Жанр: Любовные романы
Агнесса Том 2
...х, вероятно, сам управляющий. Тоже не прежний:
мистера Тревиса Джек хорошо помнил. Очевидно, вновь прибывшим проситель чем-
то не понравился, это можно было заметить по враждебно-хмурым взглядам,
которыми они его окинули. Джека это нисколько не удивило, он привык к
неприязни и недоверию, издавна окружавшим его.
— Он умеет объезжать лошадей? — повторил мужчина, солидный
господин; к таким Джек испытывал давно укоренившиеся враждебные чувства.
Должно быть, человек это понял; потому что минутой позже Джек услышал фразу:
— Кто знает, так ли это! Помните, мы взяли парня, который уверял нас, что
укротит любого коня, а сам даже не знал толком, как их седлают? Нужно еще
поглядеть, что он может, к тому же Эвелина хотела увидеть, как это делается.
Второй кивнул. Берт молчал, но в его глазах Джек заметил неодобрение. Он еще
раз глянул на управляющего: прежние сами, случалось, выполняли ту же работу,
что и подчиненные, они и становились главными потому, что умели делать ее
лучше всех. Такими были Александр Тернер и двое других управляющих, с
которыми Джеку довелось работать. А этот, видно, только и горазд, что
распоряжаться. Джек почувствовал раздражение и злобу от необходимости
подчиняться. Он мог бы, конечно, отказаться, но тогда, ни за что не получит
работу.
Подошла неизвестно откуда взявшаяся молоденькая особа, облаченная в шелковое
платье, с кружевным зонтиком в руке, дочь или племянница управляющего.
— Эвелина, сейчас ты увидишь то, что хотела.
Джек вспомнил, как когда-то тоже укрощал коня напоказ, и именно это
пробудило интерес Агнессы, позднее перешедший в увлечение. Но тогда Джек
немного поломался, скорее, для вида; в те времена он был еще очень молод,
самоуверен, силен и смел, ему и в голову не приходило, что что-то может не
получиться.
— Вон та лошадь. — Управляющий показал на крупного жеребца в
загоне напротив.
— Может, не нужно, папа, если это опасно! — донесся до Джека мелодичный, голосок девушки.
— Если он действительно умеет, то не опасно, дорогая, — успокоил
тот.
Джек знал, что он лжет: можно тысячу раз проделать это, и ровно тысячу раз
риск будет существовать. Управляющий, наверное, тоже понимал, но судьба
незнакомца его не интересовала, он просто хотел развлечь свою дочь, как Джек
хотел получить работу: одно менялось на другое.
Джек остановился, почувствовав нерешительность. Нет, он не боялся за свою
жизнь, просто не был уверен, что сумеет это сделать сейчас. Почему, он не
понимал, но знал совершенно точно, уже когда прыгал на спину коня: что-
нибудь будет не так.
В последний момент он видел краем глаза, как девушка, беспечно смеясь,
говорила что-то отцу, самоуверенному господину, из тех, что тешатся самой
ничтожной властью. У Джека давно уже не было ни господ, ни хозяев, и он не
желал их иметь. Но он так хотел вернуться сюда...
Он все сделал правильно; чего не помнил он сам, то сохранилось в памяти
тела. Может быть, его хватка ослабла или он упустил тот момент, когда, еще
можно внушить свою волю взбешенному животному, или позволил разуму принять
слишком большое участие в деле, но только, когда лошадь, удвоив усилия в
попытке освободиться, разъяренная, завертелась, подбрасывая то перед, то
зад, Джек почувствовал, что теряет равновесие. Не только тело коня, но и его
собственное тело не подчинялось ему. Не хватало дыхания, гибкости и силы рук
и ног; он не чувствовал вдохновенных способностей подчинять себе другие
существа, его выучка полетела к черту, он утратил талант наездника, он не
годился больше ни на что! Приступ головокружения был непродолжителен, Джек
даже не понял, что произошло. Он почувствовал сильный удар, от которого на
миг потемнело в глазах, и очнулся лежащим в пыли. Освободившийся конь
стремительно уносился прочь.
Джек медленно поднялся с земли, молча проклиная небеса, под которыми
родился.
Девушка уже не смеялась; впрочем, в ту сторону Джек не взглянул. Он,
пошатываясь, плелся к выходу, когда его нагнал Берт.
— Эй, погоди! Постой, слышишь! Зачем же так уходить?
Джек скользнул по его лицу мрачным взглядом.
— Что же мне еще здесь делать? — выдавил он. Берт вышел вместе с
ним за ворота.
— Не повезло тебе сегодня, но с кем не бывает! Ты, должно быть,
занимался этим давно?
— Лет десять назад.
Берт остановился.
— Ого! Тогда удивляться нечему. И за месяц можно выйти из формы. А где
ты работал?
— Здесь.
— Здесь?! — смотрели друг на друга. Берт, казалось, очень
обрадовался. — А я думаю: что-то в тебе есть знакомое, будто когда-то
тебя уже видел.
— Я тебя сразу узнал... Ты, значит, уже кое до чего дослужился...
И хотя это было сказано с полным безразличием, Берт, казалось, смутился.
— Да, вот...— полувиновато произнес он, но потом, рассмеявшись, хлопнул
Джека по плечу и заговорил запросто, как в старые добрые времена. — Как
тебя зовут, я забыл?
— Джек.
— Джек...— повторил Берт, пытаясь припомнить. — Очень многие
поразъехались, кое-кто остался, но никто не возвращался, ты первый. Где ж ты
был все это время?
— Да так, бродил по свету.
Берт задумался на секунду, потом решительно произнес:
— Знаешь, приходи завтра или когда захочешь, я договорюсь, чтоб тебя
взяли!
Джек смотрел в землю.
— Может быть...
Он уходил все дальше и дальше от конного завода. Обещания Берта мало
изменили его отношение к случившемуся. Сегодняшнее падение с лошади было не
просто досадной случайностью, он осознавал его как крушение своих последних
надежд. Он чувствовал себя так, словно сейчас по-настоящему умер.
Агнесса быстро шла к серому особняку, иногда останавливаясь на секунду,
чтобы унять стук, обрадованного сердца. Дома, экипажи, люди — все казалось
праздничным, а может, она и не замечала ничего, а видела только заключенное
в конверт долгожданное счастье.
Агнесса так спешила, что долго не могла вставить ключ в замочную скважину.
Поднялась наверх, нетерпеливо, на ходу сбрасывая шляпку, перчатки;
придвинула качалку к окну и надорвала конверт.
Развернула белые листы, быстро пробежала глазами первые строки. Сразу
обратила внимание на сухие фразы приветствия. Агнесса и Орвил никогда не
писали друг другу писем, Агнесса вообще в жизни не получала посланий от
мужчин, но она ждала совсем других слов, тех, что сразу согрели бы сердце.
Ее улыбка потухла. После Орвил писал о детях: все они были здоровы; он
сообщал, чем они занимаются, как живут. Тон письма в этом месте был доброжелательно-
спокойным, и Агнесса, хотя и вытирала навернувшиеся на глаза слезы,
несколько успокоилась. Затем Орвил перешел к главному:
Признаться, я был удивлен, получив твое письмо, — писал он, — и
не сразу решил, что ответить
. — Агнесса пропустила несколько
незначительных фраз и читала дальше:
Знаешь, Агнесса, сейчас я живу
спокойно, потому что даже твоя дочь куда более светлое и жизнерадостное
существо, чем ты. Должен сказать тебе, что она знает правду, кроме самого
страшного, разумеется, но наши отношения не изменились (этого Агнесса от
Орвила не, ожидала, но не огорчилась; может быть, из-за последней фразы:
теперь она жадно цеплялась за любые светлые нотки, могущие поддержать
надежду). Я побывал у ее учительницы: Джессика добилась больших успехов...
— Агнесса остановилась. Да, ее девочка одарена большим, чем она сама, но они
всегда должны быть рядом, ибо дар материнского сердца — любить и оберегать —
нужен каждому, как вода и воздух, как солнечный свет. Пусть ее дочь сильна
своими способностями, душа Джессики хрупка, и ее, Агнессы, первейшая цель и
стремление, а возможно, и весь жизненный смысл, — помочь сохранить этот
тонкий мир, не дать ему разбиться о тяжелые камни, которыми усеяна
беспощадная дорога жизни.
Мисс Кармайкл произвела на меня очень хорошее впечатление: милая, добрая, к
тому же, интересная собеседница. Она искренне заботится о будущем Джессики.
К счастью, в наше время еще встречаются настоящие леди
. — В этих
словах Агнесса усмотрела намек, иначе зачем было такое писать. Это больно
кольнуло ее: раньше внимание Орвила было приковано лишь к ней одной, а
теперь она и не леди, и плохая мать своим детям...—
Ты не могла просто
радоваться жизни, жить так, чтобы не мучить себя и других. Теперь я понял,
что всегда незаметно для себя старалась избавиться от какой-то сидящей в
глубине тоски, излечить, загладить свою несуществующую вину. Наверное, это
пошло еще с тех времен, когда я только женился на тебе, женщине, которая
меня никогда по-настоящему не любила. Я так хотел, чтобы ты жила чувствами,
а не разумом, но ты не могла, быть может, потому, что их, этих чувств, было
слишком мало
.
— Нет! — прошептала Агнесса. — Я любила тебя, Орвил, ты
знаешь! И ты был счастлив со мной! Ты хочешь дать мне понять, что желал что-
то получить от меня и не получал?
Она вспоминала их жизнь и не верила тому, что он писал. Неужели люди, столь
близкие друг другу, могут в один момент стать чужими? Неужели от обиды он
перестал ее понимать? Или она сама чего-то не смогла понять?
Ты можешь желать что хочешь, Агнесса, и знай: как мать Джерри ты будешь
нужна мне всегда. Я знаю: ты пожелаешь вернуться, и я не настолько жесток,
чтобы отнять детей у матери и мать у детей. Я имею в виду настоящее
возвращение, когда ты без слез и отчаяния хладнокровно решишь пожертвовать
своими чувствами хотя бы ради них; впрочем, можешь этого и не делать: право
выбора, как всегда, за тобой. Прочитав твое письмо, я подумал, что ты уже
раскаиваешься в том, что совершила, но ты, наверное, просто мечешься, как
обычно. Если тебя мучает совесть — напрасно, в этот раз ты поступила
честнее, чем всегда, по крайней мере, с собой
.
— Да что я такого сделала, Орвил! Да, обманула, о... Неужели душа твоя
— глухая стена?! — воскликнула она, роняя листки, а сердце стучало
неровными ударами.
Как мать Джерри
,
как мать Джерри
...
Господи, зачем он с такой безжалостной, унижающей настойчивостью толкает ее
в объятия другого мужчины! Она поняла, что значат все эти слова о чувствах.
Орвил опять намекал, что у нее было так с Джеком, он, очевидно, полагал, что
она и сейчас живет с ним. Кто-то проболтался: Френсин или, может быть,
Молли... Разумеется, кто, поверит теперь, что Джек не трогал ее и пальцем
все время, пока был в ее доме! Она спрашивала себя: поверила бы она или нет,
что Орвил может изменить ей? Нет, и даже если нашлись бы улики, но он сказал
ей, что это неправда, поверила бы ему. Конечно, с нею был другой случай: она
жила с другим мужчиной еще до замужества...
— Но ведь ты знал об этом, Орвил? — продолжала она воображаемый
разговор. — И ты это принял, а теперь не хочешь верить мне, обвиняешь
меня в том, чего я не совершала! Да, я понимаю, ты даже частичку моей души
не согласишься разделить с кем-то еще... И я бы не согласилась, наверное...
Она подняла письмо и заставила себя читать дальше.
Тебе нужно больше думать о чувствах других людей, Агнесса. Не знаю, готова
ли ты к своему возвращению, но я еще не готов. Думаю, пока время терпит (А
дети? — подумала Агнесса, — а я?
). Потом ты, конечно, вернешься,
если не передумаешь, и я решу, как лучше устроить свою и твою жизнь. На
первом месте, разумеется, будут интересы детей
.
Интересы детей
...
Твою
и
свою
, а не
нашу
...
Агнесса отложила первый лист. На втором ровным крупным почерком было
выведено:
Здравствуй, дорогая мамочка!
Это было послание Джессики, обычное
письмо ребенка. Джессика писала о своих школьных делах, о подружках, о
Керби, о Бадди, словом, обо всем.
Мы очень огорчены, что ты пока не можешь приехать. Я читаю Джерри на ночь
сказки и говорю ему о тебе, хотя Френсин и сказала, что не надо, иначе он
будет плакать. Приезжай скорее! Мы с папой очень тебя ждем! Рей передает
тебе привет. Я соскучилась, мамочка...
Агнесса, сложившись пополам в качалке, разрыдалась. Потом она лежала на
кровати и тоже плакала долго-долго, наверное, несколько часов, до тупой,
пульсирующей боли в голове; успокаивалась было, но затем начинала снова.
Она была совсем одна, душа словно бы покрылась траурной пеленой, а сердце
ощущалось как кровавый сгусток.
Такплохо, как в тот день, ей никогда еще не было.
Ближе к вечеру Агнесса нашла в себе силы выйти из комнаты и спустилась вниз.
Солнце склонялось к западу, красноватый свет проникал через неплотно
задвинутые шторы; Агнесса ждала созвучной своему настроению пасмурной хмурой
погоды, неба в тучах, дождя или даже урагана, а вместо этого вечерний воздух
плыл над городом теплой прозрачной волной, и закат, похоже, обещал быть
изумительно красивым.
Странно пугающим показался бой часов в гостиной. У Агнессы было впечатление,
что она нанизала все мгновения этого дня на невидимую нитку, как жемчужины,
и держала в руке, а потом они выкатились вдруг из ладони пустыми деревянными
шарами.
Она вошла в гостиную и вздрогнула, увидев человека. Это был Джек; он сидел
на полу перед камином и смотрел туда, где должно было гореть и не горело
пламя. Он повернулся, услышав шаги, и Агнессе показалось, что лицо у него
совершенно мертвое, без единого проблеска внутреннего света.
Агнесса вспомнила, что хотела попить воды. Здесь стоял графин, но ей почему-
то не захотелось нарушать тишину этой комнаты лишними звуками. Она вернулась
из кухни со стаканом и села в углу дивана. Ей было спокойнее здесь, она
чувствовала, что не может сейчас остаться одна. Она боялась увидеть свое
лицо и свои глаза; ей казалось, это будет жуткое зрелище. Она бы очень
удивилась, если б узнала, что выглядит, в общем, как обычно.
Она пила бесцветную прозрачную воду, а свет заходящего солнца превратил ее в
густо-розовый с золотым оттенком напиток, точно это было вино, золотистое
вино заката, пролившееся с вечерних небес, где боги поднимают бокалы за
вечную жизнь и вечное счастье, неведомое тем, кто живет на земле.
Джек молчал и не двигался. Агнесса поежилась, словно от холода, и комната
вдруг показалась ей похожей на склеп.
Господи, что происходит?
— подумала она и негромко позвала:
— Джекки!
Она не могла больше плакать и переживать, просто не было сил. К счастью, в
человеческом сознании для всего существуют пределы.
Джек повернул голову. Его лицо показалось Агнессе похожим на маску с
прорезанными в ней отверстиями для глаз, потому что только эти глаза и
двигались, хотя бы немного жили, тогда как все черты лица будто окаменели.
Да и глаза были странные, с какой-то пеленой, как в тот день, когда он чуть
было не умер у нее на руках. Но на сей раз это была не смерть, а застывшее
глубокое отчаяние.
И он не отозвался; как ни была Агнесса расстроена своим собственным горем,
это ее напугало.
— Что-нибудь случилось? — спросила она. Еще пару часов назад она
обвинила бы его в теперешних несчастьях, но сейчас все перегорело.
Агнесса знала: останься она в такой вечер одна в доме, сошла бы с ума.
Бывают моменты, когда человек не может один, просто не может.
— Уходи, — сказал Джек, когда Агнесса повторила свой
вопрос. — Мне все надоело до смерти. И особенно ты! Уходи!.. Не из
комнаты, — добавил он, увидев, что она поднимается, — а из меня,
из меня, понимаешь?
Он так взглянул на нее, и такой странный был у него голос, что Агнесса,
вздрогнув, чуть не уронила стакан. Если бы Джек продолжал так смотреть на
нее, она испугалась бы и убежала, но он отвернулся, и она заставила себя
остаться.
Она не знала, что ответить, и произнесла только:
— Я понимаю свою вину, так же, как и ты, наверное, понял свою, и я
надеялась, мы уже простили друг друга.
— Не в этом дело, — сказал он, — прощу я тебя или нет, буду
ли ненавидеть — какая разница! Я хожу как с ножом в сердце, а вытащить его
не могу! Не в моей это власти. — Он тяжело вздохнул, а потом добавил,
уже как будто спокойнее: — Хотя, конечно, и не в твоей...
Агнесса почувствовала себя лучше оттого, что он стал говорить с нею. В нее
вошло вдруг что-то такое, что ощущала она тогда, когда они виделись в
последний раз у него в комнате, далекий отголосок тех времен, когда они были
близки.
— Я бы избавила тебя от этого, если б могла, я понимаю, кактебе тяжело,
и не желаю, чтобы ты страдал. Но... я не могу.
— Я же сказал, что знаю. — Он хотел еще что-то добавить, но
промолчал.
— Скажи, Джек, — очень медленно произнесла Агнесса, — как ты
думаешь, если один человек разочаровывается в другом, это страшно?
Он продолжал внимательно глядеть в несуществующее пламя.
— Да, страшно, конечно, но ведь, если разобраться, это еще не конец.
Люди, бывает, разочаровываются, а потом начинают думать обратно. Вот когда
тебя разлюбят, это настоящий конец.
Нет, Орвил говорил, что разочаровался в ней, но что разлюбил, не говорил. И
в письме его таких слов тоже не было. Он только писал, что она не умеет
ценить радости жизни и не желает откликаться на голос своих подлинных
чувств.
— Почему ты так думаешь?
— Не думаю, а знаю. Я это испытал. Сколько раз ты повторяла мне, что я
тебе больше не нужен, что ты не любишь меня! Разве нет? Ты была права, когда
говорила, что у меня нет гордости, а ума хватает только на то, чтобы бегать
за тобой и от тебя же выслушивать оскорбления и упреки. Я никогда не пытался
состязаться с Орвилом, не пытался дать тебе понять, что я лучше, я понимаю,
что это не так. Я... сам не знаю, чего хотел. Сегодня вечером я уйду отсюда.
Я действительно очень устал.
Он говорил полубезразлично, как о давно отболевшем, но Агнесса не верила его
интонации. Она не услышала и половины того, что в свое время наговорила ему,
а уже чувствовала себя почти мертвой. Она удивилась вдруг, как могла
говорить такое Джеку. Она вспомнила, как он сказал ей когда-то, что она тоже
прекрасно умеет убивать.
Агнесса встала, подошла сзади к Джеку и положила руки ему на плечи. Он
несколько секунд не двигался, словно прислушиваясь к чему-то, но потом резко
дернулся, сбрасывая ее ладони.
— Знаешь, Агнес, заведи себе собаку; не такую, как Керби, а бездомную
дворняжку, и то ласкай ее, то бей, корми досыта хлебом, но при этом
постоянно поддразнивай куском мяса — увидишь, что получится!
Агнесса отошла.
— Извини.
— У меня сегодня очень плохой день, — сказал Джек немного погодя,
а потом, помолчав, добавил: — Знаешь, я ведь не случайно тогда вспомнил, как
говорил с тобою в твоей комнате много лет назад. В тот вечер я впервые
задумался о том, чего смогу добиться в жизни. Мне вдруг показалось мало
того, что я имел, но я надеялся, что если у меня будешь ты, то я чего-нибудь
да добьюсь. Даже больше — должен добиться! Чего я достиг в этой жизни, оба
мы знаем! Я не думал, что окажусь еще раз здесь, но вот оказался и
почувствовал, что прошел полный круг и вернулся к началу пути с еще меньшим,
что когда-то имел. Я потерял все, даже то малое, что было у меня до
знакомства с тобой. Хотя нет, совсем даже не малое, я многим заплатил бы за
возможность это вернуть. Но платить-то мне нечем: ничего не осталось, ни у
меня, ни во мне! Всюду одна пустота! Это очень страшно.
— Ты жалеешь о том, что мы повстречались, Джекки? — тихо спросила
Агнесса.
— Боюсь, что так.
— Значит, это я виновата во всем?
— Не знаю. Я теперь не уверен даже в том, что ты любила меня по-
настоящему. Настоящая любовь не проходит никогда, она выживает где угодно,
ее невозможно поменять на другую, лучшую. Да, Агнес, пожалуй, что я жалею.
— А я — нет. Я рада, что мы когда-то были вместе, что у меня есть от
тебя ребенок, что ты выжил, и тогда, и теперь. Мне жаль только, что ты
несчастлив, что я не дала тебе счастья, вернее...
— Зачем ты это делаешь? — перебил он. — Зачем ты так
говоришь? Раньше я жизни бы не пожалел за такие слова, но ты молчала. А
теперь... Жалеешь — не жалеешь, любила — не любила — не все ли равно! Я вбил
себе в голову, что был бы счастлив твоей любовью, а так ли это? Может, и
нет!
Она отвела глаза. Она говорила искренне: и вот результат. Хотя ведь именно
этого она и хотела: чтобы Джек все понял сам и по доброй воле оставил ее.
— Ты сказал, что день плохой. Что случилось? Где ты был?
— На конном заводе.
Он рассказал ей о том, что случилось.
— Но это, по-моему, легко объяснить! — произнесла Агнесса,
воспрянув духом, обрадованная тем, что он до сих пор доверяет ей. — Ты
совсем недавно перенес тяжелейшую болезнь и еще не оправился. И в последнее
время опять себя не берег. Нет, Джек, поверь: всякое умение, даже если
кажется, что ты его утратил навсегда, на самом деле можно вернуть.
Вздохнув, он медленно произнес:
— Нет, тут дело не только в этом. Ты женщина, тебе не понять.
— Вдохновение, — прошептала Агнесса, — особого рода, конечно.
Как во всяком настоящем деле. Я понимаю.
Она вдруг подумала о том, что он, наверное, иначе относится и к себе, и к
ней: раньше человек этот вряд ли стал бы рассказывать ей о своем поражении.
Похоже, он ничего уже от жизни не ждал.
Агнесса возразила:
— Нельзя в твоем возрасте ставить на себе крест. Тебе же не
восемьдесят.
Джек усмехнулся в ответ на ее неудачную шутку.
— Я чувствую, что мне как раз уже восемьдесят.
Агнесса заставила себя улыбнуться.
— Восемьдесят лет — это дряблая кожа, седые волосы... Пойдем наверх,
там есть большое зеркало, ты увидишь, как мы с тобой еще молоды!
Он смотрел на нее не так, как Орвил, у Орвила еще многое оставалось, этот же
человек был страшно разочарован во всем: в себе, в ней, в жизни. Агнесса не
знала, кто из этих двоих сильнее, но она верила, что именно в Джеке способна
постоянно возрождать надежды, до бесконечности, до безумия.
Он болезненно поморщился.
— Не говори
мы с тобой
, Агнес, это неправильно. И вообще, все это у
меня есть — и морщины, и седина. Там, внутри. К сожалению, так бывает.
Джек смотрел и смотрел в пустой камин, и это становилось невыносимым.
Агнесса захотела разжечь там огонь, чтобы тепло потекло навстречу, чтобы
глаза Джека озарились если не своим собственным светом, то хотя бы идущим
извне, и чтобы им было на что смотреть.
— Джек, — сказала она, — а что ты делал, когда ушел из моего
дома? — Голос ее дрожал. — Ты не пытался... что-нибудь сделать с
собой?
Он стрельнул в нее взглядом, неясным, быстрым, как сумеречная тень. Глаза
Агнессы были широко открыты и казались большими; во всем ее облике сквозила
детская беспомощность, сейчас она выглядела не женщиной девчонкой, совсем не
понимающей жизнь.
— Да, — ответил он так, словно речь шла о вещах обыденных, —
я хотел застрелиться. Из того самого револьвера, в котором кончились
патроны.
— Но если бы... я ничего не узнала...— очень тихо проговорила Агнесса.
— Человек может знать некоторые вещи еще до того, как они случаются. Если захочешь, конечно...
Сильный упрек. Да, она могла бы предположить...
И все-таки после он попросил у нее помощи, именно у нее. Почему? Да потому
же, почему она стала ухаживать за ним. Из-за этого, нетленного,
неизбавимого...
— Куда ты собираешься уйти?
— Какое тебе дело, Агнесса! Все равно ты скоро уедешь...
Это прозвучало, как ей показалось, не утверждением, а полувопросом. Она
хотела ответить
никуда я не уеду
, но сказала только:
— Еще не скоро. Я не стану тебя задерживать, Джек; если хочешь —
уезжай. Но лучше, наверное, завтра, а не сейчас — ночь глядя. И, потом,
завтра я спрошу Стефани, не согласится ли она переселиться сюда, чтобы мне
не быть одной.
— Ладно, подожду до утра.
Агнесса облегченно вздохнула, и это не укрылось от Джека. Она же в свою
очередь заметила, что он вышел из своей мрачной апатии и снова следит за
нею. Она почувствовала сомнение, сходное с угрызениями совести: нужно было
его отпустить, пусть бы ушел сейчас. Но она ощутила и нечто другое, более
сильное: невозможно отпустить его именно в этот вечер.
Агнесса глядела на Джека и думала: вот странно, вроде бы исполняется ее
желание, этот человек готовится покинуть ее по доброй воле и навс
...Закладка в соц.сетях
