Жанр: Любовные романы
Агнесса. том 2.
...и в доме моего
мужа!
Джек опять засмеялся.
- Нам незачем обсуждать это, Агнес. Мы просто знаем: ты и я. И этого вполне
достаточно. Если забыла - вспомни! Хочешь, вспомним вместе?! Вспомним, чтобы ты не
говорила так о прошлом, не затаптывала его в грязь! Зачем ты врешь, ты же знаешь, что я хотел
жениться на тебе, очень хотел... И мы могли быть так счастливы все это время... Агнес,
неужели ты не помнишь ничего!
Он сделал к ней шаг, и Агнесса шарахнулась, как от чумы, даже подол платья взвился,
словно приподнятый ветром.
- Вот что я скажу тебе, Джек, - произнесла она минуту спустя, немного овладев
собой, - и это будет мое последнее слово: наши с тобой отношения закончились
давным-давно, на прииске, когда я узнала, кем ты стал! Да, я, конечно, очень страдала, это было
сильным ударом, потому что тогда я еще любила тебя, хотя уже в то время не могла себе
представить, как жить с тобою после всего, что произошло. Верно, человек или любит или нет,
но не только: он или может убить или нет. Я говорю не о защите, а об убийстве из расчета! Ты
- смог, и мы оказались с тобой по разные стороны жизни. Прошу тебя, оставь в покое меня и
Джессику; пойми, мы никогда не будем с тобой, потому что как отца она любит Орвила, а я
люблю его как мужа, как мужчину, его, а не тебя! Я выполнила твою просьбу - ты увидел
девочку, теперь выполни ты мою - уходи! А если тебе так хочется иметь семью, ты можешь
создать ее с другой женщиной, ведь у тебя их, как ты признался сам, было немало! В конце
концов, ты достаточно молод и привлекателен, несмотря ни на что, - правда, не для меня!
Она проговорила все это на одном дыхании; легкая краска прилила к ее щекам, но взгляд
широко раскрытых влажных глаз был потрясающе твердым.
Джек стоял как вкопанный; впитывая одно за другим произносимые Агнессой слова, он
чувствовал, как все существо его наполняется болью, тяжелой, будто камень на шее
утопленника.
- Стоило искать тебя, Агнес, чтобы услышать такое! - вымолвил он, глядя на нее
расширенными, сумасшедшими глазами. - Безумная ярость охватила его, безумная, но
безрукая и безногая, ибо он не имел сил сдвинуться с места и стоял, пожираемый ею изнутри,
стоял, словно жертва самосожжения. - Говоришь, не было у нас ничего настоящего?! Это с
Орвилом у тебя ничего настоящего не было! Вы просто во всем угождали друг другу: он -
потому что хотел твоей любви и боялся, что ты не забудешь меня, ты - потому что не хотела
казаться неблагодарной! Вот что такое ваши "настоящие отношения"! Ваши "откровенность" и
"любовь"! Моего-то ребенка ты любишь и всегда будешь любить больше всех детей Орвила
вместе взятых, сколько б их там у вас ни завелось и знаешь - почему? Из-за меня! А Орвилу
ты родила тоже из благодарности, просто чтобы не обидеть!
Ну, теперь видишь, что я не такая тупая скотина, какой меня считает твой
добропорядочный муж! Я все знаю, Агнес: ты хочешь с корнем вырвать меня из сердца, как
сорняк, вот потому и говоришь такие жестокие вещи, но имей в виду: ты бьешь себя так же
ольно, как и меня! И тебе придется страдать не меньше!
Агнесса села. Она вспомнила, как недавно они были с Орвилом в театре, среди шикарной
публики; она - в роскошном боа, он - в вечернем костюме... Алые бархатные занавеси и
кресла, огни, огни, огни. Она смотрела пьесу и переживала... вернее, делала вид, что
переживает, потому что казалось: к этому располагает буквально все. Ей было очень стыдно
признаться, но она, глядя на картинку, испытывала картинные чувства, не проникаясь ими до
глубины души. А там, в глубине, она была подавленно-спокойна и было все равно, что бурлит
на поверхности внешнее, ненастоящее. Орвилу тоже не очень понравилась пьеса, он так и
сказал, но он... не разыгрывал ничего тогда, как она. Она притворялась или даже не
притворялась, она почти внушила себе, что чувствует это... И сейчас... все эти слова были ни к
чему, потому что она знала свою правду. А Джек... знал ли Джек свою? Был ли он так уж
уверен в своих словах?
И Агнесса решила, что никто и никогда не сумеет открыть существующую там, внутри,
потаенную дверь. Никто. И никогда.
"К чему эти слова? - думала она вновь и вновь. - Зачем, по какому наитию совершается
сейчас странное действо?"
Она приложила тонкие пальцы к вискам, и глаза ее стали как зеленое прозрачное стекло.
- Не стоит, Джек, - устало произнесла она, - слишком далеко, по-моему, зашли. Не
надо говорить такие вещи, ты прав, мы ведь и в самом деле не чужие (Губы Джека дрогнули в
нерешительной улыбке). Если ты не веришь мне, то я должна тебе, наверное, как-то это
доказать.
- Что доказать? - непонимающе произнес он. Агнесса вздохнула глубоко-глубоко,
точно собираясь с последними силами, и, не отводя глаз, с расстановкой произнесла:
- То, что я тебя больше не люблю.
Орвил Лемб сидел в своем кабинете и размышлял, точнее, даже не размышлял, а
переживал, мучительно, тяжело переживал. Положение создалось глупое донельзя: его жена в
его собственном доме выясняет отношения со своим бывшим любовником, а он, Орвил Лемб,
неподвижно сидит в ожидании, чем все это кончится.
Он встал, подошел к зеркалу и усмехнулся: лицо было напряженно-угрюмым, темные
глаза блестели, как в лихорадке. Хорош, ничего не скажешь! И при том внешне он как будто бы
держит себя в руках. Интересно, какое лицо сейчас у Джека? Орвил взглянул на себя еще раз: а
ведь они удивительно разные, во многом даже противоположные; странно, что Агнесса
остановила свой выбор один за другим именно на них двоих. Хотя... Джека-то она
действительно выбрала, а вот его, Орвила... Он никогда не задумывался о том, находит ли его
Агнесса привлекательным внешне. Сам он считал себя обыкновенным. Конечно, если она его
любит, то он, несомненно, нравится ей... Джек... Они были одинаково стройны, но Джек выше
ростом и на вид посильнее... Орвил выглядел как джентльмен, а Джек (по крайней мере
сейчас-точно!) имел вид последнего проходимца и бродяги...
Орвил встрепенулся: Боже, о чем он думает! Мысли путались, перегоняли одна другую...
Орвил подумал, что вопрос, конечно, можно было решить куда проще: прогнать Джека,
запретить ему видеть Агнессу и дочь, а Агнессе мягко объяснить все возможные последствия
неразумных действий. Орвил был уверен: она не стала бы спорить. "Да, Орвил, ты прав,
хорошо", - покорно ответила бы она, но - о проклятие! - глаза бы ее опять потускнели,
потухли, как тогда, когда он хотел было запретить Агнессе сесть на жеребца Консула. Нет, эту
женщину нельзя лишать воли, свободы выбора и права самой решать свою судьбу. И -
распоряжаться судьбами других.
Орвилу казалось: он знает, как рассуждает Джек. Агнесса или его или не его, да или нет,
не существует ничего третьего. Но Орвил теперь, делая огромную уступку обстоятельствам и
- в известной мере - своим собственным принципам, готов был предположить, что Агнесса
способна раздваиваться.
Он прошелся по комнате взад-вперед, из угла в угол, потом остановился посередине. Что в
конце концов когда-то привлекло Агнессу в Джеке? Этот вопрос он уже миллион раз задавал
себе и отвечал всегда одинаково: романтика, дурацкая романтика, дающая человеку крылья,
которые потом безжалостно обрубает жизнь, да еще смелость... ну и, возможно, какие-то
внешние черты, хотя все это, безусловно, входило в первое. А если спросить иначе... Орвил
стиснул зубы... спросить, могло ли что-либо привлечь ее сейчас? Опять романтика? Допустим,
но какая?! Агнессе как жене, матери, да и просто умной женщине, живущей вполне
благополучной жизнью, чужд, бесконечно чужд мир, из которого сейчас явился Джек.
Разнообразие впечатлений? Но разве у нее этого нет? Или же чувство, возникшее в юности,
устояв перед всеми разочарованиями, сохранилось до сих пор? Да, конечно, Орвил слышал о
некой разрушительной, владеющей человеком силе, способной действовать наперекор всем
доводам рассудка и увлечь в огонь бушующей страсти (вполне вероятно, он и сам мог бы
когда-нибудь попасть под ее власть), но предположить, что такую силу имеет над Агнессой
Джек?!
Сотни мыслей роились в голове, но Орвил периодически приходил к одному и тому же
выводу: все-таки, несмотря ни на что, по-настоящему любить можно лишь одного, лишь одно,
нельзя любить разное, невозможно желать противоположного. Что ж, значит, все решится
сегодня, сейчас. И если Агнесса выберет Джека (хотя она, разумеется, не может этого сделать!),
он, Орвил, будет разочарован навсегда и во всем, бесконечно подавлен, убит. И проклят. А
Агнесса проклята им!
Орвил вздохнул. О Господи! Какое счастье, что этого не случится!
В это время приоткрылась дверь, и показалась заплаканная Джессика, испуганная,
несчастная, с хрустальными слезинками на длинных ресницах и бледных щеках.
- Что, малышка?! Кто тебя обидел?
Орвил обнял ее, и она заплакала с новой силой, как бывает всегда, когда находишь
сочувствие.
- Папа, этот человек сказал, что ты ненастоящий отец, он сказал, что он настоящий!
Орвил едва не выругался, чего не делал никогда. Чёрт возьми, он предупреждал Агнессу!
- Ты видела маму, Джесси? - спросил он.
- Не-ет!
- Не плачь, маленькая, не плачь! - Он привлек к себе девочку, сразу всем существом
поняв, что и ее он тоже никому не отдаст. Когда Агнесса ждала ребенка, он очень боялся и не
хотел, чтобы родилась дочь, потому что две разные девочки - это сложнее, он не был уверен,
что сможет одинаково их любить, но, на счастье, появился Джерри, сын и наследник, и Орвил
тогда уже понял, что дочерью - единственной и любимой, навсегда останется Джессика.
- Знаешь, милая, - сказал он, - идем к маме. Если мама скажет тебе, как оно есть, ты
ведь поверишь?
Джессика закивала.
Они вышли в коридор. Орвил шагал быстро и решительно, девочка едва поспевала за ним.
Ворвавшись в комнату, он не сразу понял, что произошло, не разобрался, завершилось ли
объяснение, было ли оно в разгаре или же только началось.
Агнесса сидела на диване страшно подавленная и изможденная, а у Джека был вид
человека, сознающего, что конец света уже наступил.
При виде Орвила Агнесса встрепенулась и поднялась с места. Она подошла к нему и
остановилась, одной рукой обняв притихшую Джессику, а другую положив на локоть мужа.
Он слегка отстранился.
- Агнесса! - твердо произнес он. - Ребенок хочет знать правду. Мы все хотим ее знать.
В комнате стояла тишина, больше того - безмолвие, и лишь в душах, казалось,
проносились ураганные ветры, а взгляды испепеляли друг друга.
Агнесса наклонилась к дочери и голосом удивительно, как почудилось Орвилу, кротким и
безмятежным промолвила:
- Доченька, вот твой отец - Орвил Лемб, в доме которого ты живешь и которого
любишь. А этот человек (она показала на Джека) - чужой.
Орвил перевел дыхание. Джессика самозабвенно прильнула к матери, пряча лицо у нее на
груди, - она была счастлива, ибо не обманулась ни в чем.
- Нет, Агнесса, нет! - в отчаянии прошептал Джек, и Агнесса увидела в его глазах то,
чего никогда не видела раньше: нечто похожее на маленькие блестящие кусочки стекла или
тающие льдинки.
- Да, - произнесла она, - я говорю "да".
Потом повернулась к Орвилу.
- Орвил, пожалуйста, уведи Джессику, я все закончу одна.
- Хорошо, - ответил Орвил, взяв ребенка за руку, - я, если что, буду поблизости.
- Теперь все ясно? - спросила Агнесса, когда муж и дочь удалились. Она отвернулась к
окну и глядела на буйно шелестящие зеленые кроны высоких деревьев.
- Да, теперь ясно. Это и есть твоя жалость, Агнес? То, что ты сейчас сделала со мной, это
ты так меня пожалела? Знаешь, ты меня называешь убийцей, но кто ты сама? Мы с тобой очень
подходящая пара, ты тоже прекрасно умеешь убивать!
- Оставим, Джек, - Агнесса повернулась: глаза Джека смотрели на нее почти с
ненавистью, и в них уже не было более ничего. - Оставим: между нами все решено.
- Да, - отвечал он, - я ухожу. Не бойся, теперь я исчезну из твоей жизни навсегда.
Скажи своему мужу, что он может не охранять ни тебя, ни дом, я не приду. Прощай, Агнес, -
он пошел к дверям, потом оглянулся. - Где Керби? Может, хоть он по-человечески со мною
простится?
Но Керби не было. Никто из взрослых не знал, что Джессика тайком заманила собаку в
детскую и закрыла там.
И Джек ушел совершенно один, ушел, не оглядываясь, неверной походкой, он скрылся из
глаз, исчез в пространстве чужого города, чужого мира.
А у Агнессы было чувство, будто она собственноручно грубыми стежками только что
зашила давнюю незаживающую рану.
ГЛАВА X
Агнесса лежала в затемненной комнате под шелковым покрывалом, осунувшаяся и
бледная. Тикали позолоченные настольные часы с миниатюрными фигурками, обрамлявшими
циферблат, искусственный свет не горел, и узкая полоска дневного едва пробивалась сквозь
двойные шторы. Агнессе хотелось раздвинуть их, но она не могла встать. Врач прописал
несколько дней полного покоя...
Она сама не знала, чем больна; Орвил считал, что это последствия нервного потрясения:
головная боль, слабость во всем теле, вялость и апатия и - бесконечные, ей самой не понятные
слезы. Да, она, должно быть, и впрямь перенервничала: разрядка так или иначе должна была
наступить - долго сгущавшиеся тучи неминуемо грозили разразиться дождем.
Орвил тихо вошел в комнату, и Агнесса, давая понять, что не спит, слегка пошевелилась.
Орвил сел в кресло рядом с постелью и положил руку на лоб жены - Агнесса обхватила
ее своими руками и прижалась щекой.
- Мне лучше, - сказала она в ответ на молчаливый вопрос.
И подняла глаза: лицо Орвила тоже изменилось, он выглядел измученным, усталым.
Конечно, он все еще переживает, как и она...
- Орвил, милый, - с тихой лаской произнесла она, - со мной совсем не то, что ты
думаешь!
Он слегка улыбнулся.
- Разве я говорил тебе, о чем думаю сейчас?
- Я знаю. Я тебе не сказала еще, о чем говорила с Джеком...
- Может, не стоит? Тем более, тебе нельзя волноваться.
- Я не буду волноваться, - заверила Агнесса, глядя на него почти с мольбой; казалось,
она молила о прошении.
- Хорошо. И о чем же?..
- Говорили ужасные вещи. Вернее, не то чтобы ужасные, - поправилась она, - но
достаточно неприятные. Он старался убедить меня, что я все еще испытываю к нему прежние
чувства.
- А ты?
Орвил хотел сдержаться, но вопрос вырвался сам собой, и Агнесса ответила:
- Я люблю только тебя.
Быстрее молнии пронеслась по его лицу и исчезла мрачная тень, но Агнесса ее заметила.
- Я знаю, родная, - спокойно ответил он. - Я тоже очень тебя люблю.
- Поцелуй меня, пожалуйста.
Орвил наклонился и поцеловал, и Агнесса почувствовала в этом поцелуе всю его
нежность и еще не ушедшую боль. Ей не хотелось, чтобы он сомневался.
- С этим покончено, - сказала она, - и навсегда.
Орвил достал какой-то конверт.
- Я принес письмо от твоей матери.
Агнесса оторвала голову от подушки. Орвил, глядя на нее, подумал, что она хороша и
дорога ему даже такая, бледная, со смертельной печалью в глазах, с волосами, похожими на
спутанные морские водоросли. От волос исходил слабый запах каких-то духов, и в темной,
живописно раскиданной массе было нечто таинственно-женское, притягательное. Чудные,
длинные, разметанные по плечам, по простыням, по телу - как на ложе любви.
- У тебя красивые волосы, - вдруг, ни с того ни с сего заявил он.
Агнесса улыбнулась и ответила, как показалось ему, чуть виновато:
- Надо причесаться...
- Сможешь прочитать? - спросил Орвил.
- Да, конечно, - Агнесса взяла белый продолговатый конверт, но, подержав его в
пальцах, вернула мужу. - Прочитай, пожалуйста, ты, хорошо?
- Да, если это удобно...
Агнесса опять откинулась на подушки.
- Вполне.
Он разорвал конверт и достал листок кремовой тонкой бумаги, негусто исписанной
ровным почерком, - ответ на письмо Агнессы.
Орвил еще раз вопросительно взглянул на жену. Она кивнула, и он принялся читать вслух:
"Здравствуй, Агнесса!" Получила твое письмо, из которого узнала, где и как ты живешь теперь.
Благодарю за приглашение, однако вынуждена ответить отказом, так как через неделю выезжая
за границу. По этой же причине не зову тебя к себе. Поездка продлится, возможно, около
полугода; по возвращении обещаю встретиться с тобой, где и когда тебе будет удобнее. Привет
и наилучшие пожелания твоему супругу. Аманда Митчелл". Агнесса закрыла глаза.
- Значит, нет. Что ж, в любом случае это был бы всего-навсего визит вежливости.
Но Орвил уловил в ее голосе глубокое разочарование. Он сложил письмо.
- Ничего. Встреча откладывается - и только. Окончательного отказа ведь нет.
- Это неважно. Только такое письмо и могла прислать Аманда. Она всегда была
Амандой Митчелл, и больше никем. Пусть мы поочередно нехорошо поступали друг с другом,
но...
Она не договорила. Орвил увидел, что она плачет.
- Успокойся, дорогая, ничего страшного, я считаю, не случилось. - Он погладил ее
волосы. - Все будет хорошо!
Агнесса вздохнула и почти надрывно произнесла:
- Я так люблю тебя, Орвил!
- И я тебя, милая.
Он прижал ее к себе, оторвав от подушек, и удивился, какое невесомое у нее тело.
Странная мысль мелькнула у Орвила: попросить Агнессу поклясться, что оно, это юное тело,
никому никогда не будет принадлежать, никому, кроме него. Он был почему-то уверен, что
Агнесса поклянется с легкостью. За душу просить было нельзя, над душой человек не властен.
Хотя при жизни все взаимосвязано; он знал: верность души сохранит и верность тела, так во
всяком случае он мог сказать об Агнессе. За обратное он не был уверен; впрочем, вряд ли она
когда-либо решится на близость с человеком, которого не любит всей душой. При последней
мысли он вздрогнул, уколотый внезапным, воспоминанием о первой брачной ночи.
Но ведь... сейчас уже не так, теперь она любит его, вот и сейчас - доверчиво
прижимается к нему и ничего, ничего не скрывает.
- Ты идеальная мать и жена, - сказал он, поцеловав ее еще раз.
Агнесса вздохнула.
- К сожалению или к счастью, но в жизни идеального не бывает.
Орвил тронул кончик ее носа.
- Если ты будешь унывать, Агнесса, нам всем будет очень - очень плохо! Кстати,
хочешь развеяться? Может, съездишь в Хоултон к своей подруге? Она приглашает тебя.
Он имел в виду письмо Филлис. "Очень жду тебя в гости со всей твоей семьей, - писала
та. - Особенно желаю увидеть крестника, да и Джесс, наверное, не узнать! К тому же, Агнесса,
ты обязательно должна посмотреть свой магазин; честно говоря, я бы хотела открыть еще один,
сейчас это уже возможно, так как дела идут хорошо. Впрочем, я что-то расхвасталась, лучше
тебе все увидеть самой. Очень-очень соскучилась по тебе! Приезжай обязательно. Привет
мистеру Лембу, поцелуй за меня Джерри и Джессику! Твоя Филлис."
Агнесса подумала о том, что хочет поговорить с подругой; разговор с женщиной был
необходим, потому что только женщина могла бы ее правильно понять и, пожалуй, если нужно,
дать совет.
- Да, - ответила она, - но не сейчас. Мы же решили ехать в Калифорнию. Я обещала
тебе и Джессике.
- Не думай о нас сейчас, делай так, как тебе лучше.
- Я так и делаю. Мы поедем в Санта-Каролину. Как там Джесс? - спросила Агнесса.
Сегодня она еще не видела никого из детей.
- Джесс переживает из-за собаки, - ответил Орвил, - а в остальном как обычно.
- Что с Керби?
- Ничего не ест уже третий день, лежит все время.
Агнесса заморгала глазами.
- Я боюсь, что Керби может умереть, - призналась она, - очень боюсь, Орвил. Не
знаю, что будет с Джессикой, да и со мной, если... если это случится.
- Керби уже очень немолод, ты сама знаешь. Как ни жестоко прозвучит то, что я скажу,
но смерть животного в семье - естественное дело, собака не может нас пережить, рано или
поздно это должно случиться.
- Да, но Керби... Ты не представляешь, Орвил, кем он был для нас все эти годы.
Джессика выросла с ним, и никого не было с нами, кроме этой собаки. У тебя когда-нибудь
была собака?
- Нет, мы не держали животных в доме - отец не любил. Лилиан однажды, правда,
подарили котенка, но он скоро умер - она очень плакала. Потом я часто уезжал, поэтому тоже
не думал заводить четвероногих, а когда появился Керби, глупо, наверное, было брать еще
одного пса... Я понимаю тебя, Агнесса, - прибавил он.
- Хорошо, - отозвалась она. - Пожалуйста, Орвил, можно тебя попросить? Пришли ко
мне Рея.
- Рея? Сюда?
- Да. Я встану сейчас и немного приведу себя в порядок, а ты пока сходи за ним, ладно?
- Ладно. Зачем тебе Рей?
- Хочу с ним поговорить, если ты не против. Орвил пожал плечами.
- О чем разговор! Сейчас я его приведу.
Рей вошел в комнату осторожно, будто бы ожидая подвоха, готовый к защите. Он ломал
голову, не понимая, чем же провинился на сей раз, но так и не смог сообразить, а потому
решил, что дела совсем плохи, взрослые непременно найдут причину для наказания. Последние
месяцы его никто не трогал, но Он еще не отвык жить в ожидании грозы.
Агнесса сидела в кресле, она была очень спокойна и не строга, а скорее печальна, даже
что-то виноватое сквозило в ее лице. У Рея слегка отлегло от сердца.
- Подойди, пожалуйста, Рей, - попросила Агнесса. Мальчик подошел, уверенный, что
речь пойдет если не о плохом поведении дома, то о неприятностях в школе. Но Агнесса ничего
не сказала; к изумлению Рея, она взяла его за обе руки своими - нежными и прохладными. Он,
не шевелясь, безмолвно ждал, что будет дальше.
- Рей, я хочу серьезно с тобой поговорить, - произнесла наконец женщина. - Ты
большой мальчик и поймешь меня. Ты все видел, все знаешь. Я хочу попросить тебя лишь об
одном: не говори ни о чем Джессике, я не хочу, чтобы она вспоминала о сегодняшнем эпизоде.
Можешь мне обещать?
Мальчик кивнул, и Агнесса улыбнулась.
- Почему ты никогда не приглашаешь в гости своих друзей? Мы бы могли устроить для
них что-нибудь интересное. У тебя есть друзья в школе?
Рей пожал плечами.
- Человек должен иметь друзей.
- А моя мама говорила, что если не заведешь друзей, то и врагов будет меньше. Из
самых хороших друзей получаются самые лучшие предатели.
Он никогда прежде не заговаривал о Лилиан; такие откровения сестры Орвила поразили
Агнессу.
- Неправда! - с неожиданным жаром заявила она. - Человек не может быть один,
друзья нужны, они помогут, если случится беда. Просто многие люди носят маски, которые
однажды слетают, в этом твоя мама, к сожалению, права.
Рей промолчал. Агнесса провела рукой по его волосам, таким же черным, как у Орвила;
мальчик стоял, не делая попытки отстраниться, но и не отзываясь никак на неожиданную ласку.
Агнесса подумала, что со времени того страшного происшествия на берегу пруда он стал
каким-то неживым.
- Ты до сих пор никак не называешь меня. Если хочешь, можешь звать просто Агнессой.
И знаешь, Рей, мне кажется... я не всегда была справедлива с тобой. Если так, то прошу
прощения. Не сердись на меня, ладно?
Рей мотнул головой.
- Я обещала подарить тебе кинжал. Можешь взять оба, они твои. Попроси Орвила дать
их тебе. Или я сама это сделаю.
Серо-голубые глаза мальчика загорелись жадным интересом.
- Насовсем отдаете? Они не нужны вам?
- Нет. Можешь делать с ними что хочешь.
Рей замялся, но потом все-таки, осмелев, спросил:
- А это правда? То, что сказал тот человек?
Агнесса не опустила глаз и не стала медлить. Она была все так же спокойна и серьезна,
как в начале разговора.
- Да, Рей, это правда. Просто человек этот не очень достоин быть отцом Джессики.
Ответив так, она подумала, что Джек, наверное, сказал бы, что отец не тот, кто достоин, а
тот, кто отец. Но Джек уже ничего не скажет, во всяком случае, ей. Агнесса была уверена, что
он никогда больше не вернется.
- Значит, вы обманываете ее?
- Получается, так.
- Взрослые все время врут, - удовлетворенно произнес Рей.
Агнесса, к его удивлению, не возразила. Она была очень задумчива.
- Не все время, но часто.
- Да. И друг другу, и детям. Они сами не понимают, врут или нет, так запутаются!
- Да, - тихо сказала Агнесса, - и это тоже верно.
- Пусть бы она знала правду!
- Правда и ложь бывают разные, Рей. Ложь иногда помогает человеку выжить, а правда
убивает. Знаю, что не должна так говорить, но ведь это и есть... самая настоящая правда!
- Я бы не стал придумывать себе каких-то ненастоящих родителей! - презрительно
добавил мальчик.
Агнесса опустила голову. Потом привлекла к себе Рея и поцеловала его в лоб.
- Я не буду спорить с тобой, мой мальчик. Я вообще очень редко поступаю правильно. Я
только хочу, чтобы мы стали ближе, как родные, как одна семья, искренне хочу этого.
Вечером Агнесса, присев на корточки в углу коридора, ведущего в кухню, очень долго
говорила о чем-то с Керби. О чем, никто из домашних не знал, потому что она отослала всех, но
после этого Керби поднялся с места и взял корм.
В это же время Джек сидел в обшарпанном грязном номере окраинной дешевенькой
гостиницы и думал, как он предполагал, свою последнюю думу. После объяснения с Агнессой
он хотел немедленно покинуть город - он никогда не жил в городах, не любил их и боялся, но
потом вдруг решил задержаться.
Необходимо было проститься... возможно, с самим собой. Он остановился здесь на свои
последние деньги в свой последний вечер. Нет, он еще окончательно не решил свести счеты с
жизнью, но, размышляя, все больше склонялся к этому.
Что еще можно было сделать? Убить Орвила? Но Агнесса и без того ненавидит его,
Джека, он и без того не нужен ей. Джек вдруг вспомнил, что забыл напомнить Агнессе о ее
обещании всегда быть с ним, что бы ни случилось. Он усмехнулся: разве бы это помогло?! Ведь
он предложил ей: пусть телом владеет Орвил, он согласился лишь на обладание душой -
совсем уж не мужское решение, но она даже это отвергла! Он не дождался от нее ни капли
понимания и сочувствия, она только обвиняла, она лишила его последней надежды. Он думал
когда-то, что страшнее каторги ничего нет, но, оказалось, есть - сама жизнь! Сама жизнь -
каторга и тюрьма! Ладно, он сумеет освободиться!
Джек взял револьвер и посмотрел прямо в темное дуло. Вот откуда явится свобода от
всего: от жизни, от тюрьмы, от Агнессы! Очень быстро и легко!
Он взял в руки бутылку
...Закладка в соц.сетях
