собираешься в Вирджинию?
Агнесса молчала, и Орвилу казалось — он догадался, о чем она думает. Но
город был полон слухами год назад, а теперь интерес к этой истории, похоже,
был потерян, хотя, может, не навсегда.
Взгляд Орвила вновь упал на колыбель — трудно было придумать более явное
доказательство вины и измены!
— Надеюсь, он не Лемб? — спросил Орвил.
— Митчелл, — тяжело произнесла Агнесса. — Джек.
Уголки губ Орвила непроизвольно дрогнули в жестковатой усмешке. Он не
сдержался.
— Даже так? В таком случае, ты все же осталась с кем хотела. — И
добавил:— Я слышал, тело так и не нашли? Быть может, он еще вернется к тебе,
как и в прошлый раз!
Агнесса промолчала.
Орвил не подошел взглянуть на мальчика, хотя ему и хотелось: издали ему
показалось, что у ребенка зеленые глаза. Сын Джека и его, Орвила Лемба, сын
— братья! Он не успел осознать до конца и дать себе ответ на вопрос, что же,
собственно, в этом ужасного, но ему хотелось крикнуть стоявшей рядом
женщине:
Что ты наделала, Агнесса!
— Вероятно, тебе очень хотелось произвести на свет хотя бы одного
ребенка, который вырос бы незаконнорожденным!
— Да, — сказала Агнесса, неподвижно глядя в пустоту, — вряд
ли он сможет когда-нибудь меня понять... Ты думаешь, он будет несчастным?
— Не знаю. Надо надеяться, что нет. А насчет объяснений... Просто скажи
ему, что очень сильно любила его отца, и он тебя поймет!
Агнесса, сцепив руки, прошлась по комнате.
— Зачем ты приехал, Орвил? — спросила она, глядя ему прямо в
глаза, хотя это и было, наверное, нелегко.
Он ответил коротко:
— За тобой.
— Я не смогу жить в Вирджинии — и, тем более, приживалкой в доме, где
когда-то была хозяйкой!
Орвил удивился неожиданности таких слов, как и зеленой искре, внезапно
вспыхнувшей в ее навек, казалось бы, потускневших глазах, и произнес
терпеливо:
— Ты неправильно меня поняла, Агнесса, — ты не будешь жить в моем
(он сделал ударение на последнем слове) доме, у тебя будет свой. В пригороде
Вирджинии — там тебя никто не побеспокоит. Сможешь нанять прислугу,
приобрести все необходимое.
— Неужели я еще на что-то имею право? — спросила она с выражением,
которое напомнило Орвилу о прежних временах.
— По документам ты до сих пор моя жена, — сухо произнес Орвил.
— Ты, наверное, захочешь развестись со мной?
— Пока я не думал об этом.
Он хотел еще сказать, что желает избежать новой волны слухов, но промолчал.
— Я смогу взять детей к себе?
— Нет. Насчет Джессики ты, конечно, можешь настаивать, но я бы не
советовал — ради ее же будущего. Признаюсь, мне пришлось приложить немало
усилий, чтобы перед нею не закрылись двери домов ее подруг — Хейфордов и
прочих, вообще, чтобы имя семьи Лемб осталось чистым! А Джессике и так
довелось пережить не по возрасту много. Сына, разумеется, тем более оставлю
при себе. Но я устрою так, что ты сможешь видеться с ними.
Превозмогая душевную боль, Агнесса произнесла:
— Спасибо, Орвил. Ты тоже перенес немало... из-за меня! Я не хотела
ничего подобного — ни для кого. Так получилось, прости!
По лицу его пробежала тень.
— Не стоит об этом. Лучше собирайся. Я много времени потратил на дорогу
— пора возвращаться.
Ребенок подал голос, и Агнесса взяла своего сына на руки. Орвил почему-то
вспомнил, какое у нее было лицо, когда она вот так же держала Джерри: взволнованно-
радостное, воодушевленное, с нежным румянцем и сияющими глазами, а теперь —
такое бледное, с выражением усталости и разочарования в жизни. И в этот
момент ему стало жаль Агнессу, хотя прежде, с тех пор, как все началось, он
ее не жалел.
Он не испытал радости, узнав о гибели Джека, он представлял себе, как тяжко
было Агнессе жить весь этот год в одиночестве и как сложно — теперь. Орвил
слышал, она была больна; Филлис осторожно намекнула, будто одно время многие
считали, что Агнесса несколько не в себе. И после, хотя Филлис предлагала ей
помощь и кров в Хоултоне, Агнесса не согласилась, а укрылась в Санта-Розе и
не давала о себе знать; потом, позднее, попросила подругу присылать ей
причитающиеся суммы прибыли от магазина, но только не приезжать самой и
никому не сообщать адрес. Через несколько месяцев написала, что родила сына.
Он любил ее... когда-то любил очень сильно — это все еще давало о себе знать
непреходящей душевной болью, а она... кого-то она любила теперь? Она,
отвергнутая всеми!
Орвила раздражал плач ребенка, хотя раньше он к подобным вещам относился
вполне терпимо.
— Тише, маленький, тише! — Агнесса наклонилась к мальчику.
А его, Орвила Лемба, сын, значит, должен расти почти что без матери!
И Агнесса, словно прочитав его мысли, сказала:
— Впоследствии ты, наверное, женишься, Орвил, — такой человек, как
ты, не должен оставаться один; и я не хочу, чтобы Джерри рос с мачехой при
живой матери!
— Не волнуйся, — ответил Орвил, сохраняя спокойствие, — если
даже это случится, избранная мною женщина, надеюсь, будет достойной!
— Да, — сказала Агнесса, все больше меняясь в лице, — все
считают меня развратной, заслуживающей только презрения; может, они и правы.
— Успокойся, Агнесса, мне же известно, что ты не такая.
И, к его удивлению, она ответила взглядом, полным молчаливой благодарности.
— С ним все в порядке? — немного резко произнес Орвил, потому что ребенок не успокаивался.
— Да, — виноватым тоном проговорила Агнесса, — я отнесу его
вниз, к кормилице. Сама я, к сожалению... наверное, слишком много
волновалась.
— Хорошо, иди. Я подожду.
Может, она и права, все получилось волею обстоятельств... Что было бы, если
б он тогда простил ее и не отослал в Калифорнию? Теперь уже не узнаешь...
Позднее он смотрел, как она укладывает вещи и предметы, которые — он помнил
— всегда были при ней: какие-то книги, нотная тетрадь, ее, и другая — его,
Орвила Лемба, матери (тетрадь, подаренная им Агнессе, когда он бросился в
Хоултон, ни о чем не думая, вслед за нею), портрет Джеральда Митчелла,
старенький костюмчик для верховой езды. Два старинных кинжала (Агнесса
хотела бросить их в океан вместе с букетом перевязанных черной лентой
красных роз, но потом передумала), какие-то детские изящные, крошечные
вещички, при виде которых сердце Орвила невольно смягчилось.
Агнесса выпрямилась: весеннее солнце, проникшее в комнату сквозь небольшое
окно, заливало ярким светом ее лицо и волосы, золотило их, точно корону. И
Орвил вновь и вновь удивлялся, думая, как ей удалось все это пережить.
Они спустились вниз, к экипажу; Агнесса шла, не оглядываясь, одной рукой
держа нетяжелую сумку, а другой прижимая к груди ребенка; все ранее
пережитые чувства и те, что она испытывала сейчас, словно растворились в
окружающем мире, естественно и просто слились с ним, и перед нею вставали
одна за другой картины ее собственной жизни: пансион, потом — приезд в Санта-
Каролину со всеми теми великими надеждами и мечтами, что жили в юной душе,
первая любовь, бегство, прииск и большая — далеко не последняя — потеря,
рождение дочери, беды и горести, а после — опять надежды, радость и любовь,
семья — Орвил, Джессика, Джерри... Джерри! Неожиданная встреча и этот мучительно-
противоречивый клубок чувств, внезапная гибель Джека, перед которой он все
же вернул ее, Агнессы, любовь. А теперь настоящее, и все это вместе — тогда
и сейчас — жизнь, драмы которой всегда повторяются, но все-таки каждый хотя
бы мгновенье бывает счастливым, жизнь, легкая или тяжелая, в которой, тем не
менее, у всякого есть своя цель и своя заветная мечта, жизнь, где любовь,
свет и доброе несмотря ни на что, всегда неотделимы.
Агнессе было двадцать семь, и многое, наверное, еще ждало ее впереди, и она
надеялась, что в нем, грядущем, будет что-то хорошее и для нее: ведь верить
и мечтать все равно что жить. Так есть, и так будет. Вечно.
Закладка в соц.сетях
