Жанр: Любовные романы
Возлюбленная казановы
...оявшему навытяжку, кликнуть надзирателя с
водою.
Узница услыхала шаркающие шаги, звон ключей, знакомое ворчание и открыла глаза
как раз в тот миг, когда в камеру вошел человек вида самого ужасного и отталкивающего,
истинного душегубца, ибо голова его была обернута белою окровавленною тряпкою. И,
несмотря на напряженность и даже опасность своего положения, она с трудом сдержала
смех, заметив, как отшатнулись Петр и его секретарь от сего стража, бывшего на деле
добрейшим существом, истинным отцом всем заключенным. А что до окровавленной
повязки, то надзиратель вечно маялся головною болью, а потому привязывал себе на лоб
клюкву; иного лекарства он не признавал.
Право, когда б не он, узница, возможно, не совладала бы с отчаянием, кое частенько
обуревало ее и заставляло звать к себе смерть. Ведь не кто иной, как тюремщик, явил ей
милосердие и жалость в те самые первые и самые опасные дни заключения, когда она никак
не могла осознать свершившееся и смириться с ним. Бог весть почему, по чьему приказанию,
поначалу не давали ей свечей; даже лампадка не горела перед образом.
В крошечное оконце почти не проникало света короткого зимнего дня; и узница никак
не могла совладать с ужасом, леденившим все ее существо. Гробовая темнота, в которой
оживали самые изощренные страхи; гулкая тишина, прерываемая иногда шептанием стражей
за дверью, весьма похожим на ползанье гадких насекомых; неизвестность течения времени;
сердечная скорбь, безысходность и безнадежность - все сие, одно с другим непрестанно
сталкиваясь и одно другое неизменно усиливая, производило в голове ее безумную бурю, в
сердце - мертвенное отчаяние.
Но всему свое время... Всему свой конец.
Еще в первый день этот же надзиратель, имя его было Макар, перед тем как вести
узницу в темницу, показал ей пятикопеешник и сказал:
- Сие жалуется тебе на корм, что велишь купить?
- Ешь сам, - ответила тогда узница и отвечала так в следующие два дня. Но в
четвертый (счет она могла вести лишь по пятакам, ибо всякое иное понятие дня и ночи у нее
спуталось) Макар явился со свечкою и, зажегши лампадку перед образом, сказал тихо,
осветив бледное, изнуренное, исплаканное лицо и растрепанные волосы:
- Что, сударыня, не кушаешь? Бог милостив, коли не виновна ты, корить себя грех. У
тебя теперь пять алтынников, я сготовлю тебе кашицу знатную и калачик принесу.
- Друг мой, у меня во рту все сухо, - прошелестела узница, во все эти дни не
принимавшая иного питья, кроме кружки холодной воды.
- Тотчас, матушка, подам чайку, - отозвался Макар и засим на самом деле скоро
принес в горшочке сбитень и копеечную булку.
Простая русская пища немало способствовала успокоению заключенной. На другое
утро также поданы были ей сбитень с булкою, в полдень - кашица с говядиною, что и
продолжалось ежедневно. А коль скоро начала она есть и пить, то родничок жизни и
надежды, пусть против воли, забил в ней, обращаясь речкою и прихотливо пролагая свое
течение.
Макар это очень даже чувствовал. Ни в какие особенные разговоры он с узницей не
вступал; однако в те ночи, когда надлежало караулить ему, позволял отворить крошечное
оконце, в которое и воробью было не пролететь, и освежить спертый воздух камеры; то
приносил тихонько лоханку с горячею водою и щелоку для мытья волос, дозволяя при этом
состирнуть и бельишко; потом сам же, с немужскою ловкостью, затирал лужи на каменном
полу. Не кто иной, как Макар, своей волею и риском принес ей теплый платок, бог весть где
его раздобыв (узница порою думала, что прежде сей платок принадлежал какой-то сестре ее
по несчастью, возможно, умершей в сих стенах, но такие мысли не пугали ее, а, напротив,
странным образом ободряли, ибо в нынешнем положении ее больше всего страшила не
близость смерти, а одиночество); именно Макар баловал ее то квашеной капустою, то
соленым огурчиком, а уж клюква мороженая у нее и вовсе не выводилась, поддерживая силы
телесные так же, как духовные силы поддерживал Макар своею добротою.
Вот каков был он, страж сего узилища; и заключенная поспешила "очнуться" еще и
потому, что не желала огорчить его своею слабостью.
Она выпила воды, украдкою улыбнувшись надзирателю, и, едва тот вышел, взглянула
на Петра:
- Скажите, государь, что ждет меня от вас? Плаха?
Дыба? Сибирь?
Его нижняя губа обиженно оттопырилась:
- Не для того я Тайную канцелярию упразднил и столько народу из Сибири воротил,
взять хотя бы Бирона, Миниха, Лестока, Лопухину Наталью, прочих множество, чтобы свою
кузину туда ни за что ни про что отправить. Всей-то вины вашей, что родня мне, а какая же в
том беда? Тут мне не разглядеть, а коли красоту своей матушки вы унаследовали, так моему
двору будет украшение.
Она смотрела на него во все глаза, не веря тому, что слышит. Как может быть столь
несдержан в своих словах государь огромной державы, как он не понимает, что любая угроза
его или посул могут быть рассмотрены как предпосылки будущих действий?
Даже Волков не сдержался, крякнул досадливо. Петра, коего постоянно обуревал некий
демон беспокойства, было уже не унять.
- Так решено! - воскликнул он, вскакивая. - И не беспокойтесь, кузина, я о вас не
забуду. У меня память отличная, до крайних мелочей. Можете полагать себя уже свободною.
Нынче же, во дворец воротясь, издам рескрипт об вашем освобождении, а о привилегиях,
происхождению вашему положенных, мы еще успеем поговорить. Для начала в свите
императрицы появитесь.
Она удивится: кто, мол, такая? А мы ей - так и так, княгиня Дараган, ваша новая
фрейлина. Начнутся толки, догадки, я люблю плодить вокруг себя большие и маленькие
тайны; тут мы секрет и раскроем. Устроим в вашу честь грандиозное празднество, бал с
иллюминацией, с фейерверком... Я грозы боюсь, но фейерверки обожаю!
Узница вдруг с новой силой вспомнила все мечты и планы той сдержанной и пылкой,
властной, прекрасно воспитанной и образованной черноокой красавицы, которая в Греции и
Италии грезила о российском троне и которая соответствовала ему куда более, нежели этот
человек, вошедший в лета мужества, но оставшийся тем же, что в детстве: он вырос, не
созрев. Что бы ни говорил о нем мессир, Петр не казался ни злодеем, ни интриганом, ни
идиотом. Он был просто человек, заброшенный судьбою на яркий свет и неизмеримую
высоту, в то время как ему следовало быть в тени и на пологом склоне, если вовсе не у
подножия горы Славы.
И когда император с небрежной учтивостью раскланялся, а потом заспешил к двери,
торопясь вынуть из кармана трубочку и набить ее табаком, узница ощущала в душе только
пустоту и страх. Она уже знала, что никогда больше не увидит этого беспокойного
кареглазого человека... Слишком велико расстояние, отделяющее желание от его
воплощения, неизмерима пропасть, лежащая меж ней и этим государем, вовсе не похожим на
государя.
Это же самое сказал ей и прощальный, исполненный искреннего сочувствия взгляд
Волкова. Но с проницательностью, открывающейся у людей лишь на грани смерти или в
минуту крайнего отчаяния, она ощутила, что если Петр позабудет о ней по врожденному
легкомыслию, то секретарь его - по нежеланию обременять себя новою и напрасною
заботою.
Она почти угадала. Почти... Но все же не совсем.
Ибо если Петр и в самом деле позабыл о своих обещаниях уже на другой день, то
Волкову просто не дали сего сделать. Виновницей оказалась Екатерина Алексеевна...
Дмитрий Васильевич Волков был выдающейся государственною фигурою. Главные
решения царствования Петра связаны с именем Волкова, и Екатерина сие понимала. Эта
умнейшая из женщин своего времени предпочитала не врагов наживать, а приобретать
друзей или хотя бы доброжелателей, а потому обращение ее с тайным секретарем,
возглавлявшим личную канцелярию ее супруга, было вполне ровным и даже приветливым.
В свою очередь, Дмитрий Васильевич не отказался ответить Екатерине, когда та,
словно невзначай, поинтересовалась, кого и зачем навещал Петр в крепости. Волков не более
чем ответил на вопрос, тем паче что кое-что Екатерине уже было известно из окольных
источников.
Он вполне разделял любовь Екатерины Алексеевны к французской поговорке: "Не
довольно быть вельможею, нужно быть еще учтивым", - и поступил именно так.
Этим и объяснялось неожиданное явление в крепость еще двух посетителей в
гвардейских мундирах, которые повелели провести себя в камеру узницы, называемой во
всех тюремных списках "Елизаветою Дараган, прибывшей из Варшавы".
В эту ночь, когда тяжелый сон настиг ее среди полного разброда мыслей и сонма
рухнувших надежд, привиделась ей снова Италия как место райского спокойствия и
блаженства: леса лавров среди каменных россыпей в Campagna di Roma. Плющ завешивал
целые стены и взбирался высоко, до зияющих провалами сводов.
Прямые белые стволы и длинные шелковистые листья светились среди развалин. По
узкой белой дорожке шла хорошенькая девушка с кудрявой головкою, перевязанной лентою,
и несла в переднике охапку цветов. Цветы были у нее на груди, цветы были у нее в волосах,
ее губы были похожи на цветы... В левой руке она держала фиалки, обернутые косынкою.
Косынка вдруг развернулась, фиалки посыпались на белую дорожку, что вилась меж
изящных античных руин. Девушка наклонилась их собрать, но теперь высыпались цветы из
передника, из прядей мягких, вьющихся волос... Она собирала анемоны, фиалки, мелкие
ранние розы; они падали снова и снова. Узница уже не смотрела на эту девушку со стороны;
она сама была ею, и эти цветы были ее цветами, вот только собрать их никак не удавалось,
как если бы вся жизнь ее со всеми радостями, мечтаниями, красотою вдруг выпала из рук.
Она и не заметила, как местность вокруг переменилась. Здесь все было похоже на
землю, но не существовало ни дождя, ни града, ни росы, ни облаков, ни радуги - ничего, что
оживляет и украшает округу. Эта неподвижность была неподвижностью чистилища, его
безжизненностью. Так она шла и шла, пока туман вокруг не сгустился, пока не наступила
средь бела дня странная, мутная ночь, и только в дали, в дали недостижимой, мерцал тихий
свет...
Узница пробудилась с бешено бьющимся сердцем, уж не помня, что страшного было,
что прошло. И прошло ли?
Чтобы не думать о разочаровании вчерашнего дня, о безысходности ночи, она долго
причесывала обломком гребня утратившие былую красоту, ставшие жесткими волосы.
Медленно заплела косу и обернула вокруг головы. Потом сбросила с голых плеч платок,
спустила рубашку и снова долго, долго обтирала мокрым лоскутком похудевшее тело. Она
старалась ни о чем не думать, кроме того, что волосы у нее чистые (благодаря Макару,
третьего дня устроившему ей малую баньку), что телу приятна влажная прохлада... Потом
она стряхнула свое темно-зеленое бархатное платье, стараясь не видеть потертостей на
локтях и пятен на подоле (ведь уже который месяц оно было ее единственной одеждою), и
неспешно оделась, расправив каждую сборку на пышной юбке.
В оконце сочился бледный полусвет. Узница, постояв перед образом и безразлично
поглядев в полуразличимый лик святого, на его сурово воздетые персты, села пить еще
теплый, хоть и жидкий чаек. Ныне был другой надзиратель - не Макар, и на ее столе это
явственно сказывалось. Во рту было горько; ничто не могло этой горечи отбить; но ей
удалось убедить себя, что вкус чая приятен, потому что теперь ничего иного не оставалось,
как тщательно изыскивать самомельчайшую крупинку удовольствия в полной
отвратительности ее заточения.
Иначе - не выжить. Иначе - биться головой о стену, выть горько и безнадежно,
проклиная всю свою жизнь.
Узница была не из тех, кто умеет жить воспоминаниями: даже настоящее она всегда
торопила, чтобы скорее приблизить будущее; существование без будущего, без мечты было
теперь для нее хуже смерти... И вдруг встрепенулось сердце: да ведь есть у нее спасение от
самого крайнего отчаяния! Есть!
Подобие улыбки вспорхнуло на ее губы, она оглядела камеру. Радость несколько
омрачилась пониманием, что не будет, вероятно, выхода иного, как разорвать на полосы
платок да свить из них прочную веревку... А вот к чему ее привязать? - Кровать деревянная,
спинка сплошная, никакого крюка. А, есть! На чем-то ведь висит икона, поглядеть надо. Она
подтащила стул, взобралась на него. Тут заскрежетал ключ в замке.
Узница спорхнула вниз, и, пока тяжелая дверь неспешно отворилась, она уже сидела,
как всегда, забившись в уголок кровати и укутавшись в черный платок.
Сначала вошел караульный солдат и, диковато взглядывая на заключенную, воздвиг на
столе рядом с ее кроватью такой огромный шандал, что она растерянно замигала и
попыталась отодвинуться от света в самый дальний и темный угол.
Солдат вышел. Появились два гвардейца в низко надвинутых треуголках, в плащах,
подбитых мехом, и узница подумала, что на дворе, наверное, очень холодно, может быть,
метель метет...
Гвардейцы, заметив ее выражение, быстро переглянулись, потом тот из них, кто был
повыше ростом, проговорил голосом хрипловатым и ломким, как у юноши:
- Соблаговолите назвать ваше истинное имя, сударыня.
- Меня зовут Августа-Елизавета, княгиня Дараган, - привычно отозвалась узница,
пытаясь рассмотреть лица своих гостей.
- Вы уверены, что сие - ваше настоящее имя? - Голос возвысился, сделался
нетерпеливее; узница насторожилась: так могла бы говорить женщина, стараясь выдать себя
за мужчину.
Ей понадобилось время, чтобы справиться с собою и ответить елико возможно
спокойно:
- Нет. Но прежде чем я назову свое истинное имя и звание, я хотела бы увериться в
ваших полномочиях задавать мне подобные вопросы. Разве мало, что я отвечала вчера
самому императору?
Гвардейцы помолчали, потом бывший ростом пониже выступил вперед, снимая
головной убор. Этому примеру последовал второй. И узница поняла, что ее догадка была
верна: перед нею стояли две женщины.
Той, что начала беседу, можно было дать около двадцати, но в чертах ее лица было и
впрямь много мужского, словно по ошибке природы: тяжелый лоб, грубоватые челюсти,
глубоко посаженные едкие глаза. В манерах ее также обнаруживалась некоторая
угловатость, порывистость и очень мало женской грации.
Спутнице, очевидно, перевалило за тридцать. Впрочем, ее лицо выглядело чрезвычайно
нежно и моложаво.
При виде сего пленительного лица сердце узницы глухо стукнуло. Она могла бы
поклясться, что никогда не видела эту женщину прежде; однако не сомневалась в ее праве
задавать самые серьезные вопросы, карать и миловать.
- Думаю, мне нет нужды представляться, - раздался мягкий и приятный голос, в
котором едва различим был твердый акцент. - А это княгиня Дашкова, - жест в сторону
мужеобразной дамы. - Она вполне в курсе дела, так что можете говорить свободно. Итак,
ваше имя?
Узница уверилась в правильности своей догадки.
Если вчера здесь был император, то сегодня ее удостоила посещением сама
императрица! Это должно, должно было случиться, она дождалась! Наконец. И за кого бы
они ее ни принимали, верят они ей или нет, она для них особа достаточно важная, почти
ровня, а значит...
- Мое настоящее имя - Августа-Елизавета Романова, я родная дочь покойной
императрицы Елизаветы Петровны.
Очень трудно было произнести эти слова с достоинством, сидя в принужденной позе на
низкой тюремной кровати, но чего узница ожидала в ответ меньше всего, так это
сочувственной улыбки на губах ее коронованной посетительницы.
- Бедное дитя, зачем вы упорствуете в сем заблуждении? Ну сами рассудите, какой в
этом прок? Чего вы добиваетесь? Неужто возможно, чтобы коронованный государь принял
всерьез никому не ведомую наследницу своего собственного престола? Зачем повторяться,
коли могли вчера сами убедиться в несерьезности его отношения к притязаниям какой-то
незаконнорожденной особы, которую даже ее матушка не пожелала признать?
- Она не успела, - попыталась возразить узница, однако императрица сурово воздела
палец:
- Государыня знала, что умирает, я была при ее кончине, и об Августе-Елизавете она
ни слова не молвила.
- Матушка ничего не знала о моей судьбе! Возможно, считала умершею. Гонец мой
был перехвачен, так что...
И вновь узницу остановила ироническая улыбка.
- Вы про герра Дитцеля? Ну что ж! Коли он ваш гонец, вы, верно, хотите с ним
встретиться?
Узница перевела дыхание так быстро, что заминка осталась никем не замеченной:
- Где же он? Как чувствует себя?
- Герр Дитцель скончался от потрясения, вызванного смертью императрицы Елизаветы
Петровны, - сухо ответила Екатерина.
Узница прикрыла глаза. Она видела фелугу, гонимую стремительным ветром,
долговязого седовласого человека, который ловил непослушные страницы книги... Она и
сама не знала, горе или облегчение овладело ее душою при этом внезапном известии.
- Думаю, - продолжала Екатерина, - в смерти господина Дитцеля равно повинны и та,
которая вынудила его отправиться в столь долгое и мучительное путешествие среди зимы,
невзирая на его преклонные годы, на слабость здоровья, и тот, кто перехватил его почти у
цели и заточил в каземат, не позволив исполнить миссию, кою он почитал важнейшею в
своей жизни. Я не берусь судить императора: действия его диктовались государственной
необходимостью; скажу лишь, что, по-моему, все можно было сделать иначе... Однако в ту
пору он всецело находился под влиянием весьма талантливого "дирижера" Петра Шувалова.
Это человек умный, олицетворенная находчивость, также плут и мошенник, интриган из
интриганов.
Узница внимала как зачарованная, хотя это имя ей ничего не говорило. Да она и не
слышала почти. Все это была одна видимость внимания, на самом же деле в голове билась
единственная мысль: "Что теперь делать?!"
- Шувалов слишком многое поставил на воцарение великого князя Петра, чтобы трон
без борьбы уступить бог весть кому. А в Италии у него были свои осведомители,
обладающие большой властью и возможностями.
Они и донесли, что княгиня Дараган внезапно отправилась в Россию. Да и герр
Дитцель, умирая, верил, что воспитанница его все ж воротится, а потому на смертном одре
снял с себя некую вещицу и просил священника передать ее княгине Дараган. Не желаете ли
взглянуть?
Императрица протянула раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой
медальон с цепочкою - прелестное изделие знаменитых флорентийских ювелиров.
Узница глядела на него в нерешительности, потом все же взяла. От нее не ускользнула
неопределенность обращения к ней императрицы.
Она взяла изящную вещицу и нажала на створку. Та раскрылась, представив ей
прелестную миниатюру молодой женщины с прекрасными голубыми очами, белоснежной
кожею и выразительными устами. Чуть рыжеватые волосы были увенчаны диадемою.
Узница смотрела на портрет с восхищением, готовая признать, что никогда еще не встречала
столь пленительных черт и столь искусной работы художника; однако в пламенном взоре
красавицы ей почудился скрытый упрек, потому она поспешила воротить медальон.
Торопясь закрыть его, она сделала неверное движение, что-то щелкнуло, и оборотная
сторона, которую узница полагала сплошною, тоже открылась.
Она увидела другую миниатюру, изображавшую девушку, схожую с первым портретом
как две капли воды; тем сходством, какое может быть только между матерью и дочерью,
разве что волосы и глаза у нее были черными да на голове не было короны.
Эти черные глаза, которые она помнила то гордыми, то нежными, то печальными! Эти
глаза, которые она сама закрыла тогда, под первым октябрьским снежком, теперь, чудилось,
глядели на нее с оскорбительной жалостью...
Узница захлопнула медальон, вскинула потрясенный взор на императрицу и увидела,
что та подает нечто, принятое ею сперва за еще один портрет в узкой серебряной рамке.
Взглянула на мрачное, худое лицо с морщинками возле упрямо сжатых губ. Тени
вокруг настороженно глядящих серых глаз, серебряные нити в русых волосах... Чье это
лицо, чужое, незнакомое?
Понадобилось какое-то время, прежде чем узница поняла, что смотрит в зеркало.
- Но все-таки, скажите, где истинная Августа-Елизавета? - наконец спросила
императрица.
Узница долго молчала. Этот вопрос был для нее самым страшным, потому что страшен
был ответ.
Ну что она могла рассказать, если себя, только себя винила во всем, начиная с того
самого дня, когда Августа начала настаивать покинуть в Болонье туринский дилижанс,
которым они предполагали добраться до французской границы! План бегства, продуманный
так тщательно, теперь показался Августе слишком осторожным. По мере удаления от Рима
ею овладевало все более сильное, почти лихорадочное нетерпение, а угрозы Ордена уже
казались лишь пустыми страхами. Тряское, неспешное движение тяжелого дилижанса вдруг
сделалось непереносимым, а еще более непереносимой казалась мысль, что она сама, по
собственной воле, отдаляет от себя возвращение в Россию. Ведь этим путем, как ни спеши,
никак не добраться до Парижа быстрее, чем в три недели. Да примерно столько же до
Берлина, а потом до Варшавы, до Санкт-Петербурга... Не меньше трех месяцев пути! Так
лучше уже сейчас переменить маршрут и двинуться через Швейцарию в Вену, а оттуда -
прямиком в Варшаву.
Лиза, которая о географии Европы и происходящих в ней событиях вообще не имела
никакого представления, должна была согласиться с Августою, уверявшей, что так они
достигнут России ровно вдвое скорее. И не миновать, наверное, обеим идти пешком через
заснеженные Альпы, когда б на постоялом дворе в Болонье у них не украли все пожитки и
деньги... В одной комнате с ними ночевала старушка - такая добродушная, такая
благообразная да смиренная, так напомнившая обеим покинутую Яганну Стефановну, что
девушки прониклись к ней величайшим доверием и беспечно уснули; когда пробудились, то
увидели, что остались в чем были. Воровка лишь побоялась снять со спящей Лизы перстень с
аметистом да Измайловское колечко, а с Августы - серьги и браслет.
Молодая княгиня, поблагодарив небеса хоть за эту малость, решилась тем не менее
пробираться на родину; к тому же проезд до Франции был оплачен. Она не могла, просто не
умела сворачивать с дороги, отступать.
В точности как ее великий предок Петр Первый. Но он был мужчина. Он был
император. А она - женщина, едущая домой без денег, без сил и почти без надежды на удачу.
Это решение было легче принять, чем исполнить.
Путешествие, задуманное как стремительное передвижение на самых лучших лошадях
и в легких французских каретах с точеными стеклами, превратилось в полуголодное,
лишенное всяких удобств странствие по территории пяти государств. Продав драгоценности
за полцены, ехали - лишь бы ехать! - в самых неприглядных повозках; порою и пешком
шли, начиная от Пруссии, куда они добрались, уж вовсе обнищав. Жизнь, эта капризная
волшебница, повернулась к ним теперь только самой неумолимою стороною своею. У
Августы, однако, еще оставался браслетик с изумрудами, ценой которого они могли бы
обеспечить себе большее удобство передвижения, но княгиня нипочем не пожелала
расстаться с браслетом, пока не достигнет Варшавы, чтобы приодеться при въезде в
отечество, - не явиться к матери оборванной нищенкой.
Что же, Лизе не впервой было голодать и бедовать.
Но Августа... Она была до такой степени истерзана долгой, трудной дорогою,
постоянным желанием досыта поесть и вволю выспаться, что сделалась раздражительной, в
любую минуту готовой к слезам, ненавидящей всякого встречного-поперечного за дерзкий
взгляд, за резкое слово, за небрежный отказ снизить цену проезда, кружки молока, куска
хлеба... А на грубость, дерзость она теперь натыкалась не в пример чаще, чем прежде, когда,
охраняемая верными слугами, денно и нощно лелеяла мечту о возвращении к российскому
престолу. Теперь Августа знала, что Фортуна - не ленивая, слепая женщина, а чудовище с
жестоким и ужасным ликом, с сотнею рук, одни из которых поднимают людей на самые
высокие ступени земного величия, другие - наносят тяжкие удары и низвергают.
Казалось, уже тогда, среди летней благодати, хоть чуть-чуть, но смягчавшей тяготы
пути (не холодно было и в чистом поле переночевать) и даровавшей бесплатное пропитание
из садов и огородов, Августа интуитивно ощущала свой неизбежный конец... Теперь путь ее
в Россию был не исполнением чаяний, а просто путем зверя в свою нору, где он хотел бы
перевести дух, зализать раны. Или хоть умереть.
На исходе октября две молодые женщины в оборванном платье брели по дороге из
Лодзи в Варшаву.
Они давно уже не разговаривали между собой: усталость превозмогла все чувства.
Лиза шла чуть впереди, изредка приостанавливаясь, чтобы подождать отставшую
Августу. Ее подруга сегодня была особенно молчалива, шла с трудом, понуро, но стоило
Лизе взять ее под руку, чтобы помочь, выдергивала руку почти сердито. Ну, она и ушла
постепенно вперед и даже оглядываться старалась как можно реже, чтобы не раздражать
Августу.
Вдруг странное, непривычное ощущение одиночества оледенило спину. Лиза
оглянулась - и, ахнув, со всех ног кинулась туда, где темнела на обочине скорчившаяся
фигурка.
Лежавшая на земле Августа вдруг показалась ей такой маленькой и жалкой, что она
упала на колени, подхватила, ласково повернула к себе и вскрикнула от страха: лицо
Августы было багрово от жара, да и все изможденное тело ее пылало огнем.
Лиза не верила глазам. Она, кажется, меньше удивилась бы, окажись вдруг на дороге
Джудиче с тем самым ножом, которым он поразил Фальконе, чем тому, что произошло само
собою. И так неожиданно, так внезапно! Словно бы молния ударила с небес и поразила
Августу.
- Вставай, вставай же, Агостина, - прошептала Лиза, надеясь этим ласковым именем
прежних, счастливых дней вернуть ей сознание, но та не слышала. Слезинка упала на щеку
Августы и вмиг исчезла, словно коснувшись раскаленной печки.
Прижимая к груди голову бесчувственной подруги, Лиза беспомощно огляделась.
Дорога да лес. Что еще она увидит? Пусто: ни хуторка, ни местечка, ни селения, ни
даже убогой корчмы.
Где искать, куда бежать, кого просить о помощи?! И как холодно, как же холодно!..
Сейчас бы согреть Августу, горячим напоить, уложить в теплую постель...
- О господи,
...Закладка в соц.сетях
