Жанр: Любовные романы
Возлюбленная казановы
...ценил
умов наших предшественников, обитателей сих катакомб: действие их снадобья воистину
неподвластно времени.
Лизе показалось, что она ослышалась. Она медленно повернулась к графу:
- Что?.. Что вы сказали? Так это вы устроили пожар?!
- Да, - пожал плечами де Сейгаль, и впервые в голосе его зазвучало подобие
смущения. - Видите ли, я хотел чем-то отвлечь внимание стражников, чтобы проникнуть в
главный зал подземелья, и мне это удалось...
Однако я, кажется, немного не рассчитал.
Лиза беспомощно смотрела на него.
Господи Иисусе Христе! Да в своем ли уме этот человек? Выходит, он спас ее только
для того, чтобы вскорости предать мучительной смерти? Вдобавок за компанию с собою!
Сердце ее сжалось от невыносимой боли, и, к изумлению своему, она поняла, что это
не злоба на де Сейгаля, не страх перед неминучей погибелью, а тоска от сознания, что злая
судьба не оставляет ей больше ни единой возможности Хотя бы раз еще увидеть Алексея,
услышать весточку о нем! Ее непреходящая любовь то казалась ей прекрасной и сияющей,
как снег на вершинах Альбанских гор, как море у подножия Карадага, как первая звезда в
прозрачной вечерней синеве, то черной, горькой, обреченной. Алексей ли сумел внушить
Лизе эту верную, неколебимую любовь без конца, сама ли она сковала своему сердцу эти
вечные оковы, - бог весть!
Суть в том, что она не только не могла, но и не желала расстаться со своим призрачным
счастьем и истинным горем. И ошибка думать, что выдавались дни, когда она ни разу не
вспоминала об Алексее. Вот и сегодня: это его никому другому, кроме Лизы, не слышный
шепот подсказывал ей ответы для мессира; его рука помогала отыскать в кармане плаща
пистолет; его сила и настойчивость помогали выстоять, не поддаться страшной усталости;
его глаза заглядывали в ее глаза сейчас, в самое тяжкое мгновение!.. Приключение с графом!
Какая чепуха! Утомление плотской жажды, пустая попытка забвения. Ведь и в самый
сладостный миг - нужно честно признаться хотя бы себе самой! - она видела перед собою
расширенные страстью глаза Алексея, чувствовала его руки, стискивавшие ее плечи,
упивалась его срывающимся дыханием, как там, на борту галеры "Зем-земсувы"!..
Она зажмурилась, слабо улыбаясь, пытаясь продлить чудесное наваждение, но тут же
открыла глаза и вскочила, в ужасе глядя во тьму коридора, откуда с ревом вылетело чадящее
пламя.
- Нет, нет! - отчаянно закричал рядом граф и, подхватив один из оставшихся бочонков,
швырнул его в надвигающегося огненного зверя, словно надеясь отпугнуть его.
Подхватил второй... и замер, согнувшись, не в силах оторвать его от земли. Рванул еще
раз. Послышался раздирающий уши скрип и скрежет. Потом часть стены в углу погреба
вдруг медленно отошла, открыв зияющее темное отверстие, в которое граф и метнулся,
волоча за собой Лизу. Как раз вовремя, ибо в следующий миг огонь ворвался в погреб.
Они еще успели ощутить его обжигающее дыхание, прежде чем плита вернулась на
свое место, отняв у огненного зверя его добычу.
Лиза смутно вспоминала потом, как граф заставил ее подняться и идти, опять идти по
новому подземному коридору. Она была в полуобмороке, но шла, будто кто-то толкал ее,
вселяя уже утраченную жажду жизни. Наверное, это тоже был Алексей, но сейчас она была
неспособна ни о чем думать.
Прежде чем Лиза начала понимать, что происходит, ощутила летучее прикосновение ко
лбу и с трудом сообразила, что это ласка ночного ветерка, а прямо в глаза ей приветливо
смотрит луна, поднявшаяся в небеса.
Лиза огляделась. Того полуразрушенного храма со статуями, к которому вчера привез
ее граф, и в помине не было. А поскольку нигде не виднелось и следов пожара, даже легкого
зарева, получалось, что по подземным переходам они с де Сейгалем прошли не одну версту.
В это невозможно было поверить! Они спаслись, они выбрались из проклятого
подземелья! Лиза недоверчиво посмотрела на графа и вдруг разрыдалась, упав ничком и
приникнув всем телом к росистой траве.
Де Сейгаль, присев рядом, тихонько поглаживал ее по плечу и бормотал, не заботясь,
впрочем, о том, слышит его кто-нибудь или нет:
- Нет ничего и ничего не может быть дороже для разумного существа, чем жизнь.
Смерть - это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится
пьеса, которая его бесконечно интересует!
"Да, графа, кажется, ничем не проймешь", - невольно улыбнулась Лиза и
приподнялась, села, утирая слезы и все еще тихонько всхлипывая. Ей стало стыдно своей
слабости, и она попыталась призвать на помощь ту приятную язвительность, которой были
так или иначе проникнуты все ее разговоры с графом:
- Во всяком случае, скучной эту историю не назовешь!
- Можете мне поверить, - значительно воздел он палец, - я уже давным-давно нашел
бы способ улизнуть из этого подземелья, если б наше приключение не было таким
захватывающим.
Поистине, наглости его не было предела! Лиза просто-таки онемела, а он продолжал
трещать нечто уж совершенно несуразное:
- Уверяю вас, моя несравненная, через много, много лет, когда я состарюсь и
единственным приютом моих воспоминаний останется письменный стол, где оплывают
свечи, где ждут зачиненные перья и шелестят большие белые листы чуть шершавой дешевой
бумаги, я непременно найду в своих мемуарах местечко и для вас, и для нашего бегства
сквозь огонь, сквозь мрак, и, разумеется, для той дивной скачки в карете, которая подарила
мне восхитительное блаженство!
Лиза вытаращила на него глаза. Вот почему он все время говорил такими странными,
круглыми фразами, словно изрекал давно заготовленные афоризмы. Так оно и было: для него
вся жизнь, близость смерти, отчаяние, риск и даже любовные содрогания - не более чем
заготовки для будущей книги!
- Только посмейте, - глухо проговорила она, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в
курчавую шевелюру графа.
- Ну-ну, красотка! - шутливо погрозил он. - Я-то имею на это право. Как-никак это
ведь я спас вам жизнь!
Он спас ей жизнь?! О да, наверное... Но кто же, если не он, сперва подверг эту жизнь
опасности? По крайней мере дважды: когда приволок ее в лапы Араторна с Бетором и когда
устроил пожар. И после этого он еще смеет?!
Страх и безумная усталость, пережитые ею, при словах графа вдруг обратились в
дикую, неуправляемую ярость.
- Пропади ты пропадом! Век бы тебя не видеть! Думаешь, лучшего, чем ты, на свете
нет? - выкрикнула она, безошибочно угадав: больнее всего этого неудержимого хвастуна
можно уязвить, если подвергнуть сомнению его мужские достоинства. - Да последний
волжский бурлак куда как крепче тебя! Он всю ночь без устали ласкаться будет, не то что ты.
Трепыхнулся разок - и готово, а баба, что хошь, то и делай!
Откуда взялся этот волжский бурлак, Лиза и сама не знала, но свою службу он,
несомненно, сослужил. Даже при лунном свете было видно, как побелело лицо де Сейгаля.
- Что ты о себе воображаешь, самозванка?! - прошипел он с ненавистью. - Да я к тебе
и не притронулся бы, когда б не думал, что имею дело с русской принцессой!
- Как же, с принцессой! - захохотала Лиза. - Как будто тебе не все равно, принцесса
или нищенка подзаборная? Была б юбка, чтоб задрать! Ты посмотри на себя! - И, сама
дивясь своей внезапной развязности, указала на его чресла. - Да помани я тебя сейчас
пальчиком, ты враз портки спустишь!
Теперь граф покраснел; в изменчивом лунном свете лицо его сделалось сине-багровым,
как у висельника.
Сначала Лизе показалось, что его или удар хватит, или он накинется на нее с кулаками.
Граф сдержался, и все-таки понадобилось некоторое время, чтобы он овладел собой.
Скрестив на груди руки, де Сейгаль устремил на Лизу уничтожающий взор и
высокомерно произнес:
- Ты оскорбила художника! Но себе ты принесла значительно больший вред. Знаешь ли
ты, что такое мемуары великого человека? Это источник бесценных свидетельств времени
для будущих историков! Так вот, не сомневайся: история семнадцатого века, написанная
моей рукою, будет избавлена от упоминания твоего имени! .
Вслед за этим он повернулся и ушел, не удостоив Лизу даже прощальным словом. И
все время, пока его шаги таяли в лабиринте улиц, она сидела на траве, не зная, то ли плакать,
то ли смеяться, то ли умолять графа не бросать ее одну в незнакомом месте.
Глава 12
Святой Франциск, покровитель птиц
Разумеется, Лиза его не окликнула; скорее язык бы себе откусила, чем стала просить
милости! Вдобавок, даже не признаваясь в этом себе самой, она стыдилась тех
непристойностей, каких наговорила ему в ярости.
Вообще нынешней ночью все самые низменные струны ее натуры звучали в полную
мощь: кинулась в объятия к незнакомому человеку, облаяла мессира Бетора (ну он хоть
стоил того!), потом - де Сейгаля... Лиза была страшно вспыльчива, но весьма отходчива.
Злость на графа исчезла так же быстро, как нагрянула. Все-таки любовником он был
великолепным. Только один человек в мире мог превзойти его!.. И благослови графа бог за
ту настойчивость, с какой он волок ее по подземным коридорам, спасая от огня... Однако
сейчас его нет, и надо спасаться самой.
Лиза внимательно огляделась и, к своему изумлению, узнала место, где находилась.
Это была юго-западная часть Рима, вся, от базилики Иоанна Лютеранского и святого креста
в Иерусалиме, включая Эсквилинскую и Вилиенальскую горы, между которыми стоит
базилика Марии Великой, и до самого Квиринала, представлявшая собою один громадный,
на несколько верст, пустырь, по которому тянулись не улицы с домами, а проездные дороги
меж высоких каменных стен, заслонявших горизонт с обеих сторон. Где дорога поднималась
в гору, можно было из-за высоких стен разглядеть при луне виноградники, уводящие в
необозримую даль, огороды и вовсе запущенные поля, по которым там и сям из зелени
кустарника высились темные груды античных развалин.
Лиза нехотя поднялась с мягкой, молоденькой травки, ласково погладила ее на
прощание и смело углубилась в глухие, темные окраинные закоулки, совершенно не
представляя, куда идти, но надеясь на удачу. Ту самую удачу, которая и прежде выводила ее
из самых запутанных дебрей и самых страшных передряг. Пожалуй, своей верою в Фортуну
она не очень отличалась от графа де Сейгаля.
Начался город. Широкие мостовые сменялись глухими закоулками и тупиками;
колоссальные дворцы чередовались с лачугами. Лиза шла и шла, с наслаждением вдыхая
прохладный ночной воздух и восхищенно поглядывая на чистое звездное небо, бездумно
поворачивая, когда поворачивала улица, выбирая из двух переулков всегда левый, потому
что именно в левом коридоре подземелья им с графом удалось скрыться от огня. Хотя звезды
незаметно померкли, а небо посветлело, не замечала времени и не чувствовала усталости. И
даже удивилась, когда вдали наконец замаячила темная громада собора Святого Петра с
одиноким светлым окном там, где горела лампада. Отсюда уже совсем просто было найти
дорогу домой.
Чем ближе подходила Лиза, тем выше вырастал собор, заслоняя собою, казалось, весь
мир. Он олицетворял в ее глазах невыносимую тяжесть - никаких надежд, никакой жалости.
"Сколько ночных ужасов должно селиться вокруг этих стен?" - подумала Лиза. И хотя было
уже скорее утро, чем ночь, она зябко поежилась от смутного страха, торопливо пересекая
широкую площадь перед собором.
Миновала ее почти всю, как вдруг опустила глаза и с изумлением уставилась на свои
быстро мелькающие ноги, обутые в шелковые туфельки, вчера в полдень бывшие золотыми,
теперь изорванные в клочья и потерявшие свои пышные розы. Туфельки были почти
невесомы, шла она легко, однако по мостовой катилось гулкое эхо шагов, куда более
тяжелых и стремительных, чем ее собственные.
Ничего не понимая, Лиза обернулась и на миг замерла, увидев высокую мужскую
фигуру, торопливо пересекавшую площадь, стараясь при этом производить как можно
меньше шума. Но его выдавало эхо...
Мгновение Лизе казалось, что это граф одумался и все-таки решил проводить ее до
дому, пусть и украдкою, но почти сразу она поняла, что ошиблась. Де Сейгаль был высок,
этот человек еще выше, шире в плечах - настоящий великан! Она видела только темные
очертания его фигуры в блеклом свете занимающегося утра и подумала, что, возможно, он
не имеет к ней никакого отношения, просто ранний прохожий, но в наклоне его головы, в
размашистой, как бы приседающей походке, в слишком длинных, ухватистых руках было
что-то такое, отчего Лизу как будто кнутом хлестнули по спине. И кнут этот назывался -
ужас.
Она захлебнулась криком, рвавшимся из горла, и метнулась в первый же переулок.
Господи, за ссорою с графом она и думать забыла о людях, пленницей которых была совсем
недавно! Наверное, кому-то все же удалось спастись из подземелья и нечаянно ли,
намеренно ли напасть на ее след. Она знала, что ее преследует не случайный охотник за
приключениями: всем телом чувствовала опасность, исходящую от него, как животное чует
нацеленное оружие. И сейчас по кривым, полуосвещенным, сдавленным высокими домами
улочкам, которые казались закоулками убийц, Лиза летела почти так же быстро, как по
коридорам катакомб.
Вот именно - почти... Совсем скоро, на углу двух узких улиц, она почувствовала на
своих обнаженных плечах его дыхание и, отчаянно взвизгнув, метнулась к широкой двери
почерневшего от времени и дождей двухэтажного дома.
"А если дверь заперта?!" Лиза ударилась в нее всем телом и с размаху ввалилась в
обширное темное помещение, нечто среднее между прихожей и сараем. Вверх вела лестница
ступеней в тридцать, и Лиза взлетела по ней, но вместо второго этажа выскочила в широкий
двор, огороженный стенами домов.
Она бы удивилась, будь у нее время удивляться, но сейчас надо было спасать жизнь, и
Лиза кинулась вперед.
В стене темнела ниша, в которой стояла статуя святого Франциска - во весь рост,
аляповатой работы и раскрашенная, как восковая кукла.
Около других стен, образуя круг, громоздились десятка полтора маленьких домиков с
окошками и дверцами. Земля вокруг была испещрена куриным пометом, и Лиза поняла, что
попала на птичник, находящийся под покровительством самого святого Франциска, который
любил птиц и которого любили птицы. Пробегая мимо статуи, Лиза от души пожелала
сейчас обратиться птицею, над которой этот добрый, добрейший святой простер бы свое
благословение и покровительство...
Между курятниками тянулись грядки. Лиза неловко перескочила одну, вторую, третью,
как вдруг увидела впереди широкоплечую мужскую фигуру. Ее обдало ледяной волной, и
тут же она разглядела, что это всего лишь огородное чучело. И все-таки оно здорово
напугало Лизу и задержало ее. Теперь, вместо того чтобы бежать через весь огород, она
кинулась к мраморному колодцу с искусственным водопадом, от которого наверх, во второй
двор, вела узенькая винтовая лестница, и начала взбираться по ней.
Лиза не оглядывалась, но и так знала, что преследователь совсем рядом. И некого
позвать на помощь: здесь не было никого, кроме спящих кур и глиняного святого!
Она перешагнула две, три ступеньки и наконец, добравшись доверху, упала на колени,
пытаясь перевести дыхание.
Ее враг был внизу и не очень-то спешил, зная, что теперь ей нипочем не убежать. Он
вскинул голову, и, взглянув в это широкоскулое бычье лицо с маленькими глазками, Лиза
вдруг узнала Джудиче. Того самого Джудиче, которого якобы так боялась лживая Чекина. А
ведь они были в одной шайке! И Джудиче преследовал Лизу!
Не сводя с нее глаз, Джудиче медленно поднимался по ступеням, как вдруг одна резко
спружинила под его ногой, потом поднялась с такой силой, что Джудиче потерял равновесие,
закачался, пытаясь схватиться за перила; они оказались слишком хлипкими, и он с грохотом
скатился с лестницы. Очевидно, Лизе посчастливилось перешагнуть эту ступеньку в спешке,
не то быть бы ей уже в лапах злодея!
Однако злоключения Джудиче на этом не кончились.
Падая, он задел какое-то хитроумное устройство, приводившее в действие водяной
насос (наверное, этот садик был местом забав какого-нибудь изобретателя-самоучки), и
из-под земли сильными фонтанами хлынула вода, заливая и грядки, и стены, и добродушно
улыбающегося святого Франциска (так вот почему он так сильно полинял!), и курятники, в
которых, проснувшись, истошно заголосили куры, и Джудиче, все еще простертого на
земле...
Но Лиза не стала ждать, пока он придет в себя. Рискуя переломать кости, она
спрыгнула со стены прямо к ногам святого Франциска, покровителя птиц, цветов и всех
любящих, на лету шепнув ему: "Спасибо тебе, голубчик!", скатилась по лестнице в
прихожую-сарай, выскочила на улицу и, едва свернула за угол, в восторге увидела
прелестную церковь Сант-Элиджио-дельи-Орефичи - свою всегдашнюю путеводную звезду.
Тонкий луч солнца ласкал полустертые фрески на стенах маленькой церкви, пестрил стволы,
миртов и лавров, росших вокруг...
Лиза оглянулась. Джудиче нигде не было видно, и она стрелой понеслась по милой Виа
Джульетта к знакомому пролому в ограде.
Вновь она возвращалась украдкою после, удивительного приключения; вся-то разница,
что утром, а не поздним вечером. Сейчас, наверное, уже все спят, и ей удастся проскользнуть
к себе или по черной лестнице, или через какое-нибудь Окошко первого этажа, лишь бы тихо
и незаметно. Ну а утром не миновать отвечать на вопросы Фальконе и Августы. Лиза
вспомнила, как презрительно глядела та на нее во время карнавала, и покачала головой: это
ж надо, отбить поклонника у наследницы престола! Как бы вскорости головы за такое не
лишиться!
А любопытно, как бы развернулись события, не обменяйся они с Августою нарядами?
Удалось бы де Сейгалю завлечь княгиню в свою карету и там склонить к любовным забавам?
Ох, скорее всего затея сорвалась бы еще на Корсо! Граф получил бы пару затрещин, а
Августа, так и не утратив своего ледяного целомудрия, воротилась бы на виллу Роза.
Впрочем... Лиза вспомнила безумные поцелуи графа, его бесстыдные руки, - и поежилась.
Лучше не зарекаться. Такой дьявол и ледышку смог бы растопить своим жарким дыханием!
Она осторожно выглянула из кустов, прежде чем перебежать широкую аллею, как
вдруг заметила, что парадная дверь чуть приоткрыта.
Вот те на! Забыли запереть или случилось что-то?
Сердце глубоко екнуло. Лиза не решалась предположить, что в доме, может быть, не
спят, ждут ее возвращения, волнуются... Нет уж, лучше украдкою пробраться к себе, а потом
объясняться.
Но любопытство оказалось сильнее осторожности.
Она тихонько поднялась по ступеням, приникла к щелке и неожиданно услышала
негромкий, усталый голос Фальконе:
- Я так и не нашел ее, ваше сиятельство. И больше не знаю, где искать. Может быть, в
Тибре?..
В ответ раздалось громкое всхлипывание. И Лиза поняла, что речь идет о ней. Плачет
Августа.
Блаженство, неведомое прежде, охватило ее. С чего взяла, что будут бранить? О ней
беспокоятся, ждут не дождутся ее возвращения. Какое счастье прийти домой, где тебя ждут!
Лиза мгновение помедлила, прогоняя внезапные слезы, и только коснулась двери, как
вдруг... чья-то рука обхватила ее за горло и стащила со ступенек.
Нападающий был страшно силен: он не волок Лизу по земле, а нес, чуть приподняв, и
от этого шея, казалось, вот-вот сломается. Лиза видела только загорелую, поросшую густыми
черными волосами, обнаженную ручищу. Она не могла даже крикнуть, только хрипела,
пытаясь ослабить смертельную хватку, ее пальцы только бессильно скользили по мощным
мышцам.
В глазах померкло, в голове звенело. В отчаянном рывке она вобрала в себя последний
глоток воздуха...
И тут тиски, сжимавшие ее горло, разжались так внезапно, что Лиза не удержалась на
ногах и рухнула навзничь, на какое-то время, очевидно, лишившись чувств, потому что когда
вновь открыла глаза, то увидела залитое слезами лицо Августы, стоявшей над ней на
коленях. Губы ее шевелились, как будто она молилась, взор был устремлен не на Лизу, а
куда-то в сторону.
Лиза с трудом повернула голову и увидела Фальконе, с обнаженной шпагою в руках,
наступавшего на огромного Джудиче.
Он был вооружен только длинным ножом, которым владел поистине мастерски,
ухитряясь отбивать атаки Фальконе; и, пусть не наносил ему ударов, сам оставался
невредим. Фальконе ничего не мог с ним сделать.
Джудиче сделал обманное движение в сторону, добежал до пролома и, едва
коснувшись стены рукою, перепрыгнул через нее.
Фальконе кинулся было к пролому, но его остановил голос Августы:
- Вернитесь, граф! Ради бога!
Петр Федорович нехотя спрыгнул со стены и горячо выкрикнул:
- Позвольте догнать его!
- Нет! - вскочила Августа. - Нет! Он может быть не один, вы попадете в засаду!
- Он один, - хрипло выговорила Лиза и поморщилась. Казалось, в горло ей влили
расплавленное олово. - Он один, но лучше вам не рисковать.
Она попыталась встать. Фальконе помог ей, поддержал и только головой покачал, глядя
на ее измученное, покрытое копотью лицо, растрепанные волосы, рваное, грязное платье.
- Ох, вижу, тяжко пришлось вам, Лизонька, - ласково сказал он. - Жаль, не мог на
помощь прийти. Всю ночь искал, да хоть бы знал, где... - Он махнул рукой и устало
улыбнулся.
Фальконе был в том же костюме кучера, что на карнавале, да и стан Августы все еще
облегал темный бархат платья Марии Стюарт. Похоже, нынче ночью ни у кого не нашлось
времени переодеться.
- Господи, Лизонька, - всхлипнула Августа, простирая к ней руки. - Сегодня ночью
умерла Хлоя, и если бы я потеряла еще и тебя... - Она зажала рот платком, горестно качая
головою. - Где ты была? Что случилось?!
Лиза тихо ахнула.
- Хлоя? О боже!
Ударило по сердцу воспоминание: ночь, море шумно дышит, костры горят на Скиросе,
рядом, в лодке, взлетающей на волнах, тихо плачет Хлоя, прощаясь с родиной, прощаясь с
родными, которыми она пожертвовала ради русской цесаревны, ради России...
Хотелось упасть, уткнуться в землю, зарыдать, но Августа ждала ответа, и Лиза,
отстранившись от Фальконе, медленно двинулась к ней.
Остановилась в двух шагах, с трудом присела в реверансе, таком глубоком, что колено
коснулось сырого песка. Затем почтительно взяла холодную, бессильно повисшую руку
Августы и поднесла к губам, промолвила:
- Я все сейчас расскажу, ваше высочество.
Сокол убит
Лиза никогда не считала себя особенно умной, но теперь пришлось признать, что она
не только глупа, как пробка, но и слепа, как крот. Задним числом все становилось
необычайно ясно, и оставалось лишь удивляться, почему ничего не сообразила раньше.
Разговор Чекины и Гаэтано в саду мог показаться беседою двух влюбленных только
доверчивой дурочке вроде нее, Лизы. Теперь-то он исполнился истинного смысла, так же как
и заигрывания Чекины с Фальконе, ее подарки Августе. Наверняка кресты были чем-то
отравлены, о чем и догадался хитроумный Джузеппе, "чучельник или волшебник". Чекина
пыталась напоить княгиню каким-то отравленным зельем, которое досталось Хлое и
постепенно убило ее. Теперь-то Лиза знала, что такое aqua tofana, о которой обмолвилась
Чекина ночью в саду. Фальконе объяснил ей. Чудовищное снадобье, в состав его входит
мышьяк! Вот почему пожелтел куст роз, в который упал выброшенный Чекиною кувшин.
Вот почему умерла Хлоя!
Кусочки головоломки сошлись, образовав картину тщательно продуманного и дерзко
осуществленного плана, а Лиза, осознав свою слепоту и глупость, не в силах была заглушить
мучительных угрызений совести, думая, что, будь она поумнее да поосторожнее, все могло
бы сложиться иначе...
Не меньше Лизы страдал Фальконе. Сознавать, что его самые сокровенные чувства
использовали в низменных, злобных целях, было невыносимо для этой благородной души.
Вдобавок, в отличие от Лизы, он кое-что понимал в химии: и внезапная гибель цветов, среди
которых он нашел осколки кувшина, из которого сам же напоил Хлою, пробудила в нем
ужасные подозрения.
Но Фальконе был слишком горд и надменен, чтобы дать им волю; ведь тогда пришлось
бы признать, что римская простолюдинка, из-за которой он, русский граф, потерял голову,
гнусна и мерзостна. Теперь же эта истина стала перед ним во всей своей неприкрытой
наготе, и деваться от чувства вины, от раскаяния, от презрения к себе самому было некуда.
Не щадя себя, исповедовались Лиза и Фальконе перед Августою в тот бесконечно
печальный день, пришедший на смену карнавальному забвению, но она повела себя с
великодушием истинной государыни, отпускавшей своим друзьям и сотоварищам их
невольные прегрешения, простившей все ошибки, с готовностью забывшей прошлое, чтобы
стойко встретить будущее, ибо пока и оно не сулило ничего доброго.
Она отказалась от попыток разыскать похитителей "русской принцессы", ибо не
верила, что сие возможно.
Вдобавок разделяла надежду Лизы, что большинство похитителей погибли при пожаре
в катакомбах и от них остались только одиночки вроде Джудиче. Просто надо быть
осмотрительнее - вот и все.
- Нас теперь только четверо, - сказала она с печальным спокойствием. - И осталось
единственное: немедленно вернуться в Россию. Я не верю, что больше чтят того, кто в
отдалении. Нет, их просто забывают.
- Бог весть, что ждет там, ваше высочество, - начал было Фальконе, но властный жест
Августы остановил его.
- Нерешительностью и осторожностью я сыта по горло! Более ничего не желаю знать,
кроме воли государыни, выраженной ею самолично.
Лиза вскинула глаза, и Августа поняла ее.
- Если императрица не пожелает дать аудиенцию своей подданной, то мать не
откажется увидеть свою дочь. А я... я готова склониться пред нею и смиренно принять
всякую участь, коя мне будет ею уготована: трон или монастырь, славу или забвение. Но
только в России! Ежели оставит при дворе, повелев, как и прежде, не открывать тайны
рождения моего, приму и сие, сделавшись покорною служанкою императрицы, а затем, -
голос ее чуть дрогнул, - затем и нового государя.
- Не опасаетесь ли вы гнева императрицы за самовольство? - осторожно осведомился
Фальконе, но встретил огненный взор Августы.
- Мне бояться гнева императрицы? Я не только дочь ей, но и внучка великого Петра!
Верить стану, что решения государыни на благо России принима
...Закладка в соц.сетях
