Жанр: Любовные романы
Агнесса. том 2.
...елась,
подбрасывая то перед, то зад, Джек почувствовал, что теряет равновесие. Не только тело коня,
но и его собственное тело не подчинялось ему. Не хватало дыхания, гибкости и силы рук и ног;
он не чувствовал вдохновенных способностей подчинять себе другие существа, его выучка
полетела к черту, он утратил талант наездника, он не годился больше ни на что! Приступ
головокружения был непродолжителен, Джек даже не понял, что произошло. Он почувствовал
сильный удар, от которого на миг потемнело в глазах, и очнулся лежащим в пыли.
Освободившийся конь стремительно уносился прочь.
Джек медленно поднялся с земли, молча проклиная небеса, под которыми родился.
Девушка уже не смеялась; впрочем, в ту сторону Джек не взглянул. Он, пошатываясь,
плелся к выходу, когда его нагнал Берт.
- Эй, погоди! Постой, слышишь! Зачем же так уходить?
Джек скользнул по его лицу мрачным взглядом.
- Что же мне еще здесь делать? - выдавил он. Берт вышел вместе с ним за ворота.
- Не повезло тебе сегодня, но с кем не бывает! Ты, должно быть, занимался этим давно?
- Лет десять назад.
Берт остановился.
- Ого! Тогда удивляться нечему. И за месяц можно выйти из формы. А где ты работал?
- Здесь.
- Здесь?! - смотрели друг на друга. Берт, казалось, очень обрадовался. - А я думаю:
что-то в тебе есть знакомое, будто когда-то тебя уже видел.
- Я тебя сразу узнал... Ты, значит, уже кое до чего дослужился...
И хотя это было сказано с полным безразличием, Берт, казалось, смутился.
- Да, вот...- полувиновато произнес он, но потом, рассмеявшись, хлопнул Джека по
плечу и заговорил запросто, как в старые добрые времена. - Как тебя зовут, я забыл?
- Джек.
- Джек...- повторил Берт, пытаясь припомнить. - Очень многие поразъехались,
кое-кто остался, но никто не возвращался, ты первый. Где ж ты был все это время?
- Да так, бродил по свету.
Берт задумался на секунду, потом решительно произнес:
- Знаешь, приходи завтра или когда захочешь, я договорюсь, чтоб тебя взяли!
Джек смотрел в землю.
- Может быть...
Он уходил все дальше и дальше от конного завода. Обещания Берта мало изменили его
отношение к случившемуся. Сегодняшнее падение с лошади было не просто досадной
случайностью, он осознавал его как крушение своих последних надежд. Он чувствовал себя
так, словно сейчас по-настоящему умер.
Агнесса быстро шла к серому особняку, иногда останавливаясь на секунду, чтобы унять
стук, обрадованного сердца. Дома, экипажи, люди - все казалось праздничным, а может, она и
не замечала ничего, а видела только заключенное в конверт долгожданное счастье.
Агнесса так спешила, что долго не могла вставить ключ в замочную скважину. Поднялась
наверх, нетерпеливо, на ходу сбрасывая шляпку, перчатки; придвинула качалку к окну и
надорвала конверт.
Развернула белые листы, быстро пробежала глазами первые строки. Сразу обратила
внимание на сухие фразы приветствия. Агнесса и Орвил никогда не писали друг другу писем,
Агнесса вообще в жизни не получала посланий от мужчин, но она ждала совсем других слов,
тех, что сразу согрели бы сердце. Ее улыбка потухла. После Орвил писал о детях: все они были
здоровы; он сообщал, чем они занимаются, как живут. Тон письма в этом месте был
доброжелательно-спокойным, и Агнесса, хотя и вытирала навернувшиеся на глаза слезы,
несколько успокоилась. Затем Орвил перешел к главному:
"Признаться, я был удивлен, получив твое письмо, - писал он, - и не сразу решил, что
ответить". - Агнесса пропустила несколько незначительных фраз и читала дальше: "Знаешь,
Агнесса, сейчас я живу спокойно, потому что даже твоя дочь куда более светлое и
жизнерадостное существо, чем ты. Должен сказать тебе, что она знает правду, кроме самого
страшного, разумеется, но наши отношения не изменились (этого Агнесса от Орвила не,
ожидала, но не огорчилась; может быть, из-за последней фразы: теперь она жадно цеплялась за
любые светлые нотки, могущие поддержать надежду). Я побывал у ее учительницы: Джессика
добилась больших успехов..." - Агнесса остановилась. Да, ее девочка одарена большим, чем
она сама, но они всегда должны быть рядом, ибо дар материнского сердца - любить и
оберегать - нужен каждому, как вода и воздух, как солнечный свет. Пусть ее дочь сильна
своими способностями, душа Джессики хрупка, и ее, Агнессы, первейшая цель и стремление, а
возможно, и весь жизненный смысл, - помочь сохранить этот тонкий мир, не дать ему
разбиться о тяжелые камни, которыми усеяна беспощадная дорога жизни.
"Мисс Кармайкл произвела на меня очень хорошее впечатление: милая, добрая, к тому
же, интересная собеседница. Она искренне заботится о будущем Джессики. К счастью, в наше
время еще встречаются настоящие леди". - В этих словах Агнесса усмотрела намек, иначе
зачем было такое писать. Это больно кольнуло ее: раньше внимание Орвила было приковано
лишь к ней одной, а теперь она и не леди, и плохая мать своим детям...- "Ты не могла просто
радоваться жизни, жить так, чтобы не мучить себя и других. Теперь я понял, что всегда
незаметно для себя старалась избавиться от какой-то сидящей в глубине тоски, излечить,
загладить свою несуществующую вину. Наверное, это пошло еще с тех времен, когда я только
женился на тебе, женщине, которая меня никогда по-настоящему не любила. Я так хотел, чтобы
ты жила чувствами, а не разумом, но ты не могла, быть может, потому, что их, этих чувств,
было слишком мало".
- Нет! - прошептала Агнесса. - Я любила тебя, Орвил, ты знаешь! И ты был счастлив
со мной! Ты хочешь дать мне понять, что желал что-то получить от меня и не получал?
Она вспоминала их жизнь и не верила тому, что он писал. Неужели люди, столь близкие
друг другу, могут в один момент стать чужими? Неужели от обиды он перестал ее понимать?
Или она сама чего-то не смогла понять?
"Ты можешь желать что хочешь, Агнесса, и знай: как мать Джерри ты будешь нужна мне
всегда. Я знаю: ты пожелаешь вернуться, и я не настолько жесток, чтобы отнять детей у матери
и мать у детей. Я имею в виду настоящее возвращение, когда ты без слез и отчаяния
хладнокровно решишь пожертвовать своими чувствами хотя бы ради них; впрочем, можешь
этого и не делать: право выбора, как всегда, за тобой. Прочитав твое письмо, я подумал, что ты
уже раскаиваешься в том, что совершила, но ты, наверное, просто мечешься, как обычно. Если
тебя мучает совесть - напрасно, в этот раз ты поступила честнее, чем всегда, по крайней мере,
с собой".
- Да что я такого сделала, Орвил! Да, обманула, о... Неужели душа твоя - глухая
стена?! - воскликнула она, роняя листки, а сердце стучало неровными ударами. "Как мать
Джерри", "как мать Джерри"...
Господи, зачем он с такой безжалостной, унижающей настойчивостью толкает ее в
объятия другого мужчины! Она поняла, что значат все эти слова о чувствах. Орвил опять
намекал, что у нее было так с Джеком, он, очевидно, полагал, что она и сейчас живет с ним.
Кто-то проболтался: Френсин или, может быть, Молли... Разумеется, кто, поверит теперь, что
Джек не трогал ее и пальцем все время, пока был в ее доме! Она спрашивала себя: поверила бы
она или нет, что Орвил может изменить ей? Нет, и даже если нашлись бы улики, но он сказал
ей, что это неправда, поверила бы ему. Конечно, с нею был другой случай: она жила с другим
мужчиной еще до замужества...
- Но ведь ты знал об этом, Орвил? - продолжала она воображаемый разговор. - И ты
это принял, а теперь не хочешь верить мне, обвиняешь меня в том, чего я не совершала! Да, я
понимаю, ты даже частичку моей души не согласишься разделить с кем-то еще... И я бы не
согласилась, наверное...
Она подняла письмо и заставила себя читать дальше.
"Тебе нужно больше думать о чувствах других людей, Агнесса. Не знаю, готова ли ты к
своему возвращению, но я еще не готов. Думаю, пока время терпит ("А дети? - подумала
Агнесса, - а я?"). Потом ты, конечно, вернешься, если не передумаешь, и я решу, как лучше
устроить свою и твою жизнь. На первом месте, разумеется, будут интересы детей".
"Интересы детей"... "Твою" и "свою", а не "нашу"...
Агнесса отложила первый лист. На втором ровным крупным почерком было выведено:
"Здравствуй, дорогая мамочка!" Это было послание Джессики, обычное письмо ребенка.
Джессика писала о своих школьных делах, о подружках, о Керби, о Бадди, словом, обо всем.
"Мы очень огорчены, что ты пока не можешь приехать. Я читаю Джерри на ночь сказки и
говорю ему о тебе, хотя Френсин и сказала, что не надо, иначе он будет плакать. Приезжай
скорее! Мы с папой очень тебя ждем! Рей передает тебе привет. Я соскучилась, мамочка..."
Агнесса, сложившись пополам в качалке, разрыдалась. Потом она лежала на кровати и
тоже плакала долго-долго, наверное, несколько часов, до тупой, пульсирующей боли в голове;
успокаивалась было, но затем начинала снова.
Она была совсем одна, душа словно бы покрылась траурной пеленой, а сердце ощущалось
как кровавый сгусток.
Такплохо, как в тот день, ей никогда еще не было.
Ближе к вечеру Агнесса нашла в себе силы выйти из комнаты и спустилась вниз. Солнце
склонялось к западу, красноватый свет проникал через неплотно задвинутые шторы; Агнесса
ждала созвучной своему настроению пасмурной хмурой погоды, неба в тучах, дождя или даже
урагана, а вместо этого вечерний воздух плыл над городом теплой прозрачной волной, и закат,
похоже, обещал быть изумительно красивым.
Странно пугающим показался бой часов в гостиной. У Агнессы было впечатление, что она
нанизала все мгновения этого дня на невидимую нитку, как жемчужины, и держала в руке, а
потом они выкатились вдруг из ладони пустыми деревянными шарами.
Она вошла в гостиную и вздрогнула, увидев человека. Это был Джек; он сидел на полу
перед камином и смотрел туда, где должно было гореть и не горело пламя. Он повернулся,
услышав шаги, и Агнессе показалось, что лицо у него совершенно мертвое, без единого
проблеска внутреннего света.
Агнесса вспомнила, что хотела попить воды. Здесь стоял графин, но ей почему-то не
захотелось нарушать тишину этой комнаты лишними звуками. Она вернулась из кухни со
стаканом и села в углу дивана. Ей было спокойнее здесь, она чувствовала, что не может сейчас
остаться одна. Она боялась увидеть свое лицо и свои глаза; ей казалось, это будет жуткое
зрелище. Она бы очень удивилась, если б узнала, что выглядит, в общем, как обычно.
Она пила бесцветную прозрачную воду, а свет заходящего солнца превратил ее в
густо-розовый с золотым оттенком напиток, точно это было вино, золотистое вино заката,
пролившееся с вечерних небес, где боги поднимают бокалы за вечную жизнь и вечное счастье,
неведомое тем, кто живет на земле.
Джек молчал и не двигался. Агнесса поежилась, словно от холода, и комната вдруг
показалась ей похожей на склеп.
"Господи, что происходит?" - подумала она и негромко позвала:
- Джекки!
Она не могла больше плакать и переживать, просто не было сил. К счастью, в
человеческом сознании для всего существуют пределы.
Джек повернул голову. Его лицо показалось Агнессе похожим на маску с прорезанными в
ней отверстиями для глаз, потому что только эти глаза и двигались, хотя бы немного жили,
тогда как все черты лица будто окаменели. Да и глаза были странные, с какой-то пеленой, как в
тот день, когда он чуть было не умер у нее на руках. Но на сей раз это была не смерть, а
застывшее глубокое отчаяние.
И он не отозвался; как ни была Агнесса расстроена своим собственным горем, это ее
напугало.
- Что-нибудь случилось? - спросила она. Еще пару часов назад она обвинила бы его в
теперешних несчастьях, но сейчас все перегорело.
Агнесса знала: останься она в такой вечер одна в доме, сошла бы с ума. Бывают моменты,
когда человек не может один, просто не может.
- Уходи, - сказал Джек, когда Агнесса повторила свой вопрос. - Мне все надоело до
смерти. И особенно ты! Уходи!.. Не из комнаты, - добавил он, увидев, что она
поднимается, - а из меня, из меня, понимаешь?
Он так взглянул на нее, и такой странный был у него голос, что Агнесса, вздрогнув, чуть
не уронила стакан. Если бы Джек продолжал так смотреть на нее, она испугалась бы и убежала,
но он отвернулся, и она заставила себя остаться.
Она не знала, что ответить, и произнесла только:
- Я понимаю свою вину, так же, как и ты, наверное, понял свою, и я надеялась, мы уже
простили друг друга.
- Не в этом дело, - сказал он, - прощу я тебя или нет, буду ли ненавидеть - какая
разница! Я хожу как с ножом в сердце, а вытащить его не могу! Не в моей это власти. - Он
тяжело вздохнул, а потом добавил, уже как будто спокойнее: - Хотя, конечно, и не в твоей...
Агнесса почувствовала себя лучше оттого, что он стал говорить с нею. В нее вошло вдруг
что-то такое, что ощущала она тогда, когда они виделись в последний раз у него в комнате,
далекий отголосок тех времен, когда они были близки.
- Я бы избавила тебя от этого, если б могла, я понимаю, кактебе тяжело, и не желаю,
чтобы ты страдал. Но... я не могу.
- Я же сказал, что знаю. - Он хотел еще что-то добавить, но промолчал.
- Скажи, Джек, - очень медленно произнесла Агнесса, - как ты думаешь, если один
человек разочаровывается в другом, это страшно?
Он продолжал внимательно глядеть в несуществующее пламя.
- Да, страшно, конечно, но ведь, если разобраться, это еще не конец. Люди, бывает,
разочаровываются, а потом начинают думать обратно. Вот когда тебя разлюбят, это настоящий
конец.
Нет, Орвил говорил, что разочаровался в ней, но что разлюбил, не говорил. И в письме его
таких слов тоже не было. Он только писал, что она не умеет ценить радости жизни и не желает
откликаться на голос своих подлинных чувств.
- Почему ты так думаешь?
- Не думаю, а знаю. Я это испытал. Сколько раз ты повторяла мне, что я тебе больше не
нужен, что ты не любишь меня! Разве нет? Ты была права, когда говорила, что у меня нет
гордости, а ума хватает только на то, чтобы бегать за тобой и от тебя же выслушивать
оскорбления и упреки. Я никогда не пытался состязаться с Орвилом, не пытался дать тебе
понять, что я лучше, я понимаю, что это не так. Я... сам не знаю, чего хотел. Сегодня вечером я
уйду отсюда. Я действительно очень устал.
Он говорил полубезразлично, как о давно отболевшем, но Агнесса не верила его
интонации. Она не услышала и половины того, что в свое время наговорила ему, а уже
чувствовала себя почти мертвой. Она удивилась вдруг, как могла говорить такое Джеку. Она
вспомнила, как он сказал ей когда-то, что она тоже прекрасно умеет убивать.
Агнесса встала, подошла сзади к Джеку и положила руки ему на плечи. Он несколько
секунд не двигался, словно прислушиваясь к чему-то, но потом резко дернулся, сбрасывая ее
ладони.
- Знаешь, Агнес, заведи себе собаку; не такую, как Керби, а бездомную дворняжку, и то
ласкай ее, то бей, корми досыта хлебом, но при этом постоянно поддразнивай куском мяса -
увидишь, что получится!
Агнесса отошла.
- Извини.
- У меня сегодня очень плохой день, - сказал Джек немного погодя, а потом, помолчав,
добавил: - Знаешь, я ведь не случайно тогда вспомнил, как говорил с тобою в твоей комнате
много лет назад. В тот вечер я впервые задумался о том, чего смогу добиться в жизни. Мне
вдруг показалось мало того, что я имел, но я надеялся, что если у меня будешь ты, то я
чего-нибудь да добьюсь. Даже больше - должен добиться! Чего я достиг в этой жизни, оба мы
знаем! Я не думал, что окажусь еще раз здесь, но вот оказался и почувствовал, что прошел
полный круг и вернулся к началу пути с еще меньшим, что когда-то имел. Я потерял все, даже
то малое, что было у меня до знакомства с тобой. Хотя нет, совсем даже не малое, я многим
заплатил бы за возможность это вернуть. Но платить-то мне нечем: ничего не осталось, ни у
меня, ни во мне! Всюду одна пустота! Это очень страшно.
- Ты жалеешь о том, что мы повстречались, Джекки? - тихо спросила Агнесса.
- Боюсь, что так.
- Значит, это я виновата во всем?
- Не знаю. Я теперь не уверен даже в том, что ты любила меня по-настоящему.
Настоящая любовь не проходит никогда, она выживает где угодно, ее невозможно поменять на
другую, лучшую. Да, Агнес, пожалуй, что я жалею.
- А я - нет. Я рада, что мы когда-то были вместе, что у меня есть от тебя ребенок, что
ты выжил, и тогда, и теперь. Мне жаль только, что ты несчастлив, что я не дала тебе счастья,
вернее...
- Зачем ты это делаешь? - перебил он. - Зачем ты так говоришь? Раньше я жизни бы
не пожалел за такие слова, но ты молчала. А теперь... Жалеешь - не жалеешь, любила - не
любила - не все ли равно! Я вбил себе в голову, что был бы счастлив твоей любовью, а так ли
это? Может, и нет!
Она отвела глаза. Она говорила искренне: и вот результат. Хотя ведь именно этого она и
хотела: чтобы Джек все понял сам и по доброй воле оставил ее.
- Ты сказал, что день плохой. Что случилось? Где ты был?
- На конном заводе.
Он рассказал ей о том, что случилось.
- Но это, по-моему, легко объяснить! - произнесла Агнесса, воспрянув духом,
обрадованная тем, что он до сих пор доверяет ей. - Ты совсем недавно перенес тяжелейшую
болезнь и еще не оправился. И в последнее время опять себя не берег. Нет, Джек, поверь:
всякое умение, даже если кажется, что ты его утратил навсегда, на самом деле можно вернуть.
Вздохнув, он медленно произнес:
- Нет, тут дело не только в этом. Ты женщина, тебе не понять.
- Вдохновение, - прошептала Агнесса, - особого рода, конечно. Как во всяком
настоящем деле. Я понимаю.
Она вдруг подумала о том, что он, наверное, иначе относится и к себе, и к ней: раньше
человек этот вряд ли стал бы рассказывать ей о своем поражении. Похоже, он ничего уже от
жизни не ждал.
Агнесса возразила:
- Нельзя в твоем возрасте ставить на себе крест. Тебе же не восемьдесят.
Джек усмехнулся в ответ на ее неудачную шутку.
- Я чувствую, что мне как раз уже восемьдесят.
Агнесса заставила себя улыбнуться.
- Восемьдесят лет - это дряблая кожа, седые волосы... Пойдем наверх, там есть
большое зеркало, ты увидишь, как мы с тобой еще молоды!
Он смотрел на нее не так, как Орвил, у Орвила еще многое оставалось, этот же человек
был страшно разочарован во всем: в себе, в ней, в жизни. Агнесса не знала, кто из этих двоих
сильнее, но она верила, что именно в Джеке способна постоянно возрождать надежды, до
бесконечности, до безумия.
Он болезненно поморщился.
- Не говори "мы с тобой", Агнес, это неправильно. И вообще, все это у меня есть - и
морщины, и седина. Там, внутри. К сожалению, так бывает.
Джек смотрел и смотрел в пустой камин, и это становилось невыносимым. Агнесса
захотела разжечь там огонь, чтобы тепло потекло навстречу, чтобы глаза Джека озарились если
не своим собственным светом, то хотя бы идущим извне, и чтобы им было на что смотреть.
- Джек, - сказала она, - а что ты делал, когда ушел из моего дома? - Голос ее
дрожал. - Ты не пытался... что-нибудь сделать с собой?
Он стрельнул в нее взглядом, неясным, быстрым, как сумеречная тень. Глаза Агнессы
были широко открыты и казались большими; во всем ее облике сквозила детская
беспомощность, сейчас она выглядела не женщиной девчонкой, совсем не понимающей жизнь.
- Да, - ответил он так, словно речь шла о вещах обыденных, - я хотел застрелиться. Из
того самого револьвера, в котором кончились патроны.
- Но если бы... я ничего не узнала...- очень тихо проговорила Агнесса.
- Человек может знать некоторые вещи еще до того, как они случаются. Если захочешь,
конечно...
Сильный упрек. Да, она могла бы предположить...
И все-таки после он попросил у нее помощи, именно у нее. Почему? Да потому же,
почему она стала ухаживать за ним. Из-за этого, нетленного, неизбавимого...
- Куда ты собираешься уйти?
- Какое тебе дело, Агнесса! Все равно ты скоро уедешь...
Это прозвучало, как ей показалось, не утверждением, а полувопросом. Она хотела
ответить "никуда я не уеду", но сказала только:
- Еще не скоро. Я не стану тебя задерживать, Джек; если хочешь - уезжай. Но лучше,
наверное, завтра, а не сейчас - ночь глядя. И, потом, завтра я спрошу Стефани, не согласится
ли она переселиться сюда, чтобы мне не быть одной.
- Ладно, подожду до утра.
Агнесса облегченно вздохнула, и это не укрылось от Джека. Она же в свою очередь
заметила, что он вышел из своей мрачной апатии и снова следит за нею. Она почувствовала
сомнение, сходное с угрызениями совести: нужно было его отпустить, пусть бы ушел сейчас.
Но она ощутила и нечто другое, более сильное: невозможно отпустить его именно в этот вечер.
Агнесса глядела на Джека и думала: вот странно, вроде бы исполняется ее желание, этот
человек готовится покинуть ее по доброй воле и навсегда, но она чувствует не радость и
облегчение, а тяжесть и сожаление. И не хочет его отпускать.
Куда он пойдет? С его-то участью вечно бояться и убегать, видеть в кошмарных снах
веревку с петлей на конце, слышать скрежет тюремных засовов!
- Послушай, Джек, я давно хотела спросить и не решалась: ты ведь многое перенес
там... в тюрьме? Что... там было?
Агнесса думала, он ответит что-нибудь страшное, но Джек, немного поколебавшись,
сказал:
- Вот уж о чем я меньше всего хотел бы с тобою говорить, Агнесса!
- Но, может быть, потом когда-нибудь...
- Возможно. Хотя не думаю, что мы еще увидимся.
- Хорошо, - прошептала она. Встала, глаза ее загорелись. - Джек! Даже если будет
так, обещай мне, прошу тебя, что никогда не попытаешься лишить себя жизни! Это великий
грех, а потом... - И закончила совсем тихо: - Мне этого не пережить.
Он засмеялся.
- Нет, Агнес, хватит! Я ничего больше обещать не буду: ни что не захочу покончить с
собой, ни что не буду пить, грабить или убивать! Не буду обещать, не хочу! Твои-то обещания
- где они?
У Агнессы перехватило дыхание. Она сжала руку в кулак так сильно, что ногти впились в
ладонь, и ответила с вызывающей решимостью, обращенной, вероятно, к себе самой:
- Я выполню. Ты сможешь видеться с Джессикой, клянусь, я позволю. Даже помогу тебе
подружиться с ней! Веришь мне?
- Верю, - ответил он осторожно, испытующе глядя на нее. Он явно еще чего-то ждал,
каких-то слов - она это поняла.
- Я знаю, что еще должна сказать, - твердо произнесла она, глядя ему в глаза. Да,
может, это единственное, что им осталось, а возможно, кроме этого и не было ничего. - Я
всегда любила тебя. Были минуты, когда мне казалось, что почти тебя не люблю, почти, но не
совсем, совсем никогда не бывало. Любовь сидела во мне точно так же, как в тебе, точно я
однажды приняла яд и отравилась навечно. Признаюсь, я пыталась избавиться от этого чувства
и избавилась бы, если б знала, как. Когда думала, что тебя нет в живых, тогда, как ни страшно
это звучит, было проще, потому что все решалось само собой, но потом... Конечно, сейчас мои
чувства далеко не те, что были раньше, но разлюбить до конца... нет!
- Не те? Почему? - произнес Джек, в упор глядя на нее. Гром не грянул: все осталось на
своих местах, и они, два не понятных себе и другим человека, сидели все те же...
- Моя жизнь изменилась, окружение, интересы и, главное, я сама. Иногда человек
перерастает свои собственные мечты, хотя я считала всегда, что наш мир держится именно на
юношеских грезах. Мир души. Скажу честно: всего того, в чем я нуждаюсь теперь, ты мне
никогда не дашь. Нет, это не деньги, не положение в обществе, это... скажем, совсем другое
общение. Ты тогда спросил меня, почему я тебя люблю, и я ответила, что не знаю. Если человек
может ответить совершенно точно, за что он любит другого, - это не любовь. Любовь - это
когда не знаешь или знаешь не до конца. И если бы любили только тех, кто это заслуживает,
мир был бы очень справедлив... В юности я любила тебя, как любят ветер и океан, солнце и
листву, а сейчас... я даже не знаю.
Джек молчал. Для него как будто ничего не изменилось. Она сказала то, о чем он и так
догадывался, и сделала это тогда, когда он уже не мог почувствовать радость. Она избегала
говорить о своей семье, ничего не сказала об Орвиле, и Джек чувствовал, что не скажет; все
осталось по-прежнему: она все равно уедет, всё равно будет держать его на расстоянии,
недаром она казалась такой спокойней. И ему хотелось крикнуть: "Знаешь, Агнесса, это тоже
не любовь!"
Он удивился, заметив, что она плачет. То были последние и уже светлые слезы этого
нелегкого дня. Джек сел рядом с нею на диван, взял ее руку в свою и сжал слегка: Агнесса
почувствовала, как по телу разливается тепло успокоения.
Джек сто лет никого не утешал, он перезабыл все слова, что говорятся в таких случаях, он
просто сидел и смотрел на Агнессу с растерянным удивлением, как человек, только что
пробудившийся от тяжелого сна. Потом положил другую руку на ее платье, просто положил, но
она испуганно отодвинулась и довольно быстро поднялась с дивана.
Она не хотела больше оставаться здесь наедине с ним и произнесла нерешительно первое,
что пришло на ум:
- Ты хотел посмотреть закат... Пойдем сейчас?
- Ты этого хочешь? - спросил он, глядя на нее снизу вверх.
Она кивнула.
- Идем.
Они вышли из дома и пошли по набережной. Они давно не ходили рядом и сейчас
постоянно поглядывали друг на друга, будто пытались сравнить себя сегодняшних, с теми, кто
шествовал по этому городку рука об руку почти десятилетие назад.
Агнесса смотрела на океан: половина его, та, что ближе к темно-красному горизонту,
была в сплошной золотистой ряби; возле берега же вода имела смешанный
сине-зелено-багровый цвет; отблески солнца здесь сияли как серебро - казалось, большие
рыбы плещутся в волнах, переливаясь чешуйчатыми боками. Агнесса поднимала взгляд к
небесам: пурпурный оттенок смешивался с багровым, а дальше постепенно переходил в
желтовато-розовый, потом переливался в перламутровый, цвета чайных роз, аромат которых
разливался над набережной. Все золотилось кругом: окна, домов, паруса яхт, края облаков...
Агнесса вспомнила о своей яхте, на которой провела все прошлое лето, - те времена
вспоминались сейчас, как сон, прекрасный и далекий.
"О, Орвил, Орвил, не нужно было идеализировать меня, ты меня слишком
идеализировал! - думала Агнесса. - Вообще-то ты человек тре
...Закладка в соц.сетях
