Зели в пустыне

страница №3

...удовольствие от запахов
смешавшихся зимы и весны.
Свежо, но не промозгло; совсем не холодно; тело еще не привыкло к теплу, и
если оно еще не поддается ему, то можно сказать, что оно объято каким-то
нежным, необычным ощущением.
— Тебе не скучно идти со мной?
— Да ты что!
Я подскользнулся и чуть не упал. Ришар подхватил меня. Уголком глаза я
наблюдал за большими шагами Ришара, который то обгонял меня, то, замедляя
шаг, пытался подстроиться под меня, и мне от этого было весело. Мне было
весело и оттого, что мы молчали. "Заговорит ли он?" Ришар приоткрыл рот,
поколебался. Может, еще не настало время...
— Ты видел нашу знакомую? — спросил наконец Ришар.
— Жанни? Да, в этот четверг, вместе с Баско.
— Она тебе что-нибудь говорила по поводу визита к нам?
— Нет, об этом она не говорила.
— А!..
Выйдя с лесной дороги, мы пошли по узенькой тропинке между кустами. Тропинка
бежала прямо перед нами и тонула где-то вдали в сумерках. Казалось, из них
мог появиться детский поезд.
— Ты слышал, что говорила моя мать тогда? Ты ведь знаешь, все все
перевирают. Стоит увидеть девушку с молодым человеком, как думают самое
дурное. Люди-то неплохие, нет; но это все их язык длинный, понимаешь?
— Конечно.
— Жанни, я ее хорошо знаю, я ее еще совсем ребенком знал. Мы одного
возраста. Встречались иногда в школе или по воскресеньям, после вечерни.
Вместе шли, разговаривали, знаешь, как это бывает.
— Угу.
— С другими девочками она почти не разговаривала. И держалась
немного... немного диковато. Жить без родителей, у посторонних, ведь так!..
И она боялась, что это ей дадут почувствовать! Нужно сказать, девчонки ее не
очень любили.
— Может, они завидовали тому, что она красивее их?
Он улыбнулся и глухим голосом, как если бы делал признание, сказал:
— Да, это действительно так... Действительно... Тонкие пальцы медленно
приглаживали усы, в то время как его глаза, казалось, были обращены в
прошлое, к картинам детства.
Свет стал ярче, и вскоре мы пришли на просеку. На большом пространстве
стояли отдельные деревья; огромное количество срубленных стволов лежало на
земле между щепками и кучами валежника, повсюду поленницы, казалось,
излучали влажный желтый свет.
— Вот наш участок, — произнес Ришар, поискав некоторое время
глазами, — отсюда... вон до тех пор, да... маловато; бревен больше, чем
поленьев, ну да и лес не так чтобы очень. Ну что ж! Маме все равно будет чем
топить всю следующую зиму.
Затем он спросил меня, как скоро мне надо назад, в деревню; только эта
поляна посреди леса и аромат только что срубленной древесины, щекотавшей
ноздри, — это было такое колдовство, которым я никогда не устану
наслаждаться. Пройдя еще чуть-чуть, мы попали на перекресток, где три
лесоруба, сидя на вязанках хвороста, приканчивали содержимое своих сумок.
— Подкрепляетесь?
— Так ведь надо; помаши топором — еще как есть захочется!.. Не
присоединитесь? — Дровосек протягивал нам хлеб и сыр.
— Право же, — сказал Ришар, — отказаться невозможно. Ну самую
малость разве что; услуга за услугу: я должен на следующей неделе вернуться,
чтобы распилить дрова, я вас угощу.
Мы сели рядом с ними. Лесорубы ели медленно, как люди, для которых день —
это день: труд и отдых. Время от времени они прикладывались к плоской фляге,
запрокидывая голову, затем на мгновение застывали, смакуя глоток. И лишь
изредка задавали нам вопросы о деревне.
— Тяжелая у вас работа, — произнес Ришар.
— Привыкли уже. По первоначалу как отставишь колун, оттого что ничего
не слышишь на много лье вокруг, становится странно и немного звенит в
голове. Потом все проходит.
— Вы мало народу ведь видите?
— Мы друг друга вот видим, уже что-то. Иногда приходит кто-нибудь из
Морона. А иногда браконьер, Руже, в поисках кролика или девицы. Ну вот,
легок на помине...
Мы не слышали, как он подошел. Кепка надвинута на глаза, загорелое,
веснушчатое, как у племянника, лицо, черные как смоль волосы и усы, ловкое
тело под пиджаком из желтоватой кожи, черные велюровые штаны — Руже-
браконьер приближался вразвалку легкими шагами. Он поприветствовал нас
кивком головы, окинул острым взглядом, не останавливающимся на деталях:
— Отдыхаете?
— А ты, — поинтересовался один из дровосеков, — что, никогда
не отдыхаешь?

— О! Я!.. — Он ловко сплюнул сквозь зубы; затем, подтянув под
курткой ярко-красный шерстяной пояс, спросил: — Как работа?
Похоже было, что его интересуют только лесорубы; но вдруг он, не поворачивая
головы к Ришару, произнес:
— Ну что, Блезон, когда в армию-то пойдешь?
Когда еще только появился браконьер, я заметил, как мой компаньон помрачнел.
Вопрос, казалось, еще сильнее расстроил его. Однако он просто ответил:
— Следующей осенью, если призовут.
— А твои амуры, что с ними делать будешь?
— Ну, — произнес необычайно спокойным голосом Ришар, — с ними
ничего не станется.
На лице браконьера появилась ухмылка, а дровосеки, даже не знаю почему,
вдруг смутились.
"Уйдем! Давай уйдем отсюда!" — повторял я про себя. Наконец Ришар
встал, извинился, и мы попрощались с лесорубами. Но пока мы шли по лесосеке,
прозвучал голос дяди Баско:
— Ты разве не пойдешь по коровьей тропе?
И вновь тишина и лесное кладбище. Я не решался говорить; после такой встречи
как найти слова, чтобы не звучали фальшиво? Конечно, Ришар тоже понял это и
с безразличным видом спросил:
— А ты знаешь, что мы были совсем рядом с Мороном?
Я не удержался от смеха. Он тоже рассмеялся:
— А ты много чего понимаешь.
И чуть погодя, прошептал:
— Я редко встречал таких несносных людей.
— А ты с ним давно знаком?
— Да его весь мир знает. Его нечасто увидишь: живет он в хижине на
другой стороне леса, но всегда рыщет по лесу, браконьерствует, охотясь на
дичь или прудовую рыбу; и если бы было только это. Однажды...
Но тут он замялся; и так как тропинка не позволяла больше идти бок о бок,
Ришар дождался лесной дороги, прежде чем продолжить рассказ:
— Слушай. Это тянется с давних пор. Мне было лет четырнадцать, и я на
лето вернулся из сельскохозяйственной школы. В первое же воскресенье, во
второй половине дня, я прогуливался вон там, по той дороге, что ведет в лес,
и увидел идущую мне навстречу Жанни. Она возвращалась с вечерни. Мы немного
поболтали, и я предложил проводить ее. Жанни отказалась, сказав, что не
нужно мне себя утруждать и что она торопится... Ну вот! Даже не столько
отказ удивил меня, но я видел, что она... Я не знаю, как объяснить...
Похоже, что она испугалась чего-то или что-то ей грозило, о чем она говорить
не хотела. Ну, она говорила нет, а в то же время мне показалось, она
хотела, чтобы я пошел с ней. Ни о чем важном мы не говорили! Я ее с зимы не
видел, и, конечно, надо было вновь привыкнуть. Чем дальше мы уходили в лес,
тем сильнее она нервничала.
Ришар рассказывал неторопливо, то непринужденно, то запинаясь. Иногда он
приподнимал руки, как будто показывая что-то или пытаясь удержать
ускользающий образ.
Я представлял себе, как он идет рядом с Жанни летним вечером через лес. Под
деревьями должно быть приятно в этот час, когда от родников и оврагов
поднимается прохладная свежесть, когда птицы опять начинают петь и слышен
издалека голос парнишки, сгоняющего скот. Они шли — молчаливая Жанни и
Ришар, тщетно пытающийся найти слова, которые после шестимесячной разлуки
вернули бы дружеское расположение. Но от минуты к минуте девушка становилась
все больше обеспокоенной. Внезапно на пересечении двух тропинок Ришар и
Жанни увидели человека, прислонившегося к дереву и смотревшего на них.
Жанни, не поднимая головы, ускорила шаг.
— Так ты нашла себе провожатых! — прокричал браконьер.
Затем они услышали, как он присвистнул, после чего до них долетели слова:
"Еще увидимся!"
Ришар сорвал травинку и некоторое время молча жевал ее.
— И только когда вдалеке показалась ограда фермы, я оставил
Жанни, — продолжил он. — В ней все переменилось, она смеялась, без
умолку вспоминала прошлые каникулы. "Вы, наверное, боитесь этого
бандита". — "О нет. Мне стоит только сказать слово фермеру, как он
спустит собак на него". Я настаивал: "Будьте внимательнее, осторожнее". Она
мне обещала. В это лето я провожал ее каждое воскресенье, мы больше никого
не встречали... После сбора винограда я вынужден был уехать.
Шаг за шагом по податливому ковру из мха; руки свободны, глаза не устают от
молодой листвы. Отчего заговорил Ришар — от расстройства, а может, наоборот?
Вот и опушка леса, чуть вдалеке — холм, на котором видна наша деревня. Уже
почти ночь; желтоватый закат; маленький кусочек солнца виднеется на облачном
небе и позолачивает коньки крыш. Воздух мягкий; в нем разливается непонятная
нежность. На верхушку яблони, уже покрытой розовыми цветами, села какая-то
птичка и тонко запела, ожидая и призывая кого-то.

IV

По улице к водопою вели лошадь; цокот ее копыт вторгся в мой полусон.
Выскользнув из кровати, я открыл ставни; был еще не рассвет, но самое
светлое время ночи; уже не ночь — скорее, странный день не в свое время
суток, лунный день, голубой и хрустальный: крыши, деревья, лошадь у
источника видны были четко и почти столь же ясно, как при солнечном свете.
Ришар, стоявший на другой стороне улицы рядом с лошадью, обернулся на стук
ставен и помахал мне рукой:
— Можешь не спешить. Мы еще не уезжаем.
— Вы меня подождете?
— Ну конечно. Оденься потеплей.
Мы говорили шепотом, но казалось, что наши слова слышны и в самых отдаленных
домах деревни. Пока я в спешке одевался, до меня доносилось тяжелое фырканье
лошади, то, как она с шумом пила холодную воду, и даже малейшее движение —
дрожь, которая изредка пробегала по ее спине и заставляла хлестать хвостом
по крупу. Лошадь ушла; и вновь воцарилась тишина, которую только
подчеркивало монотонное журчание родника.
На цыпочках я спустился на кухню, где спала моя бабушка.
— Не забудь накидку, — прошептал сонный голос. На улице было
свежо; один только вид пустынных окрестностей, застывших в лунном свете, на
мгновение заставил меня пожалеть о нежном тепле постели. Звезд не было
видно, огромная серебристая луна выглядела заблудившейся посередине неба.
Когда я подошел к дому Ришара, все уже было готово: лошадь запряжена, а на
повозке лежало майское дерево — молодой тополь, ветки которого покоились на
вязанках соломы. Это был первый день месяца, день, в который каждый год
призывники высаживают дерево перед домом девушек своего возраста, родившихся
в том же году. Происходит это ночью, а потом ребята возвращаются, чтобы
исполнить утреннюю серенаду: дверь приоткрывается, девушка слушает пение,
затем все целуются и садятся вокруг стола, на котором между кофейником и
графинчиком водки ставится пирог, испеченный руками той, которую чествуют...
В этом году мы чествовали Жанни, но по настоящей дороге — единственной, по
которой могла проехать повозка, — до Морона было ой как далеко! Только
три парня, считая Ришара, были готовы ехать на ферму сажать май и петь
серенаду; затем они собирались присоединиться к своим друзьям, чтобы
поприветствовать и других девушек.
— Выпей чашку кофе, — обращаясь ко мне, сказал Ришар. — Это
тебя разбудит.
Мне совсем не хотелось спать. Но было приятно, как и каждому из призывников,
сжимать обжигающий пальцы стаканчик, медленно помешивая в нем ложечкой,
затем потихоньку дуть на кофе и осторожно делать глоток — это был ритуал,
почти сообщничество, в котором я участвовал в первый раз. И один из них,
поправив мне ворот накидки, произнес:
— Сегодняшних призывников набирают такими юными!
Выпив кофе, мы влезли на повозку и устроились на доске — ее на манер лавки
положили на боковины. Мне кажется, я снова вижу нас: справа от меня Ришар
держит вожжи, а один из моих соседей слева — рожок; третий юноша положил
свою скрипку за собой, на подстилку. И я снова вижу двор вокруг нас и липу,
недвижно стоящую в голубоватом освещении. Даже тот воздух, будораживший меня
не меньше, чем недавние обжигающие глотки, юный, непонятный, упругий как
лунный свет, — я его не забыл. В тот момент, когда наша повозка
тронулась, открылось окно в доме, мать Ришара, придерживая на груди большую
белую шаль, крикнула резко и взволнованно:
— Не выставь себя дураком!
— Хорошо, мама, — мирно сказал Ришар. — Ложись спать. Все еще
спят.
— Гм! Да и вообще, — добавил один из его друзей, — май раз
в жизни сажают!
Мы ехали сажать майское дерево. Было воскресенье, следующее воскресенье
после Пасхи; а через день, приехав из одиннадцати деревень кантона,
призывники должны были пройти в нашей мэрии призывную комиссию. Два дня
праздника, шумного, роскошного праздника, герои которого будут тешить себя
воспоминаниями до старости. Еще вчера они были подростками, а вот уже
сегодня они — мужчины; эту роль, звание, груз они воспринимали с волнением.
Как?! Уже?! Школьные годы — так ли они далеко, а детские потасовки на
улицах?.. Но вот уже подросли другие дети, и, глядя на меня, сидящего среди
них, мои три спутника сознавали свой возраст и то, что начинается новый этап
в их жизни.
Итак, в то время как наша повозка проезжала через еще спящую деревню,
молодые люди, казалось, замерли, неподвижно сидя с торжественным видом в
своих черных костюмах. Подобная серьезность в Ришаре не могла меня удивить —
в Ришаре, для которого Жанни была не только одногодкой. А Малыш Жанрю, а
Брюно... Было бы очень трудно найти ребят столь же разных, как эти близнецы.
Брюно короткий и толстый, с серыми глазами, черной всклокоченной шевелюрой,
круглым с ямочками лицом, почти младенческим, несмотря на огромные густые
брови и длинные усы, кончиками которых он мог достать до мочек ушей. Его
брат был выше на голову и казался лет на десять старше, но еще со школы
Брюно, облеченный материнским доверием, повторял: "Это все же мой
младший" — вот так прозвали Малышом длинного мальчика с очень
светлыми волосами, рассеянным взглядом, безусой губой, наивного немного,
быть может, но при этом лучшего скрипача. Сидим один против другого, а
вокруг тишина, странная мудрая природа.

Брюно зевнул, потянулся и фальцетом произнес:
— Вы дремлете, призывники! Не наиграть ли вам какой-нибудь песенки?
— Сохрани свою музыку до поры. Чуть позже она нам понадобится.
— Ты пригласишь Жанни потанцевать?
— Я приглашу ее потанцевать, если она пойдет на бал и если она того
захочет.
— Ты помнишь ее, когда она ходила в школу?
— Да, помню.
— А помнишь ли, как ты ее провожал до леса, а? Ришар, помнишь?!
— Помню, да.
Но в задоре Брюно я заметил некоторое смущение и даже жалость, может быть.
И, размышляя о Ришаре, я чувствовал угрызения совести. То, что я узнал
случайно, нужно ли было рассказать ему это? Если с того дня я не был в
пустыне, то Баско пробирался туда каждый день; и каждый день он видел Жанни
— она бывала одна; однако однажды Ришар, возвращаясь из леса, зашел к ней
туда. Разговор у них не клеился, он говорил, а она отвечала только да или
нет, не больше. Потом, проводив его до ручейка, она сказала ему: "Не
думайте обо мне, Ришар; не стоит себя терзать". Он повторил: "Ну что ты, что
ты, Жанни". Она качала головой; а когда он ушел, она убежала в лес как
сумасшедшая.
Выехав из деревни, наша повозка спустилась по пологому склону между
виноградниками и фруктовыми садами. Из ноздрей лошади шел пар. Отсвет луны
побледнел, и природа вокруг нас стала настолько призрачной, что мы могли бы
подумать, что сейчас не ночь, а самый конец дня.
Но небо уже забелело; окидывая взглядом горизонт, я не находил никакого
источника света; рассвет, казалось, рождался из всего неба сразу.
Как же мне нравилось видеть это рождение нового дня вдали от своей кровати и
привычного уклада жизни! Я вдыхал воздух полным ртом, чтобы позволить дню
проникнуть в меня вместе со свежими запахами, поднимающимися от земли и
растений. В кронах платанов, росших вдоль дороги, несколько невидимых птиц
робко начинали петь. Я слышал, как за нами раскачивался и шелестел наш
молодой тополь, вздрагивая на каждой кочке. Мы ехали сажать майское дерево.
Брюно спросил:
— А ты помнишь точно такое же утро, когда мы ездили на свадьбу? В
Пришли?
— Да, — ответил Ришар, — но ни ты, ни Малыш не играли.
— Играл наш отец, черт подери! Мы, кем мы были в тринадцать-
четырнадцать лет? Мы не танцевали, как принято, мы прыгали как полоумные. И
вернулись совсем поздно ночью.
— Это был год большого пожара, — прошептал Малыш.
— Год большого пожара, Малыш, и нового кюре, того, что не пил вина во
время мессы. Смешной он был!
Мы выехали в поле, все вновь поменялось. Все в окружавшем нас пейзаже
пробуждалось и, выходя из оцепенения, вставало на свои привычные места.
На переднем плане длинные тени от деревьев и холмов вырисовывались на полях.
Бархатистые и влажные, раззолоченные косыми лучами солнца поля, холмы,
отступающие, чтобы подняться на горизонте, еще более густые леса, еще более
глубокие овраги и лощины — было достаточно этого деликатного освещения,
чтобы на наших глазах встрепенулась и ожила природа, новая и в то же время
такая знакомая. Какой свет, какое приключение, какая благодать придаст
однажды моей жизни то лицо, которое она таит в себе и которое я с трудом
пока предугадывал? Нужно было только посмотреть на немного ссутулившегося
Ришара с вожжами в руках и взглядом, остановившимся на дороге, чтобы понять,
что и его жизнь вот так же осветилась. То, что это не прибавило ему счастья,
я знал, однако я иногда ему завидовал.
— Притормози, Ришар, — попросил Брюно. — Окоченели все. Хо!
Добрый человек.
Повозка остановилась перед выгулом, где паслось с десяток коров. Они, мыча,
побежали рысью к нам и, просунув морды через прутья ограды, потянулись к нам
— казалось, с их глаз спала пелена. Брюно выпрыгнул из повозки.
— Погодите! Сейчас повеселимся. Иди сюда, Малыш. Сегодня праздник,
нужно им спеть утреннюю серенаду.
Близнецы, держа в руках один — скрипку, другой — рожок, вышли на середину
поля. За ними пошла одна корова, затем — другая; уже все стадо осторожно
обнюхивало музыкантов и их инструменты. Животные и ребята, освещенные
солнцем, выделялись на фоне высокой вязовой рощи, так ярко подсвеченной, что
она превратилась в сплошное струящееся зеленое мерцание. Нам на дороге были
слышны встревоженное фырканье коров и доносившееся с другого конца поля
журчание ручейка.
— Ты готов, Малыш?.. Начали. Раз, два!
С первой же ноты безумный каскад звуков понесся над полем. Ничего не могло
быть фальшивее этой музыки, которой музыканты с удовольствием бесили
животных; но, удовлетворившись достигнутым эффектом, они начали играть
теперь уже для себя и для нас, как если бы мы все оказались на деревенской
площади, для юного солнца, для прекрасного дня, которое достойно открывала
эта заря. Сцена была столь необычна и дышала такой свежестью, что мы и не
думали больше смеяться. Я смотрел, как Брюно отбивает ногой такт, внезапно
кружится, чтобы бросить в сторону вязов особенно высокую ноту, в то время
как его брат, прижав голову к плечу, полузакрыв глаза, вытягивал из своей
скрипки звуки, похожие на долгую, торжественную жалобу.

Вернувшись к нам, Брюно заявил, что надо бы заморить червячка.
— Но мы же поедим на ферме, — сказал я.
— Как знать, — ответил молодой человек, доставая из мешка калач,
копченую колбаску и деля их между нами.
После этого мы вновь пустились в путь по дороге, которая вскоре достигла
леса и побежала вдоль него. По мере того как мы приближались к Морону, я
видел, что Ришар становится все более обеспокоенным, и, уловив его волнение,
я начал сожалеть о том, что поехал. Когда на повороте дороги нам открылась
ферма, он повернулся ко мне, как будто ожидая от меня, не знаю, помощи или
по крайней мере совета. Мне захотелось сказать: "Давай остановимся еще
ненадолго: мне надо тебе кое-что рассказать". Но мы подъезжали.
На небольшой полянке у опушки леса стоял дом — серый, низкий, громоздкий;
перед ним сараи образовывали что-то вроде каре, посередине которого у
основания липы прела огромная куча навоза. Дверь хлева была приоткрыта, и я
услышал, как корова фыркает у кормушки.
— Скверно, они уже встали, — сказал Брюно. — Поспешим.
И, предоставив нам вытаскивать дерево из повозки, он схватил кирку и начал
копать яму возле дома, там, где предполагалось посадить "май".
Нас остановил стук сабо. Фермер вышел из хлева и направился к нам, заложив
руки за спину — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с суровым взглядом и
бесцветными губами под пшеничного цвета усами. Подбородком он указал на
дерево и уже достаточно глубокую яму.
— Ну и что это такое? — спросил он вполголоса.
— Гм! — начал Брюно. — Мы хотели вас удивить! Но нас застали
врасплох. Так! Ну что же, это "май".
— "Май"?
— Майское дерево для Жанни, что вы, вы же знаете...
— "Май"! — повторил фермер. — Разве вас просили о майском
дереве?
— Послушайте, — сказал Ришар, — вы ведь знаете обычай! Первое
мая!.. Вы должны были отмечать его в ваше время.
Фермер, не отвечая, остановил взгляд своих холодных глаз на Ришаре, все лицо
его перекосила злобная и презрительная гримаса.
— Вот ты, — сказал он наконец, — я видел, ты приходил раньше,
а не только сегодня. Ты, может, и неплохой малый, но прислушайся к тому, что
я скажу: иди сажать май в другом месте, это тебе я говорю.
— Ну ладно, папаша! — Ришар сказал так, как будто речь шла о
шутке...
Но Брюно уже начинал горячиться:
— Мы пришли посадить май. И не уйдем, пока этого не сделаем!
Фермер сделал шаг к нему и произнес, с трудом сдерживаясь:
— Ты где находишься, сопляк?!
Я не знаю, до чего их обоих мог бы довести гнев, но открылась дверь кухни и
появилась толстая женщина. Никакой злости на ее восковом, меланхоличном лице
не было, но была осторожность, давняя привычка не доверять никому и
рассчитывать только на себя.
— А, — сказала она, — это майское дерево. Да, как раз время!
Ее муж проворчал:
— Я им про то же говорю, и пусть поторопятся его увезти.
— Послушайте, мадам, — начал Ришар, — мы не можем так уйти
отсюда. Вы же знаете, это обычай.
Она держала руки скрещенными на животе; вид у нее был озадаченный,
смущенный, но, однако, она не была раздражена.
— Ну что же, — сказала она, — раз вы уже пришли...
— Вот видите, — воскликнул Брюно, — всегда ведь можно
договориться. Вперед, призывники, еще немного усилий — посадим "май"!
— Тысяча чертей! — взбесился фермер. — Чего ты вмешалась!
Ладно, пусть сажают этот их май, пусть сажает этот простофиля! И пусть она
придет, ведь им нужно, чтобы на них полюбовались! — И, направляясь к
дому, он прокричал: — Выходи, выходи, Жанни! Явись нам! Тебя тут ждет май
со всей бандой и твоим голубком с сальными глазками!
Некоторое время мы смотрели на мансарду, где должна была быть Жанни. Потом
до нас донесся легкий шум шагов, скрипнула ступенька и все вновь затихло.
Наконец в глубине кухни открылась дверь и появилась Жанни.
Я ее не видел с неделю. Но как она изменилась за эти дни! Бледная, внезапно
осунувшаяся, на лице налет усталости и разочарования. Та ли это Жанни из
пустыни? Конечно, она и не подумала о том, чтобы для нас принарядиться;
увидев ее вот так, в нестираном шушуне, залатанной юбке и бесформенных
стоптанных башмаках, быть может, надо было думать, что ей хотелось бы нас
разочаровать.
— Кажется, это твой праздник, — злорадно произнес фермер. — Ты разве не знала о н...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4

Закладка в соц.сетях