Жанр: Любовные романы
Агнесса Том 2
...л за своей спиной ничего, о чем стоило бы жалеть;
охотнее всего он растоптал бы свое прошлое; а если это невозможно, то
постарался бы просто забыть. А она уже не могла.
Присутствие Джека усиливало ее вину перед Орвилом и отчасти лишало веры в
возможность примирения.
Обдумав все еще раз, Агнесса с умноженной силой отстранилась от общения с
Джеком. В последние дни она нерезко, но твердо давала ему понять, что
надежды его бессмысленны, не вступала ни в какие разговоры, на настойчивость
отвечала холодностью.
Да
,
нет
— только такие слова он и слышал от нее.
И Джек отступился. Пусть так, — решил он, — к желаемому существуют
и другие пути. Не будучи знатоком психологии, он, тем не менее, совершенно
правильно считал, что люди, много времени проводящие в одном помещении,
начинают невольно думать друг о друге, а лишние разговоры, возможно, только
портят все.
Так прошла неделя, потом вторая. Агнесса всякий раз с нетерпением ждала
прибытия в город почтовой кареты. Было еще слишком рано: вряд ли Орвил успел
получить письмо и отправить ответ; возможно, написание ответа, само по себе,
было делом не одного дня, но Агнесса сейчас не могла жить не торопя события.
По ней лучше была лихорадка ожидания, чем меланхолия, — она очень
боялась утонуть в печали. Потерять веру в возвращение — страшнее этого
ничего быть не могло. Она часто мысленно перечитывала свое письмо к Орвилу и
задумывалась, верно ли оно было написано. Она писала в таком сильном
смятении, что оно получилось, пожалуй, слишком эмоциональным, но Агнесса
думала о том, что если Орвил, искренне любящий ее Орвил, решил простить,
если он соскучился и тоскует, то не имеет значения, каким получилось
послание, главное, в нем были слова любви... Не может быть, чтобы Орвил не
поверил в ее искренность! Хотя после того, что случилось... И Агнесса, вновь
и вновь в мыслях возвращалась к содеянному, холодела, заставляя себя
называть вещи своими именами: во-первых, она много раз переходила границу,
установленную законами ее общества (дама ее круга не должна и близко
подъезжать к тому кварталу, где бывала она, и тем более, без спутника), во-
вторых, попирая мораль, шла наперекор человеческим законам, обманывала мужа,
проводя столько времени наедине с другим мужчиной, и, самое страшное, она и
сейчас жила неправедно и неверно — под одной крышей с бывшим любовником, ела
и пила с ним за одним столом, и если бы только это! Она укрывала в своем
доме беглого каторжника с сознанием решимости пойти на все, только бы спасти
его от расплаты... Господи, кто ей поверит и кто простит!
Агнесса облегченно вздохнула, когда Джек начал уходить из дома на весь день.
Вообще-то, он ей не докучал, но все равно, так было лучше. Джек появлялся
только вечером, и Агнесса не знала, где он пропадает: они почти не
разговаривали. Джек теперь как будто тоже к этому не стремился. Агнессе (как
ей самой казалось) были понятны его проблемы, своими же она с ним делиться
не хотела и не могла. Она иногда думала: Джек прав, сказав, что они могут
быть близкими как люди и особенно сейчас, но Агнесса боялась откровенничать
с ним. Пусть у каждого из них будет свое одиночество. Она построила в своей
душе стену и не хотела ее ломать, отчасти потому, что не знала, что
откроется за ней: тихая заводь или бушующий океан. Порой она начинала
опасаться: что будет, если Орвил решит приехать за нею и застанет в доме
Джека? Но она с ужасом осознавала, что ничего подобного не произойдет. Она
здесь, а Орвил там, и там останется; в такие минуты сердце ее разрывалось на
части, а особняк начинал казаться тюрьмой. Она страшно тосковала по детям и
думала, что худшего наказания, чем разлука с ними, нельзя было придумать.
Детям Агнесса написала тоже, правда, позднее, фальшиво-спокойное, даже
радостное письмо.
Вскоре Джек принес ей деньги, потом еще и еще. Она испугалась и не хотела
брать, но, увидев, как он обиделся и разозлился, взяла, понимая причину его
злобы: он подумал, что она заподозрила его в каких-то темных делах. Агнесса
не стала расспрашивать, чувствуя, что ему неприятны эти разговоры, но
однажды, возвращаясь со станции, куда ездила в очередной раз в надежде
получить письмо, увидела в окошке кареты, как он идет домой со стороны
порта. Агнесса заметила: Джек выглядел совсем чужим, почти незнакомым
человеком; если бы экипаж не остановился в тот момент, когда он проходил
мимо, Агнесса подумала бы, что обозналась. Он шел с видом вроде бы
независимым и безразличным, но там, под внешней оболочкой, угадывалась такая
глубокая, временами проступавшая настороженность... Он был похож на
человека, идущего во тьме по незнакомой местности. С нею, Агнессой, Джек
держался иначе, возле нее он как будто чувствовал себя в безопасности. Он
вел себя так, словно мир делился на две части: она — и все oстaльнoе. Она не
знала, правда ли то, что только с нею он мог бы стать счастливым. Она
внезапно подумала, что если ее отверг Орвил, то это еще не конец, конец
наступит, если от нее отвернется даже Джек. Если первое Агнесса могла себе
представить, то поверить в последнее было невозможно.
Агнесса не сказала Джеку, что видела его днем. Она успокоилась: найти в
порту какое-нибудь временное занятие было несложно; однако вечером, глядя в
его усталое лицо, заметила, что лучше бы ему при теперешнем состоянии
здоровья отказаться от тяжелой работы, тем более что в этом нет никакой
необходимости. Джек резко ответил, что, во-первых, совершенно здоров, а во-
вторых, его дела вообще никого не касаются, но потом добавил уже спокойнее,
что скоро, возможно, найдет для себя более подходящее занятие, и Агнесса с
удовлетворением отметила: в нем, оказывается, не умерло желание жить дальше;
и хотя она не могла приписать себе заслугу пробуждения в нем таких
стремлений, это очень ее порадовало. Джек мог думать что угодно, но Агнесса-
то знала — ей далеко не безразлична его судьба. И, что греха таить, она
каждый вечер ожидала его возвращения.
Днем Агнесса часто не знала, куда себя деть. Хлопоты по хозяйству недолго
развлекали ее; после недельных поисков она нашла наконец подходящую
служанку, немую женщину, жившую неподалеку. Агнесса договорилась, что та
будет приходить днем и выполнять необходимую работу. Стефани приходила, но с
нею нельзя было поговорить. С Джеком Агнесса тоже почти не разговаривала, но
ощущение его присутствия в доме было необходимо. Она привыкла.
Время летело, хотя Агнессе казалось, что оно тащится медленно, как хромая
кляча. Агнесса спала теперь с открытым окном и часто просыпалась в кромешной
тьме южной ночи. Иногда она не могла уснуть и думала.
Странно, ночные размышления были совсем не похожи на те, в присутствии
светлого дня. Точно под воздействием тьмы и запахов спящего сада ее душа
раскрывала миру мрачного одиночества свою потаенную сторону. Агнесса
казалась себе запертой в какую-то клетку, опутанной сетью мнимых обвинений и
ненужных терзаний, несвободной; она ощущала малость мира, чувствовала
неумолимое притяжение звезд, внушавшее ей безрассудные мысли. Порой ей
хотелось выйти на улицу и гулять по саду или даже бежать к океану и дальше,
если это возможно (а в тот миг она верила, что возможно), по лунной дорожке
к темному краю небес. Она хотела, но боялась, а если решалась на поступок,
то потом жалела об этом. Она вспоминала, как учила Джессику:
Не бойся,
никогда не бойся, иногда сиюминутные порывы способны вывести нас на новые,
еще неоткрытые дороги, порой они помогают нам взлетать на такие высоты, о
которых мы не смели и грезить
. Хотя самой ей чаще приходилось падать.
Она надеялась: ее дети будут счастливее. И в то же время подсознательно
желала, чтобы они были похожи на нее.
Часто Агнессе снились странные сны: она видела, например, как перешагивает
через маленький ручеек, а сама думает, что не надо бы этого делать, потому
что в самом безмятежном журчании воды таится опасность, но она все-таки
перешагивает, томимая болезненным любопытством, желанием изведать тайну, и
вдруг берега раздвигаются, и тот, на котором она только что стояла,
становится недосягаемо далеким, а ручеек превращается в бурную реку, через
которую не перешагнуть, не переплыть, и Агнесса с тоской смотрит на
покинутый берег, где осталась вся ее жизнь.
В другой раз ей приснился более конкретный сон: будто Джек был с ней в одной
постели. Агнесса вскрикнула, увидев его рядом, и проснулась. После она
несколько дней усиленно избегала его, не смела поднять глаз, потому что во
сне почувствовала не только страх. Агнессе казалось после этих снов, что
никакой утренний стыд и злоба на саму себя не изгладят ее вины. Но если бы
Орвил был рядом, она прижалась бы к нему, а если бы он обнял ее, оставила бы
на его груди все свои печали и тревоги. И Агнесса утешала себя мыслью о том,
что если бы Орвил знал, как он ей нужен, то приехал бы обязательно.
Иногда ей казалось, что она изведется, прежде чем доживет до ответа Орвила.
Она и так достаточно наказана, зачем еще эти сны? Сны о том, чего она вовсе
не желала.
Несколько раз Агнесса порывалась вернуться домой, не дождавшись письма, но
останавливалась, хотя уехать очень хотелось, хотелось прижать к себе детей,
увидеть улыбку Орвила и понять, что все плохое позади. Она не уехала —
мешала гордость и еще — непонятный страх, подобный тому, который испытывает
человек, возвращающийся в город, покинутый полвека назад: боязнь увидеть
нечто совсем чужое.
Она так и не узнала, что было бы, вернись она тогда, до прихода ответа, но
она дождалась, и случилось то, что случилось, и чего она не забывала потом
никогда, Событие, ознаменовавшее новый поворот судьбы.
ГЛАВА VII
Тот день Агнесса помнила во всех подробностях и после вспоминала не раз,
пытаясь понять, с чего же все началось.
Когда она встала утром, дом пустовал. Стефани еще не пришла, а Джек куда-то
ушел. Входная дверь была приоткрыта, и в нее вливалось, пересекая комнату,
широкое полотнище солнечного света. Цвет предметов, попавших в него, словно
бы изменился, но в то же время остался прежним; Агнесса никогда не могла
понять этой загадки. Она медленно прошлась по комнате, думая о том, как
странно бывает: иногда человек так сильно стремится куда-то, что начинает
чувствовать присутствие собственной души уже не там, где находится тело, а
совсем в других краях. Ее душа уже давно была в Вирджинии.
Агнесса оглянулась на дверь: раз она не закрыта, значит, Джек скоро
вернется. Он и вправду вернулся, с волосами, еще влажными от океанской воды;
лицо его, сейчас довольно спокойное, хранило следы приятного утомления;
глаза блестели. В нем чувствовалась внутренняя собранность; похоже, он хотел
сегодня что-то решить или намерен был отправиться куда-то по важному делу.
Агнесса с утра была настроена взволнованно-приподнято, ее охватила все
нарастающая уверенность в том, что именно сегодня придет долгожданный ответ,
и потому она, отступив от своих правил, решила поболтать с Джеком.
— Ты был на берегу? — спросила она. — Вода еще, наверное,
холодная?
Джек стоял возле камина и разглядывал безделушки на полке. Он обернулся и
ответил кратко:
— Скоро нагреется.
Потом опять принялся рассматривать статуэтки. Агнесса полюбопытствовала, что
его так заинтересовало, и Джек, взяв одну из мраморных фигурок, ответил:
— Крылатый конь. — А потом, немного помолчав, сказал: — Если б у
меня был такой конь, я бы посадил на него тебя, и мы прокатились бы по той
звездной дороге, что зовется Млечным Путем.
Агнесса замерла, поражённая его словами. Что-то они ей напоминали, она
почувствовала вдруг запахи степных трав и свежесть ночного ветра — великую
власть ощущений. Да, это было тогда, когда они, двое отважных странников,
верхом на лошадях пересекали страну и, останавливаясь на ночлег, вели порой
такие разговоры. Они лежали на траве и смотрели наверх, в огромное небо,
похожее на черное полотно, в котором некто неведомый и всевластный проколол
большие и малые дырочки: из них лился на землю далекий серебристый свет.
Иногда небо словно бы приближалось, будто грозя упасть и накрыть спящую
долину, а порой отдалялось, превращая путников, завороженно глядящих в него,
недосягаемое, в маленькие, дерзкие ничтожества.
— А если бы я не согласилась ехать с тобой? — прошептала Агнесса.
Джек ответил так же спокойно, точно не замечая ее взволнованности.
— Если бы я смог вознести тебя так высоко, ты не отказалась бы, Агнес!
— И ты сумел бы совладать с таким конем?
Джек улыбнулся воскрешенной улыбкой.
— Есть вещи, ради которых я смогу совладать с чем угодно.
Он поставил статуэтку на место, но Агнессе вдруг захотелось продолжить игру:
ее заинтересовало то, что он говорил. И еще она подумала о том, что в этом
человеке воли к жизни порою куда больше, чем в ней самой. Она хотела
выразить свое презрение к той неотвязности, с которой он преследовал ее, но
сама, между тем, испытывала иногда прямо противоположные чувства. Она
понимала, что сама давно опустила бы руки, похоронила бы все надежды, а Джек
все еще стремился к чему-то, на что-то надеялся. Может, Орвил и был прав,
говоря, что она дает тайную поддержку этим надеждам, но не мог же Джек в
самом деле читать в ее сердце, а внешне она держалась так холодно, как
только умела. Но... ведь у любящих особое чутье, ответный свет они увидят
непременно, как бы он ни был слаб! Хотя иногда ей казалось, что чувство
Джека — уже не любовь, а всего лишь какая-то болезненная привязанность.
— А если бы я испугалась?
— Нет! Стоит тебе представить это, как наяву, — и ты сразу
поймешь, что не испугалась бы. Ты бы, может, побоялась дать волю таким
мыслям, хотя напрасно. Иногда полезно освобождаться хотя бы внутренне...— А
потом внезапно добавил отрезвляюще-резко: — Но чаще это бывает невыносимо!
Агнесса опустила голову, но потом опять взглянула на него. Нет, что ни
говори, она счастливая женщина! Многие ведь так и проживают век, никем не
замеченные, по-настоящему не любимые; их души, точно неоткрытые звезды,
гаснут вместе с иссякшим жизненным потоком и никому не приходит в голову
задуматься, стоили ли они чего-нибудь! А ее, недостойное создание, любят,
тянутся к ней...
Да, Джек прав, мысли — единственное настоящее уединение человека. Но не все
можно позволить себе даже в мыслях, хотя он имел в виду нечто другое.
Нет, так не мог говорить человек бесчувственный и глупый; Агнессе захотелось
вдруг сказать ему что-нибудь хорошее, как в дни болезни, но она заставила
себя сдержаться.
— Садись за стол, — обыденным голосом произнесла она. —
Стефани задерживается, я сама что-нибудь приготовлю.
Она ушла на кухню и вскоре вернулась. Не прошла в комнату, а остановилась в
дверях и оттуда глядела на Джека, который не замечал ее или делал вид, что
не замечает. Агнесса словно только сейчас увидела, как он опять изменился.
До их разлуки он всегда выглядел одинаково или почти одинаково в любые
моменты жизни, теперь же вид его менялся так часто, как часто менялось его
настроение или самочувствие, — на лицо ложились тени усталости или
уныния: запасы жизненных сил истощились. Но, между тем, она вспомнила, каким
Джек был зимой: бледный, худой — кожа да кости! Никто не верил, что он
выживет, но он выжил и довольно быстро восстановил свои силы. Его
натренированное с юных лет тело устояло против невзгод; лицо вновь загорело,
и прежняя улыбка иногда появлялась на нем. Сейчас Агнесса видела: глаза его
так же блестели, волосы все так же густы; они были жесткими от морской воды,
и Агнесса поймала себя на желании коснуться их рукой. Собственно, с того
самого дня, когда она впервые его увидела, он никогда не переставал ей
нравиться, — она позволила себе сделать такое признание, потому что
была уверена, что скоро уедет домой. Она знала: Джек останется здесь;
чувствовала, что останется, и тогда она наконец вздохнет облегченно. Она
охотно разрешила бы ему жить в сером особняке, но знала, что это невозможно.
Она подала ему завтрак. Джек поднял глаза.
— Ты так заботишься обо мне, Агнес! — Он смотрел на нее с едва
уловимой усмешкой, взглядом, пронизывающим насквозь, и — Агнесса уже
научилась разбираться сейчас не пытался заглянуть в ее душу, он видел только
ее тело через все покровы, и оттого, что глаза Джека блуждали вверх и вниз,
с такой откровенностью выражая его желания, Агнесса вся сжалась,
одновременно вспыхнув до корней волос.
Джек протянул руку, точно собираясь обнять ее, но тут же отдернул. Иногда
его тон и манеры приобретали развязный оттенок, и тогда Агнессе казалось,
что вся его сдержанность, смирение и вежливость — сплошное притворство.
Сейчас она попыталась обратить все в шутку.
— Как-никак, а ты мой гость!
Джек удивился.
— Гость? По-моему, мы больше похожи на счастливых супругов.
Агнесса, хотя и нахмурилась, ответила спокойно:
— Не забывай, Джек, у меня есть муж.
— Тогда на...— начал было он, но, увидев, как она застыла с кофейником
в руке, осекся. — Нет, ничего.
Облегченно вздохнув, Агнесса села за стол. Сегодня ей особенно не хотелось
ссориться.
— Ты куда-нибудь идешь?
Джек кивнул, а когда она спросила, куда, вместо ответа сказал:
— Пожелай мне удачи, Агнес!
Она хотела ответить
и ты мне пожелай
, но передумала. Ведь ее удача не могла доставить ему радости.
— Удачи тебе, Джек!
Когда он уходил, то обернулся на пороге и сказал:
— Давай как-нибудь сходим посмотреть на закат. Ты, наверное, помнишь, как здесь бывает красиво?
Агнесса кивнула.
— Да, может быть, и сходим.
Он ушел, а ей пришла в голову мысль о том, что она теперь совсем не
вспоминает о том дурном, что было связано с ним. Хотя почему, если хорошее
остается в прошлом, нельзя оставить там и плохое? Зачем думать о нем?
Впрочем, Агнесса не стала об этом размышлять, сейчас ее волновало другое.
Она спешила на станцию.
А Джек тем временем шел по дороге, ведущей в сторону от города. Шел и думал
о ней, как и Орвил — за много миль отсюда. Джеку казалось, что порой он не
понимает Агнессу: если бы к нему кто-нибудь тянулся так, как он тянется к
ней, он не смог бы его оттолкнуть, хотя он и говорил себе постоянно, что ему
не нужен никто. Нет, он был одиночкой поневоле, а не по призванию, потому
что всегда страдал от одиночества, вся жизнь не примирила его с этим
постоянным спутником. Он не задумывался над тем, почему так прикипел именно
к Агнессе. Все предыдущие и последующие связи стерлись из памяти почти без
следа; воспоминания о них если и были, то походили на легко рвущуюся липкую
паутину, на которую иногда натыкаешься в темных углах, и только Агнесса
осталась во сне и наяву желанной всегда, жемчужиной, видимой сквозь толщу
прозрачной воды, чистая, сверкающая, хотя теперь недоступная. Бывали, и
нередко, моменты, когда Джеку казалось, что он может ее достать, но в
последнее время ему все чаще хотелось избавиться от такого желания. На днях
его окликнула проститутка из портового борделя, и Джек прошел мимо, подумав,
что мог бы, пожалуй, с ней пойти и хотя бы на вечер забыть об Агнессе. С
чего он вбил себе в голову, что с ним не сможет жить самая последняя дрянь,
но при этом он сам не подпустит к себе ни одну женщину кроме Агнессы?
Сколько же можно думать о ней, и только о ней? Он так и не нашел путей,
которыми можно к ней приблизиться, ничто не помогало: ни любовь, ни
холодность... Он пытался заговаривать с нею о ребенке, но каждый раз
замолкал, потому что видел, как ей это неприятно. Иногда он еле сдерживался,
чтобы не крикнуть:
Думай что хочешь, Агнесса, каким бы я ни был, я — для
тебя!
А порой ему хотелось ей отомстить, хотя он и чувствовал: на это его
рука не поднимется. Он решил насколько возможно изменить свою жизнь, он
желал снова стать нормальным человеком и избавиться от Агнессы; нет, не
пулей, выпущенной из револьвера в свой висок, а иным путем.
Джек глядел по сторонам: благодатный край! Он видел знакомые с детства
виноградники — целые плантации зеленых рядов по обе стороны дороги; еще
дальше шумели листвой гибкие тополя, по обочинам рос колючий кустарник...
Это были удивительные места, где большое не подавляло малое, где каждое
имело свою значимость в окружении другого, и все казалось по-своему
прекрасным, даже самая ничтожная травинка на склоне высокой горы. Так всегда
бывает в природе, иначе, чем в людском мире, но Джеку казалось, что это
возможно только здесь. Здесь даже одиночество не так угнетало, и Джек
внезапно решил, что никуда отсюда не уедет. Агнесса может ехать к своему
Орвилу, но он останется, хотя и будет тосковать по ней и по Джессике, о
которой всегда вспоминал с теплотой. Он не мог сказать, что любит ее, просто
он знал, что этот ребенок — кровно близкое ему существо. Он никогда раньше
не задумывался над тем, что женщина когда-нибудь может родить ему ребенка,
но, если уж на то пошло, матерью своих детей он мог представить только
Агнессу. А Агнесса... Впрочем, о ее ребенке от Орвила, как и о самом Орвиле,
Джек почти не вспоминал.
Он шел и шел; ноги мягко, почти невесомо опускались в густую белую пыль,
глубоко погружаясь в нее; казалось, будто идешь по перине. А ведь он
проезжал по этой дороге несчетное количество раз! Он оглянулся: пусть что-то
и изменилось, но самое прекрасное и великое — солнце, горы, сухой и
прозрачный, точно звенящий легкий воздух — остались прежними.
Джек был уверен: в этих краях его вряд ли найдут. Далеко от того места,
откуда он сбежал; портовый город, где много приезжих, среди которых легко
затеряться, да и вообще... свой край защитит, как защищают порой стены
родного дома тех, у кого он есть.
Ветер несся навстречу непрерывным потоком, сильный и горячий южный ветер, и
так потрясающе красиво было кругом, что одинокому путнику впору казалось
сесть и сказать себе:
Чем прекраснее, радостнее кажется нам внешний мир,
тем острее чувствуем боль внутри. Мы ходим по земле, уходящие вглубь себя
замкнутые миры, зашифрованные судьбы, ключ от которых в руках молчаливой
смерти; мы плывем по морю жизни, как корабли, или валяемся на ее дорогах,
как камни, и все мы одни, потому что неповторимы, хотя и бываем порой
обмануты кажущимся сходством наших мыслей и чувств, слиянием душ,
призрачным, как все наши самые большие надежды. А жизнь, она вообще
придумана неизвестно зачем, потому что все уходит, и ничто не бессмертно
.
Джек обязательно сказал бы так, если б только сумел.
Он дошел до конного завода даже быстрее, чем предполагал: судя по солнцу, не
было еще и полудня. Территория завода, обнесенная новыми высокими стенами,
заметно расширилась, ворота тоже поставили новые; в них, по-видимому, нельзя
было войти так просто, как раньше. Джек подошел к охранявшему их человеку,
объяснил, зачем пришел, и его пропустили. Он вошел, огляделся по сторонам, и
тут же дикая безудержно-волнующая радость охватила его: в просторных загонах
он увидел множество прекрасных породистых лошадей, он почувствовал наяву все
то, что снилось ему столько лет. Здесь был его дом, его стихия.
Солнце обжигало лицо, но внутренний жар был еще сильнее; Джек ощутил
внезапный прилив сил юности, как много лет назад.
Он повернулся, заметив идущего навстречу человека. Это был помощник
управляющего, новый, как отметил про себя Джек. Любопытно, остался ли тут
кто-нибудь из тех, с кем пришлось работать когда-то? Несколько минут спустя
Джек узнал собеседника: это был Берт, простой, бесхитростный парень, с
которым ему случалось проводить время в одной компании еще до знакомства с
Агнессой. Вот как, значит, Берт дослужился уже до помощника управляющего? А
ведь он не был лучшим в те времена, когда они работали вместе. Джек
вздохнул: лучшим был он сам! Конечно, может, его и не поставили бы на это
место, а может... И сотый раз за последнее время он подумал о том, что, не
встреть он Агнессу, возможно, имел бы многое, вплоть до собственного ранчо!
Не век же был бы у него ветер в голове! И среди десятка-другого девчонок,
что крутились вокруг, он нашел бы, наверное, неплохую подругу, пусть намного
проще Агнессы, ну и что! Зато и жизнь не оказалась бы такой мучительной и
сложной...
Джек, не признаваясь Берту, что они когда-то были знакомы, объяснил, что
хотел бы получить здесь работу. Тот отнесся к нему дружелюбно и ответил, что
такое возможно: им нужны люди. Они почти заканчивали разговор, когда подошли
двое мужчин и спросили, в чем дело. По их виду и по тому, с какой
готовностью Берт изложил им суть, просьбы Джека, тот понял, что перед ним
важные лица, один из которы
...Закладка в соц.сетях
