Жанр: Любовные романы
Зели в пустыне
Романы "Ярмарка любовников", "Зели в пустыне" и Гармония (экранизирован в
1979 г. А. Делоном) созданы мастерами французской прозы XX века: членом
Гонкуровской академии Филиппом Эриа (1898—1971), членом Французской академии
Марселем Арланом (1899—1986), лауреатом ряда престижных литературных премий
Жаном Фрестье (1914—1983). Извечная литературная тема — любовь — и три столь
несхожих варианта ее развития, три оригинальные творческие манеры — и общая
для всех трех романов высокая художественность.
Это была старая книга, я нашел ее в глубине платяного шкафа, на самом
донышке, как сказали бы мои бабушки. Донышко шкафа было огромным, со
множеством потаенных уголков. Разве возможно когда-нибудь исчерпать его
секреты? Сначала, открыв дверь, я проскользнул под старыми платьями,
висевшими на вешалках (я еще чувствую их запах); затем, в темноте, мои
шарящие, неуверенные руки ощупывали шерстяные клубки, плетеную ручку
корзинки, набалдашник трости, прялку, медную жаровню, округлость бутылки из-
под масла или арманьяка и, наконец, книги: альманахи или иллюстрированные
приложения к газете. Так однажды вытащил я на свет всю "Юность короля
Генриха", в другой раз — "Золотую легенду", "Адские пытки", затем
Картины
с миниатюрами и маленькую книжицу в заплесневелом переплете с изгрызенными,
покрытыми желтыми пятнами страницами: "Зели в пустыне". Меня соблазнило уже
само название; листая страницы, я нашел две или три гравюры, доставившие мне
истинное наслаждение. Помнится, на одной из них изображен экзотический дом,
а перед домом, в кресле, расположилась дама, перед ней на коленях, аккуратно
сложив руки, обратив к небу привлекательнейшее пылкое личико, стояла
девочка. "Это Зели, — сказал я себе, — мечтает о пустыне и,
чувствуя непреодолимый зов, умоляет мать отпустить ее". На другой гравюре
Зели обрела пустыню своих желаний — нашла в ней изгнание и настоящую родину;
прислонившись к стволу пальмы, держа в одной руке ветвь, а в другой —
молитвенник, она блуждает взором по бескрайним пескам.
Пока я в полном одиночестве на кухне своих бабушек восхищался этими
картинками, пришел мой товарищ. Именно товарищ, а не друг. Давным-давно наши
семьи поссорились, мы не знали почему, да и знали ли сами наши
родственники?.. А мы на протяжении многих лет хранили недоверие друг к
другу, почти питая неприязнь, что охлаждало наши отношения. Но, живя в
нескольких домах друг от друга, мы были соседями; пять раз в неделю по два
раза на дню мы вместе шли в школу и вместе же возвращались домой.
В том году я только что принял свое первое причастие, а Раймонд причащался
уже во второй раз. По правде говоря, мы стали больше чем товарищи; и если мы
продолжали сохранять взаимную настороженность и некоторое опасение, то,
вероятно, именно это придавало нашим играм и беседам особый характер и
окраску, позволяло по достоинству оценить наше согласие. К тому же, я думаю,
наши родители спокойно относились к этой нарождавшейся дружбе, которая
вдобавок, не задевая их достоинства, привела бы семьи к примирению.
От своего отца Раймонд унаследовал прозвище Баско. Высокий и худой
тринадцатилетний мальчуган с большим веснушчатым носом, тонкими губами и
взглядом, то ускользающим, то дерзко направленным на вас, он сильно смахивал
на тот тип, что нередок в провинции: браконьер-ловелас, выпивоха, враг
полицейских и воров. Вот такой Баско, беззастенчивый сорви-голова, который
внезапно мог впадать в ярость, от чего делался бледным, был не кем иным, как
заводилой нашей банды. Он организовывал наши игры, из которых даже самые
безобидные превращались или в свалку, или в бесконечные прогулки по полям, а
иногда в мародерство или скабрезные фарсы.
Я чуть было не упустил еще одну причину его престижа: у него были три
сестры, самая маленькая из которых, младше его на год, рыжая, пухленькая,
душистая, часто присоединялась к ватаге на чердаке заброшенного дома, когда,
развалившись на сене и освещенные светом, падавшим из единственного окошка,
мы держали совет.
Сразу после нашего знакомства он отдалился от банды. Может статься, слишком
легко давшаяся роль атамана и власть успели ему поднадоесть. Конечно, нам
случалось, и нередко, присоединяться к товарищам в шумных играх. Но гораздо
чаще они играли и боролись без нас. Вечером, часов около шести, сделав
наспех задания на завтра, Баско, проходя за домами, пронзительно свистел, я
выходил к нему, и мы шли на поиски приключений. Чувства свободы, звука наших
шагов на дороге, свежего воздуха, холмов, запаха спелых фруктов или
свежескошенной травы — этого было достаточно, чтобы переполнить нас тихой
радостью. Иногда один из нас для разнообразия поддевал ногой яблоко,
валявшееся на обочине, или ударял палкой по звучной ограде пастбища. Потом,
спустившись с холмов, мы вытягивались на траве и смотрели до первых звезд,
как над нами золотилось и угасало вечернее небо. Если шел дождь, мы
прятались в каком-нибудь бараке или полуразрушенном домике рядом с полем —
Бог знает сколько таких лачуг пустует рядом с деревнями; можно подумать, что
желание пожить в одиночестве для каждого поколения становилось навязчивой
идеей.
Именно это желание и могло заставить нас восхищаться старой книгой тем
вечером, когда Баско, войдя на кухню моих бабушек, застал меня на коленях
перед платяным шкафом следящим за историей Зели от одной гравюры к другой. Я
показал ему эти гравюры. Я не решусь сказать, что значила для него пустыня,
которая звала и приняла в себя девочку: место изгнания и аскетизма — не
думаю; свободную землю — наверное; но точно могу сказать — это была для него
неизведанная, полная приключений страна.
Открылась дверь; я бросил книгу в глубь шкафа, наверное, слишком поздно и
недостаточно далеко; моя прабабушка не была обманута нашим безразличным
видом, вот почему никогда больше я не нашел
Зели
. Много раз еще я
обследовал шкаф, не объясняя предмет моих поисков, а старушка из своего
кресла спрашивала:
— Что вы там ищете на дне, Марсель?
— Ничего, совсем ничего, я просто смотрю.
Она добавляла:
— Вы все прочли, что могли прочесть. Не нужно слишком много читать,
дружочек мой.
Но то, что я так и не смог прочесть, становилось для меня все более
драгоценным. Образ Зели и ее пустыни вошли в меня и в Баско, неотступно
преследовали нас. И наконец мы решили, как и она, жить вдали от людей.
Конечно, мы были не так свободны, как она; нам приходилось считаться с
родственниками, школой, катехизисом, но нам был дан яркий пример, который
мы, быть может, заслужили. В следующий четверг мы отправились на поиски
нашей пустыни.
Вечер застал нас в узкой лощине, которая полумесяцем огибала нашу деревню.
Мы еле волочили ноги и не могли уже даже говорить; рощицы, овражки,
заброшенные фруктовые сады — не было ни одного уединенного места, которое не
казалось бы нам слишком близким к человеческому жилью.
Но по мере того как мы шли, лощина сужалась, и вскоре дорога, выбранная
нами, стала похожа на тропинку между двумя терновыми изгородями. Росшие по
двум склонам осины и ивы сплели свои кроны; мы с трудом продвигались вперед
в их влажной тени, наполненной запахами глины и перечной мяты, перепрыгивая
через лужи и отодвигая перегораживающие дорогу ветки. И вдруг, перейдя
мостик через мелкий ручеек, мы вновь вышли на свет.
Это было отгороженное место посреди леса, столь потаенное и столь
неожиданное, что мы сразу почувствовали себя на другой планете в другую
эпоху; наш очарованный, взволнованный взгляд скользил по этой поляне, мы еще
не знали, что делать. Черные ели окружали лесной выгон; в лучах закатного
солнца они отбрасывали длинные полосы теней, а на оставшейся части поляны
свет казался тонким и призрачным. Там, на освещенной половине, стоял старый
домик с облупившейся штукатуркой, двери и ставни его были закрыты, только
ворота пристройки для скота приглашали войти. Ни звука: ни шелеста листьев,
ни птичьих песен — казалось, все застыло как будто в ожидании или что-то
вспоминая. Мы нашли то, что искали, — полное уединение.
Я говорю теперь об этом с улыбкой, хорошо зная, что история моя невесела; но
так же с улыбкой я хотел бы вспомнить о первых часах нашего пребывания
здесь. Это одиночество, эта тишина, этот домик, приютившийся у темной массы
елового леса, — по правде говоря, все это настолько соответствовало
нашим желаниям, что мы боялись попасть в ловушку. И мы говорили шепотом,
медленно обходя наше новое пристанище.
— Вот ведь! — повторял мой товарищ. — Ты себе представляешь?
Вот это да!
А я отвечал:
— Да, повезло!
Мгновение спустя он опять восхищался:
— Никого, ты видишь? Даже кошек!
— Повезло! Нет, определенно повезло!
— А мы и не знали, что здесь такое! Не видно даже шпиля колокольни в
деревне.
Только с наступлением сумерек мы вошли в дом; перед камином доска,
положенная на два бревна на манер лавки, кипа соломы около окна — больше мы
не нашли ничего. Одна из дверей вела на сеновал, другая — в пристройку. Над
камином надпись мелом на стене гласила, что Мария Коэфето — самая красивая
девушка в деревне. Эту надпись мы стерли.
Мы не каждый день отправлялись в нашу пустыню. Этому мы посвящали те
четверги, в которые наши родители не брали нас на виноградник или конопляное
поле. И мы проводили минуты, часы, расположившись в тени елей или сидя перед
камином, в котором потрескивал хворост, и слушая дождь, стучавший по крыше.
У нас были свои игры, которые здесь приобретали особое значение. Собирая в
лесу прошлогодние желуди и шишки, мы делали из них то смешные фигурки, то
целые армии; из деревни мы приносили крышки от разных коробок, которые, если
их спустить на воду соседнего ручейка, становились флагманскими кораблями. А
то Баско внезапно бежал к дереву и взбирался до самой верхушки. Спустившись
со ссадинами на руках и коленях, он произносил со значением:
— Всегда можно упасть!
А затем принимался насвистывать охотничью песенку, которой научил его самый
заядлый браконьер кантона — его дядя.
Но гораздо чаще, сидя напротив друг друга или лежа на траве, мы
разговаривали о людях, о жизни, которая нас ждет. Что есть Бог? Что
происходит с душой после смерти? И о любви, просто о любви...
— Я могу тебе рассказать, — говорил Баско, — я об этом много знаю. Представь себе...
Я плохо себе это представлял, знал разве только кое-что почерпнутое из
нескольких прочитанных книжек; и еще, наверное, ощущение той странной
неловкости, что охватывала меня всякий раз, когда в деревне на нашем чердаке
к нам присоединялась сестра Баско.
Я не без удовольствия видел, что и Баско занимают подобные высокие
изыскания... Когда мы в сумерках возвращались домой и встречали кого-нибудь
из наших товарищей, мы чувствовали себя сообщниками, соучастниками,
носителями настоящей тайны.
Русло ручейка было из красноватой мягкой гончарной глины, в деревне
называвшейся
тафон
, из которой в школе учили лепить вазу. Однажды нам в
голову пришла идея вылеплять фигурки, и вот уже, сидя на корточках у воды,
мы мяли, вытягивали податливую глину, придавая ей по возможности форму
человечков. Наши произведения, стоявшие на берегу, напоминали процессию:
четверо несли гроб (у нас не было глупых игр), а во главе процессии
священник поднимал крест из тростника. И мы начали петь псалмы. Это был
красивый приятный апрельский вечер.
Вдруг в ста шагах от наших сооружений послышался голос, затем треск ветки,
чье-то тяжелое дыхание, приглушенный топот стада в высокой траве, потом
опять голос, чистый, свежий, певучий, ласкающий, а может, мягко журящий
животных. На тропинке, уходящей в лес, появилось с полдюжины коров,
погоняемых обладательницей нежного голоса. На одно мгновение они встали
недвижно, опустив голову, напряженно и испуганно мыча, а девушка похлопывала
их по спинам и подталкивала:
— Ну, вперед! Иди же, Бланш!
Они зашли на огороженный выгон, толкаясь в воротах, и девушка за ними
закрыла жердями проход.
Все закончилось: наша пустыня нам не принадлежала более.
— Вот падаль! — Баско выразил наши общие мысли. — Погоди
немного: вот скоро поломаем тебе жерди... Прячься! Черт возьми! Прячься!
Но девушка нас уже заметила. Она шла к нам с корзиной в руке, прикрывая
рукой глаза от солнца. Одним ударом ноги Баско столкнул в воду глиняную
процессию.
— Здравствуйте.
Баско злобно отвернулся, и отвечать пришлось мне.
— Что вы здесь делаете?
— Мы? Да ничего!
Но чистый мелкий ручеек выдавал нас: из воды торчала рука, держащая крест.
Девушка рассмеялась:
— Вы играете в театр.
— Делаем что хотим! — заговорил Баско.
Она было расстроилась от этого грубого выпада, но затем отложила корзину в
сторону, подсела к нам и, засунув руку в воду, вытащила две или три фигурки.
— А я вот только домики умею делать.
Под более умелыми, чем наши, пальцами глина быстро превратилась в домик, на
котором девушка соломинкой нарисовала двери, ставни и даже слуховое окошко.
Мы смотрели, ничего не говоря, и чувствовали, как тает наше недовольство.
Ей было лет девятнадцать-двадцать. Под темной шапкой волос смуглое, почти
круглое лицо с изысканно-тонкими чертами удивило нас своим выражением —
одновременно и наивным, и серьезным. Склонившись над своим домиком, она то
хмурила упрямый лоб, то внезапно смягчалась и улыбалась, улыбалась просто
так, без тени кокетства. Руки и лицо у нее были загорелыми, а открытый ворот
платья позволял увидеть нежную белизну шеи.
— Вот мой домик, — сказала она, ставя на берег миниатюрное здание.
Разогнувшись, повторила капризно:
— Мой домик!
Затем покачала головой и села на траву.
— Я что, вам помешала? — спросила девушка после паузы. — Вы
из деревни? Ах да, я вспомнила, я вас уже встречала.
— А вы? — произнес Баско.
— Я оттуда, с той стороны леса, с фермы, что рядом с Мороном... Меня
зовут Жанни.
— А меня зовут...
Он начал было:
Раймонд
, но, столкнувшись с девушкой взглядом, сказал:
— Меня зовут Баско. Это имя переходит от отца к сыну.
Она повторила:
— Баско? Баско!
Она произнесла это таким обезоруживающе веселым тоном, что Баско, тут же повеселев, сел рядом с ней.
— Разве у вас каникулы? Ах да, четверг, нет занятий... Скоро Пасха,
скажите, у вас будут каникулы?
— О! — протянул Баско. — Разве это каникулы! Две недели
всего. И потом еще ведь долго. Пасха в этом году...
— Пасха через двадцать два дня, — сказала она очень быстро.
— Вы прямо как календарь!
Взгляд ее блестящих бархатно-черных глаз переходил с моего товарища на меня,
а мы в свою очередь рассматривали Жанни. Когда она улыбалась, становился
виден белый шрам, проходящий от одного из крыльев носа к углу рта, —
как сказала потом Жанни, она поранилась, упав лицом на осколок бутылки.
Сначала мы смущались, но затем этот шрам, этот недостаток, который так плохо
сочетался с грациозной живостью черт ее лица, растрогал нас (и мы расценили
его как символ женской хрупкости), он полюбился нам, как понравилась и
покрытая нежным пушком кожа щек, красивый носик, маленький рот с жадными
плотными губками, небольшой овал подбородка и черные вьющиеся, чуть-чуть
растрепанные волосы, придававшие Жанни мальчишеский вид.
— А вам не холодно? — спросила Жанни (красивое имя, и как приятно
будет произнести его однажды, когда родится наша дружба), — у меня
мурашки по коже от вашего ручейка!
Она попыталась согреться, растирая ноги от колен до сандалий. Затем встала и
взяла свою корзину:
— Мне нужно набрать травы для кроликов... Да и вам пора на солнышко.
Но мы еще некоторое время сидели, следя украдкой за тем, как она
наклоняется, чтобы сорвать пучок травы.
— А здесь и правда не жарко.
— Поможем?
Она не была удивлена нашим предложением помочь, попросила не собирать
звездчатку и цикуту; за разговором и ходьбой мы не заметили, как быстро
наполнили корзину.
— Если бы вы поработали со мной на ферме, это было бы весело!
— Как вам в Мороне?
— Иногда и трудно приходится. Но я привыкла.
— А ваши родители?
Жанни затараторила:
— Они мне не родители. Мои родители... Впрочем, это я расскажу вам в
следующий раз.
— Фермеры хоть добрые?
— Они как все. У него свои причуды; его жена получше, но боится его... Да и вообще это неважно.
Вокруг нас мирно паслись коровы, и слышно было, как они пережевывают траву.
— Но ведь вы видите так мало людей!
— Сегодня... да, я еще никогда не видела... Затем, поколебавшись, она
улыбнулась и добавила:
— Хотя, конечно, видела...
В это время мы подошли к самому высокому, освещенному солнцем месту на
поляне. Она растянулась на траве, заложив руки за голову, наслаждаясь нежной
мягкостью дня.
— Скажите! — заговорила она чуть приглушенным, теплым
голосом. — Еще три недели — и Пасха! Разве вы не счастливы?
Счастливы?! Ну, мы были, конечно, довольны. Но эта восхищенная девушка,
лежащая на солнце, сощурив глаза, что ожидала она? "Конечно, — думал
я, — какой-то радости, не похожей на наши школярские удовольствия, не
имеющей ничего общего с ними, — радости, приближение которой наполняло
воздухом легкие, заставляя биться сильнее сердце". Она не скрывала своих
чувств, мы смотрели на нее улыбающуюся и все-таки смущались, ощущая себя
невольно подглядывающими. Радости? Только радости она ждала? Но вот улыбка
ее угасла, она убрала руки с затылка и, задержав их на мгновение в воздухе,
положила на живот. Мы отвели глаза.
— Слишком рано вести скот обратно. Пошли зайдем в дом.
Было около пяти часов пополудни. Солнце золотило верхушку дома, а за
пристройкой уже сгустились зеленые сумерки.
Девушка засунула руку под ставень и удивленно обернулась.
— Под дверью... — сказал Баско с непринужденным видом.
— А, вы нашли тайник!
И уже беря ключ из-под двери:
— Ну хотя бы не меняйте больше места, хорошо? Она медленно вошла в
комнату, как будто ничего не замечая.
— Я не была здесь с самого Рождества.
И шепотом:
— Нет, с Нового года.
— С Нового года? Так ведь снегу больше метра нанесло!
— Да! Вот это был снег! С ледяной коркой, блестящий! А ветер! С ног
сбивал!
И мечтательно продолжила:
— Было красиво...
Затем она заметила пепел в камине:
— Вы часто приходите сюда?
— Да нет, всего два или три раза заходили, по четвергам...
— Послушайте, — она внезапно посерьезнела (казалось, она собралась
нас упрашивать), — не приводите сюда никого.
— Да что вы! — воскликнул Баско. — Это же пустыня, она
принадлежит только нам.
— Пустыня?
Но Баско осекся, рассердившись на себя за то, что нас выдал. Жанни мягко
спросила меня:
— О чем он говорит? Какая пустыня? И зачем ее защищать от других?
— Гм! — и тут уже я свалял дурака. — Пустыня Зели.
Она продолжала смотреть на меня, а я ничего не видел, кроме белого шрама на
ее щеке, смущавшего меня все больше.
Мой товарищ подтолкнул меня локтем:
— Ну ладно! Расскажи!
— Сам говори, ты ведь начал...
— Я начал?!
Она взяла нас за руки, посадила на лавку возле себя и, вопросами помогая
преодолеть некоторую застенчивость, наше хихиканье и косноязычие, узнала
историю нашей пустыни.
После нашего рассказа воцарилась тишина. Ее нарушил Баско.
— Здесь ужасно холодно, — проворчал он. Девушка, казалось, его не
слышала:
— Какая красивая история!
Она не иронизировала, не улыбалась даже, и можно было подумать, что ее
целиком захватило наше приключение. В этот момент родилась наша дружба. Тем
не менее мой товарищ счел нужным добавить:
— Это же только чтобы веселей было!
— Как это красиво! — повторяла Жанни. — Пустыня... Пустыня
Зели...
Затем, будто боясь насмешек, Жанни осторожно сказала:
— Вы знаете, а ведь, может, это и моя пустыня.
— Пустыня Жанни... — Баско произносил имя девушки грубо:
Жа-ни
,
что, по-моему, ранило такое нежное красивое имя.
И опять наступила тишина, до того тяжелая и гнетущая, что мы не решались
пальцем пошевелить. И так как девушка сидела ссутулившись, не отрывая
взгляда от потухших углей в камине, Баско за ее спиной скорчил гримасу. Я
посмотрел на него с укоризной. Конечно, в Жанни было что-то, что нам было
ново и непонятно.
— Ну вот! Кажется, я заснула! Может быть, сыграем в загадки?
Изменчивость ее настроения была нам уже знакома, и мы, забыв про неловкость,
поддались ее внезапному порыву. Загадки! А ведь мы их мало знали!
— Первая:
"Черен днем, а ночью бел". Кто это?
— Ну, это для малышей! Кюре, конечно!
— Да. А вот эту:
Две жемчужинки,
Два фонтана
и Дыра.
— Не догадываетесь? Нет? Глаза, нос и рот, если у вас насморк!
— Хорошая загадка! — сказал мой товарищ.
— Подождите, вот вам еще одна загадка, но она сложная, предупреждаю.
Мне ее загадал заезжий торговец книгами:
Горластый
будит Полумертвого,
Полумертвый встает,
одевшись, стучит в дверь своего Брата.
Брат встает, одевается,
вступает в свою Мать,
и ест Отца своего.
— Ну что? А? Не можете догадаться? Так слушайте: Горластый — это петух,
рано утром он будит звонаря.
Звонарь, который спит на ходу, будит пастора, а пастор входит в церковь и
причащается. Мать — это церковь, понимаете? А причащаться — значит есть тело
Господа Бога — Отца нашего. Скажите, ведь хорошая загадка?
— Черт возьми! — не выдержал Баско, — она просто отличная,
замечательная! Петух — Горластый и Брат, Брат — монах!
— И Матерь Божья!
— И Отец Всевышний! Это уже не загадка, а латынь просто!
Мы рассмеялись. Вдруг Жанни, хохотавшая почти до слез, повернулась к порогу
и прошептала:
— Ну вот...
В дверном проеме мы увидели силуэт молодого мужчины, черты лица которого
были скрыты сумерками.
— Вот что я имела в виду, — также шепотом продолжила Жанни, —
когда говорила, что иногда встречаю людей... — И, обращаясь к
вошедшему, сказала:
— Вы пришли к нам с визитом?
Я узнал обстоятельный медлительный голос, который, казалось, извинялся
отвечая:
— Я здесь был недалеко по делу...
Это был голос Ришара, здоровяка Ришара Блезона.
— Далековато забрались от школы! — обратился он к нам. Подойдя к
девушке, он приподнял шляпу:
— Добрый вечер, Жанни!
Когда длинные пальцы юноши сжали руку девушки, мне показалось, что Жанни
слишком поспешно постаралась ее освободить.
— Я поздно пришел: мне нужно было подковать лошадь...
— А вас никто и не ждал, — сказала Жанни.
— Это я знаю. Но вы мне сказали...
— Что я вам сказала? Вы поинтересовались, когда я буду здесь пасти
коров. Я вам ответила, что, может быть, в четверг, может, и в другой день...
Это не я решаю, хозяину казалось, что еще недостаточно тепло...
— Как бы там ни было, — подвел итог юноша улыбаясь, — вы здесь — это все, что нужно.
Улыбка освещала его скуластое широкое лицо с большим носом и ртом, углы
которого очень смешно поднимались, когда Ришар улыбался, а его очень светлые
глаза неотрывно смотрели на вас, и начинало казаться, что они видят вас
насквозь и все понимают.
— Влюбленные редко ходят одни, — прошептал Баско.
А девушке, кажется, не нравилось присутствие Ришара, настойчивость его
улыбки и упорное желание завести с ней беседу.
Раздраженная, но никак не настроенная враждебно, Жанни, уклоняясь от беседы,
явно щадила его...
— Я вам помешал... Вы разговаривали...
— Мы в загадки играли, — ответил я ему.
— А! Я в этом не силен, конечно, но почему бы не попробовать?
Нам очень нравился Ришар; года два назад он был школьным тренером, и
довольно часто, когда он ехал за хворостом или сеном, отвозил на вокзал
фрукты и овощи, он катал нас на своей повозке, но загадывать ему загадки...
Он почувствовал наше замешательство и заговорил с нами о школе... Можно было
подумать, что присутствие Жанни при этом не бралось в расчет, если бы Ришар
иногда не бросал на нее, стоявшую в стороне прислонившись к каминной полке,
взгляды, призывая ее в свидетели нашего дружеского согласия. Этим он добился
того, что девушка вскоре оттаяла, сделала сначала шаг по направлению к нам,
затем другой и, хотя и не стала садиться, прислушалась к нашему разговору.
Конечно, в нем не чувствовались первоначальная свобода, игра и смех, но все
же эта беседа была очаровательна. Никто в деревне не смог снискать большего
доверия у детей, чем Ришар; конечно, он был не ребенком, но и не был похож
на взрослого: мы понимали его без труда. Раз или два за то время, что мы
болтали, я перехватил взгляд Жанни, направленный на молодого человека; я
прочел в нем какую-то трогательную признательность и, конечно, уважение, но
вместе с тем непонятное мне сожаление и, может статься, даже некоторый
страх...
Корова потерлась мордой о дверной косяк и тихо промычала. Комната уже
наполнилась сумерками, с выгона поднимался влажный теплый воздух.
— Пора возвращаться: животные могут замерзнуть.
— Если вы хотите, я могу помочь вам отогнать их назад, на ферму, —
вызвался Ришар.
— О! Они знают дорогу, да и я тоже.
Она держалась в тени, вполоборота к нам, но нам показалось, что она уходит
отсюда не без сожаления, что наполнило всех троих необычайной радостью. Она
поинтересовалась, придем ли мы на выгон в следующий четверг. Хороший вопрос!
Жанни вроде бы не обращалась к Ришару, но он протянул руку: — Итак, до
скорого?
Она ушла, не ответив, и мы вернулись в деревню. Долго еще в ушах у нас стоял
топот стада в лесу, а иногда чистый журящий или ласкающий голос, который,
казалось, уже так давно нам знаком.
Маленькая сухонькая седая женщина с острым взглядом, презрительно поджатыми
губами и властным подбородком, с тщательно причесанными на пробор волосами,
в высоких дамских ботинках, очень аккуратно одетая, однако без излишнего
кокетства — вот портрет Колетт Блезон, вдовы Блезон — матери Ришара; мог ли
кто-нибудь из незнакомых с ней сказать, что этот ласковый, большой и
нескладный юноша — ее сын? Она, казалось, сама больше других удивлялась,
глядя на него. Тревожась и волнуясь по пустякам, она не переставала следить
за ним; когда он куда-нибудь уезжал, хоть и ненадолго, она беспокоилась и
готовилась к худшему. А Ришар? Где он находил столько терпения и внимания?
Дети в нашей деревне не жаловали своих родителей особым почтением, и для
меня всегда было удивительно наблюдать отношение Ришара к матери. Уходя или
возвращаясь, он обнимал ее: "Мамочка..."; выше ее на голову, иногда он
обращался с ней как старший брат и восхищался ее почти детской хрупкостью.
Она сопротивлялась, смущенно и натянуто улыбаясь: "Ради бога! Да отпустишь
ты меня наконец?" — слегка раздраженная, но и безмерно счастливая.
К ней обращались
мадам
, во-первых, наверное, потому, что она приехала из
соседнего городка, где ее отец служил секретарем в суде, а во-вторых, еще и
потому, что она была женой оптового виноторговца. О своем муже, умершем
несколько лет назад, она никогда не говорила, и все остерегались затрагивать
эту тему. Этот весельчак завел в близлежащих деревнях с полдюжины романов.
Он и умер во время одного из своих похождений; многие вспоминали тот зимний
вечер, когда огромное тело, уложенное на повозку, в последний раз
возвращалось к семейному очагу. Новоявленная вдова с сухими глазами и
непроницаемым лицом попросила перенести тело в кухню на складную кровать,
где ее установили специально для этого. Все было готово: лампа, распятие,
самшитовая ветвь в святой воде, даже кюре и могильщик были предупреждены.
Мадам Блезон поблагодарила, заплатила и захлопнула дверь.
В то время Ришар учился в сельскохозяйственной школе. Находясь на грани
разорения, она решила забрать его оттуда. "В конце концов, — говорила
она, — Ришар знает уже достаточно, чтобы обрабатывать нашу десятину..."
Чего она не говорила, но что замечал каждый: жизнь началась для нее как бы
заново; и она не хотела бы ее упустить. Теперь она имела опыт, знала
слабости мужчин и обычные их соблазны. Когда какая-нибудь из соседок
восклицала: "Вы такая счастливая — ваш мальчик такой умница! Он не то что
наши — делом занимается, а не дурака валяет!" — она отвечала тихо: "Все
мужчины одинаковы".
Наверное, она опасалась, как бы мягкость Ришара не сделала его легкой
добычей. Я не знаю почему, но по какой-то странной логике она бывала
раздосадована всякий раз, когда начинали хвалить его образцовое поведение.
Впрочем, молодой человек без видимого усилия над собой подчинялся причудам
матери, страхи которой только веселили его. Никто не видел его вместе с
девушками; он нигде и не бывал, лишь иногда по воскресеньям ходил с
товарищами в деревенский кабачок. Но он уже достиг того возраста, когда
юноши по-иному обращают на себя внимание девушек и их родственников. А
скоро, через несколько месяцев, предстояли и служба в армии, и соблазны
города, и сомнительные компании... Никогда раньше вдова не выказывала такого
недовольства и подозрительности.
И вот однажды, спустя примерно неделю после нашей встречи в пустыне, Жанни
пришла на двор Блезонов. Я был рядом с Ришаром, который, сидя у погребка,
связывал спаржу в пучки. В бело-голубом воскресном платье, с распущенными
волосами, держа в руке кошелку, Жанни остановилась посреди двора и улыбаясь
смотрела на нас.
— Ришар, Ришар! — позвал я.
Он поднял голову:
— А?!
И, резко выпрямившись, застыл на мгновение в молчании и радостном удивлении.
Сполоснув руки в лохани и тщетно пытаясь найти, обо что бы их вытереть,
подошел к девушке, протянул было руку, но тут же отдернул ее:
— Простите, я не ждал вас так рано.
— Меня послали в лавку, и вот заодно я решила...
— Вот и хорошо, Жанни! Мама будет довольна получить мед! Да проходите,
проходите!.. — засуетился Ришар и закричал, уже взбегая по ступенькам
крыльца, — мама, мама, к нам пришли!
Еще только Жанни появилась во дворе, в кухонном окне чуть-чуть отодвинулась
занавеска.
— Мама! — еще раз позвал Ришар, входя вместе с нами в прихожую.
Кухонная дверь открылась, и появилась мадам Блезон, пристальный взгляд
которой, казалось, насквозь пронзил Жанни.
— Мадемуазель Жанни принесла тебе мед, — сказал Ришар, — тот,
что я попросил для тебя на ферме у Морона.
И обращаясь к Жанни:
— Еще с осени у мамы болит горло, никакие лекарства не помогают, а вот
мед, мед...
Вдова буквально сверлила глазами Жанни, и мы заметили, как смуглое лицо
девушки медленно начало краснеть. Мадам Блезон стояла неподвижно у дверей и,
похоже, совсем не была настроена впускать Жанни. Наконец явно не без
сожаления она отступила:
— Ну что ж, входите... Большое вам спасибо. Последнее было произнесено
с видимым усилием.
И так как Жанни уже вошла на кухню, мадам Блезон добавила:
— Вы уж извините, я еще не убиралась, служанок у нас нет.
— Вы пришли так издалека и не присядете?
— Ришар пытался загладить холодный прием, оказанный матерью. —
Сколько же отсюда до фермы? Четыре, пять километров?! Ну, уж никак не меньше
пяти! Представляешь, мама, больше лье! Вы ничего не хотите?.. Может,
черносмородинной наливки?.. Мама сама ее готовит. Нет?
Жанни, потупив глаза, покачала головой.
— Может быть, ей предложить стаканчик вина?
— поинтересовалась мать.
— Я не пью вина.
— Вы не пьете вина? У вас слабый желудок? Стоя у плиты, она следила за
молодыми людьми.
И каждый знак внимания, оказываемый Ришаром девушке, вызывал на лице мадам
Блезон ироничную и язвительную усмешку.
— И давно вы там живете как прислуга? — спросила она.
— Но, мама, ты же знаешь, Жанни почти всегда жила в Мороне.
— Вот как!.. И что это вы надели такое прелестное платье, прямо как на
смотрины собрались!
— Не правда ли, у нее очень красивое платье? Вы знаете, Жанни, мама в
этом разбирается, наверное, не было в ее время девушки более кокетливой...
Но он напрасно тараторил, делая наивно-непринужденный вид: его добрые
намерения и торопливость лишь усугубляли оскорбление. Он понял это, смутился
и сел немного в стороне от Жанни. А девушка чувствовала себя как в ловушке;
на ее лице отражались сожаление, стыд и раздражение оттого, что она
попалась. Вскоре Жанни успокоилась, хотя, может, мне это только показалось?
В ней открылось что-то или высвободилось. И очень спокойным голосом с вежливо-
равнодушным тоном она начала задавать вопросы — о соседях, скоте, о полевых
работах. И мадам Блезон оставила свой агрессивный тон:
— Наверно, тяжело жить вот так, вдали от людей?
— Да нет, — ответила Жанни, — привыкаешь. Люди не так уж и
необходимы.
— Я знаю, но все-таки, все-таки...
Ришар из своего угла подмигнул мне: возможно, все наконец устроилось?
— Послушайте, Жанни, хотя бы стакан воды? — спросил Ришар.
И открывая банку с медом:
— Смотри, мама, какой прекрасный мед, чувствуешь, как пахнет, ну
понюхай, а?!
— Мед из цветов акации, — ответила мать, — самый лучший... Ну
и все-таки, — ласковым голосом продолжила она, — время от времени
вы, конечно, приходите в деревню?
— Да, время от времени, за покупками и на праздники.
— На праздники? А, вспомнила! Вы случайно не приходили на
рождественскую мессу? Я уж и не вспомню, кто мне об этом и говорил-то. На
рождественскую мессу, из Морона, пять километров?! Это точно, Ришар, не
меньше пяти?
Столько вкрадчивой мягкости было в голосе у мадам, и этот взгляд, изучавший
Жанни, бледную и дрожащую... Я почувствовал, что надвигается удар.
— Но вы, кажется, были не одна? Что же мне говорили? Бог мой, я и не
вспомню. Ах да! Мне, кажется, говорили, что вы были с кем-то не нашим,
студентом на каникулах, по-моему, кузеном барыни из замка?!.. Пришли вместе
и, конечно, вместе возвращались... Чтобы вам не было страшно?! Такой длинный
путь!
Повернувшись к сыну, она добавила:
— Больше лье, подумай только, Ришар, больше лье! — Затем она взяла
банку с медом и поставила ее в шкаф. — Хороший мед! Буду беречь. Когда
еще такой у меня будет.
Побледнев, уткнув глаза в побелевшие костяшки рук на коленях, Жанни не
двигалась. Все выдавало в ней, что она глубоко задета; мы не решались
смотреть на нее. Наконец она встала; придвигая стул к столу, посмотрела на
сконфуженное лицо Ришара, вскочившего, чтобы ей помочь, и засмеялась сухо и
неестественно.
— Ну что ж! Мне пора идти, не так ли? До свидания, мадам!
Ришар вышел за ней, он, наверное, хотел задержать ее и хотя бы извиниться,
но она увернулась, засмеялась, как и в первый раз, и вскоре мы услышали звук
хлопнувшей во дворе калитки.
Молодой человек, вернувшись на кухню, прислонился к шкафу, слегка
ссутулившись; в это время его мать, вооруженная шерстяной тряпкой, протирала
плиту.
— Ты плохо поступила, мама, — произнес Ришар.
Она ответила, работая с удвоенным усердием:
— Мне приходится думать за двоих.
— Нет, ты нехорошо поступила, — повторил он. — Даже если бы
все тобой сказанное было правдой, что это доказывает?
Рука с тряпкой застыла в воздухе; посуровевшая мадам Блезон обернулась:
— Что это доказывает? То, что ты глупец, вот и все.
Она бросила тряпку на стол и подошла к сыну:
— И то, что я видала на своем веку достаточно глупости, что все это мне
уже надоело! И то, что хватит говорить об этой твоей меченой, ты меня
слышишь?!
— Мама!
— Эта... Это ничтожество! Еще неизвестно, какой она крови! Девка без
родителей, приютская девчонка, прислуга на ферме...
Ее голос поднимался, режущий, яростный; мадам Блезон стояла, вцепившись в
руку сына. Ришар решительно, но не причинив матери боли, освободился и
направился к двери.
— Ришар!
Он обернулся и своим обычным голосом, как бы размышляя вслух, произнес:
— Через полгода я ухожу в армию. Могла бы и подождать.
Он покачал головой, как будто подыскивая слова, чтобы они не слишком задели
мать и не выдали его чувств.
— Я уже не ребенок, мама, — сказал он наконец.
В следующий четверг я долго не решался пойти вместе с Баско в нашу пустыню.
Какое для Жанни удовольствие в наших играх после того, как ее оскорбили?
Игры уже пережиты, игры — пустяк.
— Ну так ты идешь или не идешь? Если нет, то я пойду один.
О визите девушки к Ришару я — не знаю почему — своему товарищу не сказал ни
слова.
Когда мы пришли на выгон, недалеко от дома мы увидели Жанни, которая,
устроившись на стволе срубленного дерева, подшивала желтое шелковое платье.
— Поздненько же вы приходите, — сказала она просто, так просто,
как если бы мое присутствие совсем не вызывало неприятных воспоминаний.
Мы сели на траву возле ее ног. Солнце просвечивало сквозь облака, а воздух —
чистый, мягкий, свежий — навевал такой покой, что мы подумали о каникулах.
— Еще две недели, — сказал Баско.
— Еще две недели... — эхом отозвалась Жанни. Игла порхала по
кромке платья; снизу нам было видно сосредоточенное лицо, серьезное, но не
хмурое — весь мир мыслей и внутренних переживаний находил свое отражение в
его живых чертах. И от сознания того, что эта тихая девушка, сидевшая рядом
с нами, носит в себе тяжкую, сжигающую ее тайну, сердце у меня билось
быстрее.
— Хватит на сегодня, — Жанни воткнула иголку в складку ткани и
сказала, показывая шитье: — Мое пасхальное платье!
— Это для ваших ухажеров? — спросил Баско.
— Хотите выглядеть красиво?
— Для них, конечно.
Встав, она расправила и приложила платье к себе:
— Как думаешь, они будут довольны?
— Они будут придирчивы, — сказал Баско.
— Они уже придирчивы. Но я поработаю еще ночью.
— Вам не разрешают делать все, что вы хотите, на ферме?
— Они же не мои родители, — ответила она. Жанни села между нами,
затылком опершись на ствол дерева:
— Вам, должно быть, говорили, что я подкидыш. Это не так. Я знаю своего
отца, я его видела, видела, вот как вас. Слушайте. Мне было лет шесть, я...
Я жила в огромном доме, с другими детьми и монахинями. Однажды меня вызвали
к директрисе и привели в комнату для посетителей. А там рядом с директрисой
стоял незнакомец — весь в черном, в перчатках, в красивой шляпе настоящий
месье, что и говорить! Он мне сказал тут же: "Моя маленькая Жанни!" — и
поцеловал меня; он приносил мне всякую всячину: апельсины, конфеты... вообще
много всего, ну и... вот...
— А потом?
— Потом, нет, потом я его больше не видела. Но мало ли что происходит в
семьях? Может, я незаконнорожденная. А может, мой отец путешествует за
границей, по колониям.
— Ну а фермер? — спросил я. — Вы думаете, он ничего этого не
знает?
— Я его спросила однажды. Он на меня странно как-то посмотрел и назвал
дурочкой.
Она рассмеялась:
Может, про меня и забыли давно, а я тут размечталась. — Жанни вдруг
вновь посерьезнела. — Вы знаете, каково всегда жить в Мороне, с той
стороны леса, вдалеке от всего! Когда весна или лето, еще куда ни шло... Но
зима с этим снегом, идущим неделями, когда кругом никого, кроме фермеров и
коров... Нет-нет, никто не знает, что это такое.
Мне показалось, что говорила она специально для меня. Ах! Уж точно для меня:
она знала, что я пойму и ее одиночество, и ее тоску, и искушения, приносимые
вредным
случаем.
— Если вы хотите, — сказал я, — я принесу вам книги.
— О! Чтение... Ах да,
Зели
! "Зели в пустыне"!
— Зимой, — добавил Баско, — школьный учитель нам давал читать
"Живописный магазин". Следующей зимой, если вам это интересно...
Тут Жанни расстроилась:
— Следующей зимой! Это так далеко, прямо как на краю земли... Сколько
еще всего будет до зимы. Нужно думать только о Пасхе и ни о чем, кроме
Пасхи!
— Через две недели.
— Через две недели... — прошептала она. Сейчас она уже была не с
нами; наверное, она пребывала во власти образов, нарисованных ее
воображением. Надежду или страх несли ей эти образы? Застывший взгляд,
сжатые губы, изредка подрагивающие крылья носа — перед нами была уже не наша
добрая знакомая, не нежная девушка — это была женщина, устремившаяся
навстречу приближающейся неизвестности.
Мы смотрели на нее, одновременно и удивленные, и смущенные, не решаясь
вернуть ее на землю. Мы еще более растерялись, когда услышали, как она
напевает, я не знаю что, но, наверное, что-то шедшее из глубины ее сердца.
Мелодия оборвалась; она нам улыбнулась и спросила:
— Вы петь умеете?
Да нет, петь мы не умели, разве только раз в месяц безбожно перевирали, стоя
вокруг преподавателя и крича во все горло,
Марсельезу
, да перед
каникулами, в последний день учебы, мы от счастья хором горланили какую-
нибудь песенку, а наши голоса эхом отражались от апсиды соседней со школой
церкви.
— Ну нет, — запротестовала Жанни, — все дети умеют петь.
Ладно, вы знаете "Маржолену"?
— Нет, — ответил я.
— Да, — сказал Баско и фальцетом пропел:
— Не совсем так. Сейчас увидите. Это проходит дозорный. Вы будете двумя
дозорными. Встаньте рядом с домом... Ну же, давайте!.. Вон туда, дальше!.. Я
буду петь: "Кто же здесь так поздно..." А вы в это время топайте ногами, как
если бы вы шли. А затем вы будете петь припев, подходить ближе и маршировать
передо мной.
Настоящая девчачья игра! Нам стало стыдно оттого, что мы ввязались в нее. Но
что делать?! Жанни нас подталкивала, расставляла: "Вы увидите, это смешно!"
Смешно, верно, если нас ребята увидят!
— Готовы?
Баско скорчил рожу:
— Ты готов?
И пропищал:
— Да, мы готовы.
— Я начинаю, — предупредила Жанни, стоя в двадцати шагах от
нас. — Не забудьте топать. Внимание!
Ее голос, наверное, нельзя было назвать прекрасным, но он был так молод и
полон жизни, так звонко и чисто звучал на лесной поляне!.. Нежные лучи
солнца, выглядывая из-за облаков, соскальзывали по лапам елок и ласкали
девушку...
— Топайте ногами, ну же!
— Давай, — зубоскалил Баско, — сильней, сильней!
Хохот душил нас, мы корчились, хлопая себя по ляжкам, но Баско не унимался,
сдавленным голосом он продолжал:
— Топай же!
Подошедшая Жанни рассмеялась вместе с нами. Прекратив хохотать, Баско
сказал:
— Черт возьми! Вот уж смешно так смешно!
Не менее смешно было, когда мы попробовали разыграть сценку во второй раз и
проходили перед Жанни, смеясь до слез и крича:
"Веселей! Веселей
по набережной!.." Она вдруг замолчала и больше не смеялась.
— Эй! — внезапно сказал Баско и, мотнув головой, показал мне на
Жанни.
Она стояла, прислонившись к стене дома, держа руки у выреза платья, с
застывшим выражением муки на восковом лице. Всякое желание смеяться у нас
тут же пропало. Мы настолько испугались, что даже сразу и не сообразили
броситься ей на помощь. Нависла гнетущая тишина, все как будто замерло в
невыносимом ожидании. Наконец щеки у девушки порозовели, она посмотрела на
нас и попыталась улыбнуться.
— Мне, — прошептала она, — мне стало не по себе. — И
добавила мгновение спустя: — Ничего страшного; у меня с детства это часто
случается; просто слишком много смеялась, вот и все.
Может быть, это и было еще и солнце, свежий весенний воздух, запах смолы...
Немногим позже она захотела вернуться к игре. Но у нас больше не было
желания. К тому же вечерело, и коровы настойчиво мычали, сгрудившись перед
оградой — там, где тропинка уходила в лес. Однако Жанни не прекращала
говорить, словно пытаясь стереть, вычеркнуть воспоминание о своем
недомогании.
Помню, как она спросила, сидя совсем рядом с нами:
— Вы ничего не чувствуете?
И так как мы начали принюхиваться, шмыгать носом, она достала из-за корсажа
маленький, еще теплый платочек и протянула его нам:
— Это духи, которые я купила в прошлом году на престольный праздник.
Когда Жанни уже уходила, она поинтересовалась, обращаясь к Баско
полушутливым тоном:
— И все-таки, как ты думаешь, мои поклонники не слишком разочаруются?
Я не знаю, что он хотел ответить; на его худом лице появилось одновременно
настороженное, хитроватое и даже жестокое выражение. Но она не стала
дожидаться ответа, махнула рукой и пошла за своим стадом.
Это было в последний учебный день перед каникулами. Нас собрали во дворе для
утренней проверки рук, но как только мы увидели приближающегося к нам
учителя, наши ряды потеряли свою стройность.
— Ну что же, господа!
Между густыми бровями и толстыми щеками глаза нашего учителя сияли с суровым
добродушием. На его голове была панама и в руках трость; никаких сомнений не
возникало, что весь класс ожидает занятие на природе.
Раза два-три в год он вот так вот выходил с нами гулять. Мы проходили через
деревню, и наши родители, стоя на пороге, нам улыбались. Потом, выйдя за
околицу, мы собирали растения для школьного гербария или тренировались в
подсчетах, взяв за основу какое-нибудь треугольное или трапециевидное поле.
Но в этот день, как раз накануне вербного воскресенья, ничто не могло нас
удержать, даже карьер, в котором когда-то во время грозы вся школа нашла
укрытие (а Баско вывихнул ногу, спрыгнув с вагонетки).
Мы пришли в лощину, где брали начало две лесные дороги. Очень давно,
двадцать или тридцать лет назад, поговаривали о том, чтобы провести ветку
железной дороги до нашей деревни. Часто, когда приближались выборы,
приезжали инженер и бригада рабочих, чтобы разметить вехами поля; эти вехи
стояли еще долгие месяцы, а все говорили: "Проект в стадии рассмотрения".
Как располагаются вехи, какие препятствия нужно обойти при постройке
железной дороги — вот то, что хотел объяснить нам учитель; и, разделившись
на группки, мы втыкали в землю палки с привязанными к ним бумажками,
перекрикивались, размахивали руками, переставляли вешки; по правде говоря,
ничего не было легче и приятнее этих железнодорожных поисков. Быстро
выдохшись, вытирая пот с лица, не в силах более передвигать свой
колоссальный живот на коротеньких ногах, наш учитель присел на обочине; от
этого наша работа приобрела еще более хаотичный, причудливый характер.
Подошло время возвращаться, к этому часу мы рассыпались по дубовой роще:
одни сидели на нижних ветках деревьев, другие растянулись на мхе, а кто-то
играл в уголки или прятки. Тут появился какой-то малявка и пропищал:
— Некуда торопиться: учитель разговаривает, он болтает с Ришаром
Блезоном.
Мы знали, что учитель очень любит встречи с Ришаром — одним из своих лучших
учеников и что тот пользуется наибольшим доверием толстяка. Этим вечером они
спокойно прогуливались, меряя шагами опушку леса, — тучный коротенький
старичок и Ришар, худой и настолько длинный, что ему приходилось
наклоняться, чтобы слышать тоненький запыхавшийся голосок учителя. Может
быть, мы и посмеялись бы, если бы не глубокое уважение, которое каждым
словом и жестом оказывал молодой человек своему учителю.
Ришар, заметив меня, знаком пригласил присоединиться к ним.
— Я сейчас отправляюсь на лесосеку за дровами, — сказал он,
обращаясь ко мне, — ваша прогулка закончилась, не хочешь ли ты пойти со
мной?
В ответ на мой вопросительный взгляд учитель взял меня легонько за ухо и со
смешком, открывшим под огромными усами белоснежные зубы, сказал:
— Вперед, вперед, друг мой, я вручаю вас в надежные руки.
Вот так начались две недели свободы, полнота которой меня немного подавляла.
Две недели и вот этот час тоже, неожиданная прелюдия, этот праздничный
канун, приключение, удовольствие перед радостью.
Удовольствие шагать по мшистой земле рядом со взрослым другом. Удовольствие
от солнечного света, приятно смягченного тенью от едва народившейся
молоденькой листвы. Удовольствие от тишины; удовольствие от запахов
смешавшихся зимы и весны.
Свежо, но не промозгло; совсем не холодно; тело еще не привыкло к теплу, и
если оно еще не поддается ему, то можно сказать, что оно объято каким-то
нежным, необычным ощущением.
— Тебе не скучно идти со мной?
— Да ты что!
Я подскользнулся и чуть не упал. Ришар подхватил меня. Уголком глаза я
наблюдал за большими шагами Ришара, который то обгонял меня, то, замедляя
шаг, пытался подстроиться под меня, и мне от этого было весело. Мне было
весело и оттого, что мы молчали. "Заговорит ли он?" Ришар приоткрыл рот,
поколебался. Может, еще не настало время...
— Ты видел нашу знакомую? — спросил наконец Ришар.
— Жанни? Да, в этот четверг, вместе с Баско.
— Она тебе что-нибудь говорила по поводу визита к нам?
— Нет, об этом она не говорила.
— А!..
Выйдя с лесной дороги, мы пошли по узенькой тропинке между кустами. Тропинка
бежала прямо перед нами и тонула где-то вдали в сумерках. Казалось, из них
мог появиться детский поезд.
— Ты слышал, что говорила моя мать тогда? Ты ведь знаешь, все все
перевирают. Стоит увидеть девушку с молодым человеком, как думают самое
дурное. Люди-то неплохие, нет; но это все их язык длинный, понимаешь?
— Конечно.
— Жанни, я ее хорошо знаю, я ее еще совсем ребенком знал. Мы одного
возраста. Встречались иногда в школе или по воскресеньям, после вечерни.
Вместе шли, разговаривали, знаешь, как это бывает.
— Угу.
— С другими девочками она почти не разговаривала. И держалась
немного... немного диковато. Жить без родителей, у посторонних, ведь так!..
И она боялась, что это ей дадут почувствовать! Нужно сказать, девчонки ее не
очень любили.
— Может, они завидовали тому, что она красивее их?
Он улыбнулся и глухим голосом, как если бы делал признание, сказал:
— Да, это действительно так... Действительно... Тонкие пальцы медленно
приглаживали усы, в то время как его глаза, казалось, были обращены в
прошлое, к картинам детства.
Свет стал ярче, и вскоре мы пришли на просеку. На большом пространстве
стояли отдельные деревья; огромное количество срубленных стволов лежало на
земле между щепками и кучами валежника, повсюду поленницы, казалось,
излучали влажный желтый свет.
— Вот наш участок, — произнес Ришар, поискав некоторое время
глазами, — отсюда... вон до тех пор, да... маловато; бревен больше, чем
поленьев, ну да и лес не так чтобы очень. Ну что ж! Маме все равно будет чем
топить всю следующую зиму.
Затем он спросил меня, как скоро мне надо назад, в деревню; только эта
поляна посреди леса и аромат только что срубленной древесины, щекотавшей
ноздри, — это было такое колдовство, которым я никогда не устану
наслаждаться. Пройдя еще чуть-чуть, мы попали на перекресток, где три
лесоруба, сидя на вязанках хвороста, приканчивали содержимое своих сумок.
— Подкрепляетесь?
— Так ведь надо; помаши топором — еще как есть захочется!.. Не
присоединитесь? — Дровосек протягивал нам хлеб и сыр.
— Право же, — сказал Ришар, — отказаться невозможно. Ну самую
малость разве что; услуга за услугу: я должен на следующей неделе вернуться,
чтобы распилить дрова, я вас угощу.
Мы сели рядом с ними. Лесорубы ели медленно, как люди, для которых день —
это день: труд и отдых. Время от времени они прикладывались к плоской фляге,
запрокидывая голову, затем на мгновение застывали, смакуя глоток. И лишь
изредка задавали нам вопросы о деревне.
— Тяжелая у вас работа, — произнес Ришар.
— Привыкли уже. По первоначалу как отставишь колун, оттого что ничего
не слышишь на много лье вокруг, становится странно и немного звенит в
голове. Потом все проходит.
— Вы мало народу ведь видите?
— Мы друг друга вот видим, уже что-то. Иногда приходит кто-нибудь из
Морона. А иногда браконьер, Руже, в поисках кролика или девицы. Ну вот,
легок на помине...
Мы не слышали, как он подошел. Кепка надвинута на глаза, загорелое,
веснушчатое, как у племянника, лицо, черные как смоль волосы и усы, ловкое
тело под пиджаком из желтоватой кожи, черные велюровые штаны — Руже-
браконьер приближался вразвалку легкими шагами. Он поприветствовал нас
кивком головы, окинул острым взглядом, не останавливающимся на деталях:
— Отдыхаете?
— А ты, — поинтересовался один из дровосеков, — что, никогда
не отдыхаешь?
— О! Я!.. — Он ловко сплюнул сквозь зубы; затем, подтянув под
курткой ярко-красный шерстяной пояс, спросил: — Как работа?
Похоже было, что его интересуют только лесорубы; но вдруг он, не поворачивая
головы к Ришару, произнес:
— Ну что, Блезон, когда в армию-то пойдешь?
Когда еще только появился браконьер, я заметил, как мой компаньон помрачнел.
Вопрос, казалось, еще сильнее расстроил его. Однако он просто ответил:
— Следующей осенью, если призовут.
— А твои амуры, что с ними делать будешь?
— Ну, — произнес необычайно спокойным голосом Ришар, — с ними
ничего не станется.
На лице браконьера появилась ухмылка, а дровосеки, даже не знаю почему,
вдруг смутились.
"Уйдем! Давай уйдем отсюда!" — повторял я про себя. Наконец Ришар
встал, извинился, и мы попрощались с лесорубами. Но пока мы шли по лесосеке,
прозвучал голос дяди Баско:
— Ты разве не пойдешь по коровьей тропе?
И вновь тишина и лесное кладбище. Я не решался говорить; после такой встречи
как найти слова, чтобы не звучали фальшиво? Конечно, Ришар тоже понял это и
с безразличным видом спросил:
— А ты знаешь, что мы были совсем рядом с Мороном?
Я не удержался от смеха. Он тоже рассмеялся:
— А ты много чего понимаешь.
И чуть погодя, прошептал:
— Я редко встречал таких несносных людей.
— А ты с ним давно знаком?
— Да его весь мир знает. Его нечасто увидишь: живет он в хижине на
другой стороне леса, но всегда рыщет по лесу, браконьерствует, охотясь на
дичь или прудовую рыбу; и если бы было только это. Однажды...
Но тут он замялся; и так как тропинка не позволяла больше идти бок о бок,
Ришар дождался лесной дороги, прежде чем продолжить рассказ:
— Слушай. Это тянется с давних пор. Мне было лет четырнадцать, и я на
лето вернулся из сельскохозяйственной школы. В первое же воскресенье, во
второй половине дня, я прогуливался вон там, по той дороге, что ведет в лес,
и увидел идущую мне навстречу Жанни. Она возвращалась с вечерни. Мы немного
поболтали, и я предложил проводить ее. Жанни отказалась, сказав, что не
нужно мне себя утруждать и что она торопится... Ну вот! Даже не столько
отказ удивил меня, но я видел, что она... Я не знаю, как объяснить...
Похоже, что она испугалась чего-то или что-то ей грозило, о чем она говорить
не хотела. Ну, она говорила
нет
, а в то же время мне показалось, она
хотела, чтобы я пошел с ней. Ни о чем важном мы не говорили! Я ее с зимы не
видел, и, конечно, надо было вновь привыкнуть. Чем дальше мы уходили в лес,
тем сильнее она нервничала.
Ришар рассказывал неторопливо, то непринужденно, то запинаясь. Иногда он
приподнимал руки, как будто показывая что-то или пытаясь удержать
ускользающий образ.
Я представлял себе, как он идет рядом с Жанни летним вечером через лес. Под
деревьями должно быть приятно в этот час, когда от родников и оврагов
поднимается прохладная свежесть, когда птицы опять начинают петь и слышен
издалека голос парнишки, сгоняющего скот. Они шли — молчаливая Жанни и
Ришар, тщетно пытающийся найти слова, которые после шестимесячной разлуки
вернули бы дружеское расположение. Но от минуты к минуте девушка становилась
все больше обеспокоенной. Внезапно на пересечении двух тропинок Ришар и
Жанни увидели человека, прислонившегося к дереву и смотревшего на них.
Жанни, не поднимая головы, ускорила шаг.
— Так ты нашла себе провожатых! — прокричал браконьер.
Затем они услышали, как он присвистнул, после чего до них долетели слова:
"Еще увидимся!"
Ришар сорвал травинку и некоторое время молча жевал ее.
— И только когда вдалеке показалась ограда фермы, я оставил
Жанни, — продолжил он. — В ней все переменилось, она смеялась, без
умолку вспоминала прошлые каникулы. "Вы, наверное, боитесь этого
бандита". — "О нет. Мне стоит только сказать слово фермеру, как он
спустит собак на него". Я настаивал: "Будьте внимательнее, осторожнее". Она
мне обещала. В это лето я провожал ее каждое воскресенье, мы больше никого
не встречали... После сбора винограда я вынужден был уехать.
Шаг за шагом по податливому ковру из мха; руки свободны, глаза не устают от
молодой листвы. Отчего заговорил Ришар — от расстройства, а может, наоборот?
Вот и опушка леса, чуть вдалеке — холм, на котором видна наша деревня. Уже
почти ночь; желтоватый закат; маленький кусочек солнца виднеется на облачном
небе и позолачивает коньки крыш. Воздух мягкий; в нем разливается непонятная
нежность. На верхушку яблони, уже покрытой розовыми цветами, села какая-то
птичка и тонко запела, ожидая и призывая кого-то.
По улице к водопою вели лошадь; цокот ее копыт вторгся в мой полусон.
Выскользнув из кровати, я открыл ставни; был еще не рассвет, но самое
светлое время ночи; уже не ночь — скорее, странный день не в свое время
суток, лунный день, голубой и хрустальный: крыши, деревья, лошадь у
источника видны были четко и почти столь же ясно, как при солнечном свете.
Ришар, стоявший на другой стороне улицы рядом с лошадью, обернулся на стук
ставен и помахал мне рукой:
— Можешь не спешить. Мы еще не уезжаем.
— Вы меня подождете?
— Ну конечно. Оденься потеплей.
Мы говорили шепотом, но казалось, что наши слова слышны и в самых отдаленных
домах деревни. Пока я в спешке одевался, до меня доносилось тяжелое фырканье
лошади, то, как она с шумом пила холодную воду, и даже малейшее движение —
дрожь, которая изредка пробегала по ее спине и заставляла хлестать хвостом
по крупу. Лошадь ушла; и вновь воцарилась тишина, которую только
подчеркивало монотонное журчание родника.
На цыпочках я спустился на кухню, где спала моя бабушка.
— Не забудь накидку, — прошептал сонный голос. На улице было
свежо; один только вид пустынных окрестностей, застывших в лунном свете, на
мгновение заставил меня пожалеть о нежном тепле постели. Звезд не было
видно, огромная серебристая луна выглядела заблудившейся посередине неба.
Когда я подошел к дому Ришара, все уже было готово: лошадь запряжена, а на
повозке лежало майское дерево — молодой тополь, ветки которого покоились на
вязанках соломы. Это был первый день месяца, день, в который каждый год
призывники высаживают дерево перед домом девушек своего возраста, родившихся
в том же году. Происходит это ночью, а потом ребята возвращаются, чтобы
исполнить утреннюю серенаду: дверь приоткрывается, девушка слушает пение,
затем все целуются и садятся вокруг стола, на котором между кофейником и
графинчиком водки ставится пирог, испеченный руками той, которую чествуют...
В этом году мы чествовали Жанни, но по настоящей дороге — единственной, по
которой могла проехать повозка, — до Морона было ой как далеко! Только
три парня, считая Ришара, были готовы ехать на ферму сажать
май
и петь
серенаду; затем они собирались присоединиться к своим друзьям, чтобы
поприветствовать и других девушек.
— Выпей чашку кофе, — обращаясь ко мне, сказал Ришар. — Это
тебя разбудит.
Мне совсем не хотелось спать. Но было приятно, как и каждому из призывников,
сжимать обжигающий пальцы стаканчик, медленно помешивая в нем ложечкой,
затем потихоньку дуть на кофе и осторожно делать глоток — это был ритуал,
почти сообщничество, в котором я участвовал в первый раз. И один из них,
поправив мне ворот накидки, произнес:
— Сегодняшних призывников набирают такими юными!
Выпив кофе, мы влезли на повозку и устроились на доске — ее на манер лавки
положили на боковины. Мне кажется, я снова вижу нас: справа от меня Ришар
держит вожжи, а один из моих соседей слева — рожок; третий юноша положил
свою скрипку за собой, на подстилку. И я снова вижу двор вокруг нас и липу,
недвижно стоящую в голубоватом освещении. Даже тот воздух, будораживший меня
не меньше, чем недавние обжигающие глотки, юный, непонятный, упругий как
лунный свет, — я его не забыл. В тот момент, когда наша повозка
тронулась, открылось окно в доме, мать Ришара, придерживая на груди большую
белую шаль, крикнула резко и взволнованно:
— Не выставь себя дураком!
— Хорошо, мама, — мирно сказал Ришар. — Ложись спать. Все еще
спят.
— Гм! Да и вообще, — добавил один из его друзей, —
май
раз
в жизни сажают!
Мы ехали сажать майское дерево. Было воскресенье, следующее воскресенье
после Пасхи; а через день, приехав из одиннадцати деревень кантона,
призывники должны были пройти в нашей мэрии призывную комиссию. Два дня
праздника, шумного, роскошного праздника, герои которого будут тешить себя
воспоминаниями до старости. Еще вчера они были подростками, а вот уже
сегодня они — мужчины; эту роль, звание, груз они воспринимали с волнением.
Как?! Уже?! Школьные годы — так ли они далеко, а детские потасовки на
улицах?.. Но вот уже подросли другие дети, и, глядя на меня, сидящего среди
них, мои три спутника сознавали свой возраст и то, что начинается новый этап
в их жизни.
Итак, в то время как наша повозка проезжала через еще спящую деревню,
молодые люди, казалось, замерли, неподвижно сидя с торжественным видом в
своих черных костюмах. Подобная серьезность в Ришаре не могла меня удивить —
в Ришаре, для которого Жанни была не только одногодкой. А Малыш Жанрю, а
Брюно... Было бы очень трудно найти ребят столь же разных, как эти близнецы.
Брюно короткий и толстый, с серыми глазами, черной всклокоченной шевелюрой,
круглым с ямочками лицом, почти младенческим, несмотря на огромные густые
брови и длинные усы, кончиками которых он мог достать до мочек ушей. Его
брат был выше на голову и казался лет на десять старше, но еще со школы
Брюно, облеченный материнским доверием, повторял: "Это все же мой
младший" — вот так прозвали
Малышом
длинного мальчика с очень
светлыми волосами, рассеянным взглядом, безусой губой, наивного немного,
быть может, но при этом лучшего скрипача. Сидим один против другого, а
вокруг тишина, странная мудрая природа.
Брюно зевнул, потянулся и фальцетом произнес:
— Вы дремлете, призывники! Не наиграть ли вам какой-нибудь песенки?
— Сохрани свою музыку до поры. Чуть позже она нам понадобится.
— Ты пригласишь Жанни потанцевать?
— Я приглашу ее потанцевать, если она пойдет на бал и если она того
захочет.
— Ты помнишь ее, когда она ходила в школу?
— Да, помню.
— А помнишь ли, как ты ее провожал до леса, а? Ришар, помнишь?!
— Помню, да.
Но в задоре Брюно я заметил некоторое смущение и даже жалость, может быть.
И, размышляя о Ришаре, я чувствовал угрызения совести. То, что я узнал
случайно, нужно ли было рассказать ему это? Если с того дня я не был в
пустыне, то Баско пробирался туда каждый день; и каждый день он видел Жанни
— она бывала одна; однако однажды Ришар, возвращаясь из леса, зашел к ней
туда. Разговор у них не клеился, он говорил, а она отвечала только
да
или
нет
, не больше. Потом, проводив его до ручейка, она сказала ему: "Не
думайте обо мне, Ришар; не стоит себя терзать". Он повторил: "Ну что ты, что
ты, Жанни". Она качала головой; а когда он ушел, она убежала в лес как
сумасшедшая.
Выехав из деревни, наша повозка спустилась по пологому склону между
виноградниками и фруктовыми садами. Из ноздрей лошади шел пар. Отсвет луны
побледнел, и природа вокруг нас стала настолько призрачной, что мы могли бы
подумать, что сейчас не ночь, а самый конец дня.
Но небо уже забелело; окидывая взглядом горизонт, я не находил никакого
источника света; рассвет, казалось, рождался из всего неба сразу.
Как же мне нравилось видеть это рождение нового дня вдали от своей кровати и
привычного уклада жизни! Я вдыхал воздух полным ртом, чтобы позволить дню
проникнуть в меня вместе со свежими запахами, поднимающимися от земли и
растений. В кронах платанов, росших вдоль дороги, несколько невидимых птиц
робко начинали петь. Я слышал, как за нами раскачивался и шелестел наш
молодой тополь, вздрагивая на каждой кочке. Мы ехали сажать майское дерево.
Брюно спросил:
— А ты помнишь точно такое же утро, когда мы ездили на свадьбу? В
Пришли?
— Да, — ответил Ришар, — но ни ты, ни Малыш не играли.
— Играл наш отец, черт подери! Мы, кем мы были в тринадцать-
четырнадцать лет? Мы не танцевали, как принято, мы прыгали как полоумные. И
вернулись совсем поздно ночью.
— Это был год большого пожара, — прошептал Малыш.
— Год большого пожара, Малыш, и нового кюре, того, что не пил вина во
время мессы. Смешной он был!
Мы выехали в поле, все вновь поменялось. Все в окружавшем нас пейзаже
пробуждалось и, выходя из оцепенения, вставало на свои привычные места.
На переднем плане длинные тени от деревьев и холмов вырисовывались на полях.
Бархатистые и влажные, раззолоченные косыми лучами солнца поля, холмы,
отступающие, чтобы подняться на горизонте, еще более густые леса, еще более
глубокие овраги и лощины — было достаточно этого деликатного освещения,
чтобы на наших глазах встрепенулась и ожила природа, новая и в то же время
такая знакомая. Какой свет, какое приключение, какая благодать придаст
однажды моей жизни то лицо, которое она таит в себе и которое я с трудом
пока предугадывал? Нужно было только посмотреть на немного ссутулившегося
Ришара с вожжами в руках и взглядом, остановившимся на дороге, чтобы понять,
что и его жизнь вот так же осветилась. То, что это не прибавило ему счастья,
я знал, однако я иногда ему завидовал.
— Притормози, Ришар, — попросил Брюно. — Окоченели все. Хо!
Добрый человек.
Повозка остановилась перед выгулом, где паслось с десяток коров. Они, мыча,
побежали рысью к нам и, просунув морды через прутья ограды, потянулись к нам
— казалось, с их глаз спала пелена. Брюно выпрыгнул из повозки.
— Погодите! Сейчас повеселимся. Иди сюда, Малыш. Сегодня праздник,
нужно им спеть утреннюю серенаду.
Близнецы, держа в руках один — скрипку, другой — рожок, вышли на середину
поля. За ними пошла одна корова, затем — другая; уже все стадо осторожно
обнюхивало музыкантов и их инструменты. Животные и ребята, освещенные
солнцем, выделялись на фоне высокой вязовой рощи, так ярко подсвеченной, что
она превратилась в сплошное струящееся зеленое мерцание. Нам на дороге были
слышны встревоженное фырканье коров и доносившееся с другого конца поля
журчание ручейка.
— Ты готов, Малыш?.. Начали. Раз, два!
С первой же ноты безумный каскад звуков понесся над полем. Ничего не могло
быть фальшивее этой музыки, которой музыканты с удовольствием бесили
животных; но, удовлетворившись достигнутым эффектом, они начали играть
теперь уже для себя и для нас, как если бы мы все оказались на деревенской
площади, для юного солнца, для прекрасного дня, которое достойно открывала
эта заря. Сцена была столь необычна и дышала такой свежестью, что мы и не
думали больше смеяться. Я смотрел, как Брюно отбивает ногой такт, внезапно
кружится, чтобы бросить в сторону вязов особенно высокую ноту, в то время
как его брат, прижав голову к плечу, полузакрыв глаза, вытягивал из своей
скрипки звуки, похожие на долгую, торжественную жалобу.
Вернувшись к нам, Брюно заявил, что надо бы заморить червячка.
— Но мы же поедим на ферме, — сказал я.
— Как знать, — ответил молодой человек, доставая из мешка калач,
копченую колбаску и деля их между нами.
После этого мы вновь пустились в путь по дороге, которая вскоре достигла
леса и побежала вдоль него. По мере того как мы приближались к Морону, я
видел, что Ришар становится все более обеспокоенным, и, уловив его волнение,
я начал сожалеть о том, что поехал. Когда на повороте дороги нам открылась
ферма, он повернулся ко мне, как будто ожидая от меня, не знаю, помощи или
по крайней мере совета. Мне захотелось сказать: "Давай остановимся еще
ненадолго: мне надо тебе кое-что рассказать". Но мы подъезжали.
На небольшой полянке у опушки леса стоял дом — серый, низкий, громоздкий;
перед ним сараи образовывали что-то вроде каре, посередине которого у
основания липы прела огромная куча навоза. Дверь хлева была приоткрыта, и я
услышал, как корова фыркает у кормушки.
— Скверно, они уже встали, — сказал Брюно. — Поспешим.
И, предоставив нам вытаскивать дерево из повозки, он схватил кирку и начал
копать яму возле дома, там, где предполагалось посадить "май".
Нас остановил стук сабо. Фермер вышел из хлева и направился к нам, заложив
руки за спину — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с суровым взглядом и
бесцветными губами под пшеничного цвета усами. Подбородком он указал на
дерево и уже достаточно глубокую яму.
— Ну и что это такое? — спросил он вполголоса.
— Гм! — начал Брюно. — Мы хотели вас удивить! Но нас застали
врасплох. Так! Ну что же, это "май".
— "Май"?
— Майское дерево для Жанни, что вы, вы же знаете...
— "Май"! — повторил фермер. — Разве вас просили о майском
дереве?
— Послушайте, — сказал Ришар, — вы ведь знаете обычай! Первое
мая!.. Вы должны были отмечать его в ваше время.
Фермер, не отвечая, остановил взгляд своих холодных глаз на Ришаре, все лицо
его перекосила злобная и презрительная гримаса.
— Вот ты, — сказал он наконец, — я видел, ты приходил раньше,
а не только сегодня. Ты, может, и неплохой малый, но прислушайся к тому, что
я скажу: иди сажать
май
в другом месте, это тебе я говорю.
— Ну ладно, папаша! — Ришар сказал так, как будто речь шла о
шутке...
Но Брюно уже начинал горячиться:
— Мы пришли посадить
май
. И не уйдем, пока этого не сделаем!
Фермер сделал шаг к нему и произнес, с трудом сдерживаясь:
— Ты где находишься, сопляк?!
Я не знаю, до чего их обоих мог бы довести гнев, но открылась дверь кухни и
появилась толстая женщина. Никакой злости на ее восковом, меланхоличном лице
не было, но была осторожность, давняя привычка не доверять никому и
рассчитывать только на себя.
— А, — сказала она, — это майское дерево. Да, как раз время!
Ее муж проворчал:
— Я им про то же говорю, и пусть поторопятся его увезти.
— Послушайте, мадам, — начал Ришар, — мы не можем так уйти
отсюда. Вы же знаете, это обычай.
Она держала руки скрещенными на животе; вид у нее был озадаченный,
смущенный, но, однако, она не была раздражена.
— Ну что же, — сказала она, — раз вы уже пришли...
— Вот видите, — воскликнул Брюно, — всегда ведь можно
договориться. Вперед, призывники, еще немного усилий — посадим "май"!
— Тысяча чертей! — взбесился фермер. — Чего ты вмешалась!
Ладно, пусть сажают этот их
май
, пусть сажает этот простофиля! И пусть она
придет, ведь им нужно, чтобы на них полюбовались! — И, направляясь к
дому, он прокричал: — Выходи, выходи, Жанни! Явись нам! Тебя тут ждет
май
со всей бандой и твоим голубком с сальными глазками!
Некоторое время мы смотрели на мансарду, где должна была быть Жанни. Потом
до нас донесся легкий шум шагов, скрипнула ступенька и все вновь затихло.
Наконец в глубине кухни открылась дверь и появилась Жанни.
Я ее не видел с неделю. Но как она изменилась за эти дни! Бледная, внезапно
осунувшаяся, на лице налет усталости и разочарования. Та ли это Жанни из
пустыни? Конечно, она и не подумала о том, чтобы для нас принарядиться;
увидев ее вот так, в нестираном шушуне, залатанной юбке и бесформенных
стоптанных башмаках, быть может, надо было думать, что ей хотелось бы нас
разочаровать.
— Кажется, это твой праздник, — злорадно произнес фермер. — Ты разве не знала о нем?
Она мрачно, не глядя на Ришара, ответила ему:
— Я ему говорила не приходить.
— Он думал покрасоваться!
Ришар подошел к Жанни и поприветствовал ее. Но она, казалось, его не
услышала и не увидела протянутой руки. А фермер, возмущенно пожимая плечами,
сказал:
— Конечно, можно отупеть, но до такого! Да он совсем ослеп!
Я увидел, как Ришар внезапно побледнел; его взгляд перескакивал с девушки на
фермера, возвращался к Жанни, останавливался; на его длинном скуластом лице
отразились эти терзания...
— Да оставь ты их! — шикнула жена фермера.
— Лучше будет, если ты вернешься к своим делам.
— Я ухожу! Достаточно насмотрелся на сегодня. Хоть в альманах помещай.
Развлекайся, моя девочка; это ненадолго, и ты это лучше меня знаешь.
— Ну что ж, что касается
мая
, — промолвил Брюно, пока фермер шел
к хлеву, — можно сказать, что с этим все в порядке!
В глубине кухни, на плите, запела вода в одном из чайников.
— Жанни, — начал было Ришар сдавленным голосом...
Но она вскинула голову, как будто бросая ему вызов, и, выйдя из дома,
направилась к одному из сараев.
Что до меня, то у меня было одно желание, одна потребность: бежать из этих
мест, где все, что ни видишь и ни слышишь, оборачивается дурной насмешкой. Я
отошел к нашей повозке и растянулся на сене. В нескольких шагах от меня
Ришар догнал девушку и снова окликнул ее. Она раздраженно обернулась.
— Вы разве не удовлетворены? — спросила она.
— Я же вас предупреждала.
— А я, Жанни, я вам сказал, что вы можете рассчитывать на меня, что бы
ни случилось.
Она долго на него смотрела; можно было подумать, что она пыталась прочесть в
его глазах что-то и не решалась, пока еще в этом сомневаясь.
— Вы не знаете, что говорите, — прошептала она. Она хотела уйти;
он задержал ее за руку:
— Скажите честно: разве я не был всегда вашим другом?
Она покачала головой и по-прежнему недоверчиво проговорила:
— Но вы не знаете...
— А если я догадываюсь, Жанни?
Он говорил с ней долго, неуверенно, то запинаясь, то пылко, пытаясь
вывернуть наизнанку самого себя. Но мне кажется, я не сумею передать его
слова.
— О! Поверьте... — говорил он, — все выглядит так, как будто
я думаю только о вас; но прежде всего я думаю о себе.
И он напомнил ей, как когда-то они познакомились, их встречи, разговоры —
свои самые лучшие воспоминания. Они прекрасно ладили друг с другом, он и не
желал большего. Он говорил себе, что позже, повзрослев, она уступит, может
быть, другу детства. Но она была свободна; и ему было нужно прежде всего,
чтобы она по-прежнему доверяла ему, чтобы она была счастлива или, на худой
конец, как можно менее несчастлива и чтобы он это чувствовал.
— Вот видите, Жанни, — сказал он с обожанием, — вы мне уже
столько дали, не подозревая о том, что вы можете просить о чем угодно.
Опустив руки и немного ссутулившись, Жанни слушала его не двигаясь, не сводя
глаз с одного из углов двора. Когда он замолчал, она какое-то мгновение,
казалось, продолжала слушать его; потом резким движением она положила руки
на плечи юноши и, приподнявшись на цыпочки, подставила щеку.
— Поцелуемся, — сказала она, — потому что сегодня праздник.
За нами грянула танцевальная мелодия.
Май
, верхушка которого была
разукрашена розовыми и белыми лентами, полоскавшимися на утреннем ветру,
стоял напротив стены. А на пороге дома два музыканта славили
май
и
принявшую его девушку, девушку года, подругу призывников, Жанни из Морона.
Было ли это только для того, чтобы сгладить впечатление от неприятного
приема? Никогда раньше, как мне показалось, наши музыканты не играли так
усердно и торжественно. Ришар, стоя к ним вполоборота, изредка украдкой
поглядывал и на девушку: доверчивый и трогательный взгляд его превращал эту
чествующую серенаду в настоящий триумф. А она сначала была как будто
озадачена; потом мне показалось, что она разрывается между горем и льстивым
призывом танца. Внезапно она закрыла руками лицо и убежала за сараи.
Взлетела к небу последняя нота.
— Вот так, — заключил Брюно, покачивая инструментом.
По приглашению жены фермера призывники вошли на кухню. Я остался один сидеть
на повозке. Был еще не разгар дня, а самый чистый утренний час. В кронах
деревьев дрожал позолоченный воздух. Голуби, сидевшие на поросшей мхом
черепице, ворковали о своих радостях. Как устоять перед этими звуками? Я
направился к саду, за дом.
Хватило одной ослепительной недели, чтобы распустились и опали все цветы
фруктового сада. Ветки терялись под листвой, а земля была усыпана розовыми и
белыми, как ленточки
мая
, лепестками. В глубине сада одно-единственное
персиковое дерево вытягивало рядом с ульем свои тонкие коралловые веточки.
Под тенью деревьев было свежей, она еще хранила воспоминание о прохладе
ночи; шаг в сторону, и теплый свет заставлял меня моргать. Луна еще мерцала
над лесом, уже заметно потускнев и растворяясь в голубом небе, может быть,
уже и не такая страшная, но еще четко были различимы очертания ее
мертвенного лика.
Я услышал чьи-то шаги, ко мне подошла Жанни.
— Они уже вошли? — спросила она меня.
Она не казалась больше расстроенной; ее глаза, жесты, даже голос оживились.
Как бы это поточнее сказать? Она сохранила ту же униженную манеру держаться,
но в нее она сумела вложить неожиданную грациозность.
— Ты никогда раньше здесь не был? — продолжила она.
— Никогда.
— Ты бы сделал лучше, если бы не приходил...
Но тут же поправилась:
— Да нет, ты хорошо поступил, и я рада видеть тебя сегодня, особенно
сегодня. Послушай...
Она наклонилась, сорвала маргаритку и помяла ее пальцами.
— Послушай, — сказала она наконец торопливо. — Мне нужно тебя
попросить кое о чем, об одной важной вещи; да, о настоящей услуге... Тогда,
в тот день, когда вы видели меня там, на выгоне... да, в пустыне, как вы
говорите, в пустыне... я была не одна. Ты ведь знал об этом, ведь так?
— Да.
— Да, ну вот, я хотела бы, чтобы ты сходил и отыскал его, этого
молодого человека...
— Жан-Клода?
— Жан-Клода. А! Ты знаешь его имя! И ты знаешь, где он живет — в замке,
у своей кузины. Нужно, чтобы ты с ним увиделся наедине, не перед дамами, ты
понимаешь? Ты ему скажешь... Что ты должен ему сказать?! Ты ему скажешь, что
нужно, чтобы он повидался со мной еще раз, только один раз, но что это
просто необходимо, ты меня слушаешь? Что ему нечего бояться, слушай
внимательно, что я ни о чем не буду его просить, что он будет свободен, но
мне необходимо его увидеть, хотя бы на четверть часа. Он не может мне в этом
отказать. Это все, о чем я прошу. Ты ему скажешь, что завтра я буду на
выгоне, как в прошлый раз, завтра, до полудня, и что я буду его ждать, и
пусть он придет!
Со двора до нас долетел голос Ришара, который звал меня.
— Тебя зовут. Да, да, подожди, сейчас ты уйдешь. Послушай еще. Ты ему
скажешь, что я хотела ему написать, что я пыталась это сделать десять раз,
но не смогла, и потом мне было страшно, что его кузина увидит письмо. Нет,
не говори этого.
Вновь раздался призыв Ришара, ближе к нам, в голосе его слышалось
беспокойство; и девушка бросила в сторону дома гневный взгляд.
— Я ничего не забыла? Ты все понял, все запомнил? Что ты ему скажешь?
Повтори, прошу тебя.
Пока я повторял ее слова, она кивала головой и помахивала рукой, как будто
произносила их снова сама, как будто следовала за каждой фразой.
— Да, — приговаривала она, — да, все верно... А! —
добавила она резко, — если он тебя спросит, а он может тебя спросить,
как у меня дела, ты ему скажешь, что у меня все хорошо, только я хочу
повидать его на минутку. Теперь иди, быстренько. Я не могу выразить, как я
тебе благодарна.
Она взяла мою голову руками и приблизила к своему лицу, и я подумал, краснея
от стыда, что она меня тоже поцелует. Но нет, может быть, она не решилась; я
просто почувствовал, как ее слеза стекает по моей щеке — это было самым
нежным вознаграждением, которое она могла мне дать. Бегом я возвратился к
повозке.
Мрачная дорога назад. Даже Брюно говорил через силу. Ришар рассеянно смотрел
на поля, иногда грусть пробегала по его лицу. А я, съежившись между молодыми
людьми, опять видел Жанни, безразличную, подавленную, внезапно настойчивую,
я снова чувствовал на своей щеке влажную нежность и не сожалел более о нашем
предприятии; но до деревни мы ни разу не заговорили ни о Мороне, ни о его
обитателях.
У околицы наш приезд встретили радостными криками. Пять или шесть ребят
присоединились к нам, сев в повозку, и мы направились к ближайшему "маю".
Я слушал снова утреннюю серенаду; потом, пока призывники целовали девушку и
торопились на порог кухни, я вернулся домой, чтобы приготовиться к мессе.
Стайка девчушек, одетых в белое, перебегала от двери к двери; они украшали
алтарь Мадонны и поэтому держали в руках корзинки для приношений; они со стыдливо-
счастливыми лицами, смеясь и толкаясь, пели пронзительными голосками один из
куплетов
"Тримазо":
Но в целом день был заполнен не только песнями. В садах и огородах все было
до срока. Нет больше заморозков: стояли холодные утренники и жаркие полудни;
вот уже две недели чистое небо, и каждый день нам приносил только ту
неожиданность, что походил на день минувший. Какая долгая милость! Не надо
больше проклинать, как в другие годы, холод или дождь! Было от чего прийти в
замешательство.
В это воскресенье все дома оставались открытыми до вечера, и каждый из них
по-разному готовился к празднику. Издалека доносились серенады: "Они у
Луизы... Они у Берты; приближаются..." Они, наши призывники, приближались не
торопясь, задерживались у столов и уже напевали вполголоса жалобные песни
или завтрашние военные гимны.
В церковь в середине проповеди влетела раскрасневшаяся от бега девушка,
долго ожидавшая серенады в свою честь; две другие по-прежнему отсутствовали.
Я вспоминаю, что, спускаясь с кафедры, кюре простер руку: "В традициях много
хорошего, братья мои; добро нужно брать, но и меру надо знать". По лицам
прихожан пробежала улыбка, а охватившая нас, детей, тайная радость
заставляла ерзать на скамье у аналоя.
— Ты видел Жанни сегодня утром? — прошептал Баско, сидевший сбоку
от меня.
— Я даже разговаривал с ней. Или, скорее, она... Кто-то цыкнул на нас
со скамьи певчих, заставив замолчать. Но мой секрет не давал мне покоя, и,
как только настало время преклонить колени, приблизив голову к моему соседу
и молитвенно сложив руки перед лицом, я поведал ему о просьбе девушки.
— Нет?.. Нет?.. И ты пойдешь?
— Нужно. Я попробовал бы...
— Ты обещал, ты должен туда пойти. А! Черт возьми! Отлично. Пойдем
вместе, а? Сегодня вечерком с нашим шаром. Это шанс!
Нынешний вечер должен был стать и нашим праздником. Накануне звонарь в поле
нашел бумажный монгольфьер. Откуда он прилетел, мы не знали, быть может, из
соседнего городка или из какого-нибудь парка, где благородные детишки надули
его под присмотром родителей. Мы никогда раньше такого не видели, разве
только в "Тур де Франс" — нашей книге для чтения. Это было больше чем
игра — это было для нас научной феерией. И мы мечтали о том, чтобы запустить
его полетать в нашем деревенском небе. Звонарь за это запросил с нас такую
сумму, которой наши карманы не выдержали бы; не было другой возможности,
кроме как выпросить эти два франка в богатых домах. Итак, по окончании
службы мы встретились на пороге церкви, откуда наш кортеж пустился в путь.
Первым шел Баско, размахивая бумажным флагом. Рядом с ним другой мальчик
держал горн, который дали призывники и из которого он выдувал время от
времени пронзительные звуки.
Руку вверх, руку вниз — дюжина тех, кому (увы!) нечего было нести, в две
шеренги маршировали за ними. И, наконец, поддерживаемый четырьмя мальчиками
на чем-то вроде носилок, расплющенный, бесформенный, но купающийся в лучах
солнца позолоченный монгольфьер.
Провидение улыбнулось нам: на тротуаре остановилась старая дева, принимавшая
меня иногда у себя дома и дававшая мне богоугодные книги. Стоя под кружевным
зонтиком, она смотрела на странную процессию, мигая близорукими глазами.
Услышав о нашем проекте, она улыбнулась, достала из ридикюля маленькую
серебряную монетку.
— Держи, — сказала мне мадемуазель Эмэ. — Счастливо
повеселиться, такая хорошая погода.
С этого момента, как казначей ватаги, я смог пойти во главе кортежа, между
флагом и горном. Так мы пришли к замку.
В нашей деревне всегда говорили
замок
. На самом деле, это было просто
черноватое строение с высокой крышей, увенчанной башенками, стоящее в центре
сада. Мы позвонили у решетки.
Был ли я когда-нибудь более взволнован? Щеки горели, пересохло в горле, я
повторял себе: "Нужно, нужно..." И я слышал торопливый голос Жанни: "Ты ему
скажешь..." Но как с ним поговорить? Будет ли у меня время?
— Спокойней, ну и видок у тебя! — сказал Баско.
— Он же, в конце концов, не съест тебя.
Но нас, приоткрыв дверь замка, уже спрашивала горничная. Потом мы пошли за
ней, мой товарищ и я, по длинной аллее, обсаженной карликовым самшитом.
Она остановилась перед деревьями:
— Мадам!.. Эти дети собирают деньги на праздник.
Сначала я различил только Жан-Клода, сидевшего в шезлонге на входе в аллею с
книгой на коленях. Но чуть подальше, в тени, раздался голос, спросивший:
— Что вы хотите, малыши?
И, догадавшись (а я ее не видел), что это владелица замка, я начал:
— Это на праздник...
Она выслушала всю историю; понемногу я различил спокойное лицо, вязанье на
ее коленях и в руке — длинную белую спицу. Потом она сказала:
— Да, да, ну хорошо, вам сколько-нибудь дадут.
Жан-Клод поднялся:
— Не беспокойтесь, я принесу свой портмоне.
— Иди за ним, — прошептал Баско, — ну же!
Я не мог пошевелиться. "Надо, надо..." Нет, я умирал от стыда. А молодой человек уже дошел до дома.
— Я пойду с вами, — крикнул мой товарищ. Гора с плеч! Еще стыжусь
и проклинаю себя, но освобожден; и чем дольше они отсутствовали, тем
свободнее я дышал. Мне показалось, что мне еще задали вопрос; я его не
расслышал; я смотрел на ухоженный сад, от которого поднимались к солнцу
ароматы нарцисса и гиацинта... Но как же долго их нет! Не удивится ли дама?
Когда наконец появился Баско — он возвращался один — о! мне не нужно было
ничего другого, и, прощаясь, благодаря в спешке, я побежал к решетке. Но
там...
Держа руку на звонке, Ришар смотрел, как я приближался.
— Откуда ты идешь?
Какой суровый голос! Какой настойчивый взгляд!
— Это для праздника, Ришар, для нашего шара, ты ведь знаешь!
Он нажал на кнопку звонка. Но еще долго после того, как я его покинул, я
затылком чувствовал на себе взгляд Ришара.
Несколько мгновений спустя, пока наш кортеж перестраивался, я спросил у
Баско:
— Ты говорил с ним?
— Конечно, ведь ты струсил.
— И что он ответил?
— Не сейчас.
Мы собрали целое состояние: заплатив за шар, мы смогли бы еще купить
пирожки, сюрпризы и, может быть, даже бенгальские огни. Радость перешла
всякие границы: можно было подумать, что начинаются новые каникулы.
— Скажи, ты обратил внимание, какой Ришар?
— Белый, как его рубашка. Я бы очень хотел остаться. Они, быть может,
будут драться!
Самые маленькие тоже присоединились к нашему кортежу. Иногда мы встречали
прогуливающихся девушек; размягченные чарами дня, они смотрели нам вслед
улыбаясь. Но в этом возбуждении и шуме я думал еще и о замке, где Ришар и
Жан-Клод должны были драться, о пустыне, где завтра Жанни будет ждать, быть
может, тщетно. Поэтому наш праздник, все, что происходило, более не
интересовало меня: огонь соломы и стружки под монгольфьером, который
пытались поставить при помощи жердей, первые дыры в бумаге, внезапный язык
пламени, который превратил прекрасную позолоченную оболочку в кучку мелкого
пепла, крики, ссоры и раздававшийся как всегда и несмотря ни на что смех.
А вечером мы с Баско сидели рядом с источником, от которого до нас доходил
привычный, родной шум. Мы любили встречаться с наступлением сумерек на этом
месте, когда люди, устроившись на крылечках своих домов, вдыхают первую
вечернюю свежесть и когда вся деревня становится сумеречной и тихой. В этот
вечер было тепло и солнце задержалось еще на стеклах чердачных окошек. Мы
видели, как издалека идет стадо коров, прохожий, женщина, торопящаяся
поставить ужин на огонь. Мы ждали Ришара: он должен был пройти мимо нас к
дому, быть может, он заговорит с нами — а его лицо и шаги могли бы нам о
многом сказать.
— Ну а вообще-то, — сказал Баско, — надо думать, что, чем
старше становишься, тем сильнее глупеешь. Если бы это был я...
— Если бы это был ты?..
Он сделал неопределенный жест рукой и, опираясь на уличный фонарь, стоящий
над источником, выдал:
— Да, впрочем, все они шлюхи. Я могу тебе кое-что рассказать, я их
знаю.
— Что студент тебе ответил?
— О? А он ведь и не такой уж фанфарон. Ты удивишься, ты ведь думаешь,
что он как раз такой. Смутившись сначала, он покосился на окно, боясь
кузины. А потом он на меня странно посмотрел, засмеялся и произнес: "А ты
любопытный посыльный".
— Ну а насчет встречи?
— Погоди. Я спросил его: "Так вы придете?" Он опять рассмеялся, отдал
мне деньги и ответил: "Не думай об этом. Это не для детей, даже не для таких
шустрых, как ты". И подтолкнул меня к двери. "Ну все же, если я ее встречу,
что я должен ей сказать?" — "Ты скажешь ей, что все мне передал, вот и
все".
— И что?
— А что я мог ответить? И потом кузина... Так я ушел. Смотри, девчонки
возвращаются.
Девочки, одетые в белое, — те, которых я видел утром, — шушукаясь,
прошли мимо источника; но когда они дошли до богатого дома, где жила
женщина, которую мы звали Лапочкой или Дылдой, их голоса усилились, чтобы
пропеть последний, самый злорадный куплет
"Тримазо":
И все они, корчась от смеха, убежали так быстро, насколько это позволяли
сделать полные корзинки.
— Как ты думаешь, — спросил я, — он придет завтра на встречу?
— Это меня удивило бы... Это меня удивило бы, но если он не придет —
быть неприятностям. Понимаешь, я ее видел, Жанни, все эти дни, что она
прождала на выгоне. Старик, я вот шутил только что; но ты бы видел ее там,
ждущую, как будто — я не знаю, как сказать, — как если бы это был
вопрос жизни и смерти! И никого, даже кошек. Она то ходила рядом с коровами,
говорила с ними, целовала их — сумасшедшая! А то прижималась лбом к стволу
дерева и подолгу так стояла; внезапно оборачивалась, как будто он сейчас
уйдет, не повидавшись с ней. Когда наступал полдень, она с трудом стояла на
ногах... Ты можешь мне поверить: быть неприятностям, и Ришар вряд ли
поможет.
Толкнув меня локтем, он усмехнулся.
— В конце концов, ведь никто ее не заставлял туда приходить. За
удовольствия приходится расплачиваться, понимаешь?
Нет, я не понимал всего, скорее, я не был уверен, что все понимаю, но я не
решался узнать еще что-нибудь. Так недавно еще было время наших первых
откровений и взаимопонимания, а пустыня, наша прекрасная пустыня, я не мог
думать о ней без горечи.
Однако вечер был мягким, как был мягок для наших рук замшелый камень над
источником. На хрупкой границе между днем и ночью чудесный мир опускается на
землю. Вот хорошо было бы в нем затеряться. Нет прохожих; иногда или в одном
из домов повышается голос, или где-нибудь в хлеву раздается глубокий кашель
животного. Ни действия, ни сна — время, когда все вещи отдыхают. Неужели
люди могут преследовать и терзать друг друга, не слышать чужого горя, руками
тянуться к человеку, который ускользает?
— А вот и он!
Ришар приближался большими нетвердыми шагами, опустив голову и размахивая
руками. И так как он прошел, не заметив нас, мы соскользнули с камня над
источником. Он вздрогнул и остановился.
— А! Вы еще не ушли домой? — сказал он.
— Ты тоже, — произнес Баско.
— Хм! Я...
Я мечтал, что он попросит меня пойти с ним до дома и, быть может, расскажет
о Жанни, чужаке и его собственной прогулке. Но, увидев его таким удивленным,
смущенным, таким далеким от нас в своих мыслях, я упрекал себя за то, что
вышел из тени.
— Ладно! — сказал он. — Время ужина; вас, должно быть,
ждут... Доброго вечера.
— Наверное, что-то произошло, — прошептал Баско. — Завтра,
вот точно завтра мы все узнаем.
Наступила ночь; мы не решались возвращаться домой. Два раза откуда-то из
темноты ворчливый голос звал моего товарища.
— Иду! — отвечал он.
Но мы оставались сидеть рядом, прислонившись к камню у источника, журчание
которого становилось громче с приближением ночи. Это были последние минуты
наших каникул. И все, что нам принесли эти две длинные недели: лица, слова и
еще то, что нельзя ни услышать, ни узреть, — все, казалось, бродило
вокруг нас лихорадочное, взволнованное и уже близилось к развязке, которую
мы боялись себе представить.
Хлопнула дверь; по улице к нам приближались пританцовывающие шаги. Это была
младшая сестра Баско, та, что иногда играла с нами.
— Что вы там делаете оба в темноте? — спросила она. — Ты
знаешь, дружок, тебе достанется.
— Не беспокойся, соплячка! — огрызнулся Баско. Однако на этот раз
он послушался: они удалились.
Он крепко обнимал ее, как это делают влюбленные, и девчонка с гортанным
смехом откидывала со лба рыжие кудри.
Марсель Арлан
Марсель Арлан (1899—1986) родился на северо-востоке Франции в деревне Варен-сюр-
Аманс в семье заместителя мэра. С блеском сдав экзамен на степень бакалавра
после окончания лицея, он в двадцатилетнем возрасте приехал в столицу, чтобы
продолжить там учебу на филологическом факультете Сорбонны. В Париже он
быстро включился в литературную жизнь, познакомился со многими писателями, в
частности с дадаистами, основал литературный журнал. Первый роман — "Чужие
земли" — Арлан опубликовал в 1923 году, а за трехтомный роман
Порядок
, изданный в 1929 году, он получил Гонкуровскую премию, что
обеспечило ему финансовую независимость и возможность оставить работу
преподавателя, всецело посвятив себя литературному творчеству. От эпических
форм он постепенно перешел к малым жанрам, и практический опыт показал, что
лучше всего у него получаются новеллы и короткие романы. В 1939 году его
призвали в армию и отправили в Алжир. После демобилизации в 1940 году
Марсель Арлан поселился недалеко от Парижа и продолжил литературную работу.
В те годы он, в частности, составил "Антологию французской поэзии", написал
ряд интересных литературных эссе и несколько художественных произведений, в
том числе небольшой роман "Зели в пустыне". После Освобождения он стал одним
из самых активных и самых влиятельных французских литературных критиков.
Обращали на себя внимание обстоятельность его суждений, самоотверженное,
почти религиозное служение литературе, его борьба против забвения
отечественного культурного наследия, внимание к молодым талантам. Творчество
Марселя Арлана послевоенного периода отличается чрезвычайным разнообразием:
книги, приближающиеся по своему жанру к мемуарам, литературно-критические
эссе, в центре которых находятся такие фигуры, как Паскаль, Мариво, работы о
художниках, в частности, например, о Руо, Шагале, объемистые сборники
новелл. В 1952 году писатель получил Большую литературную премию Французской
академии, в 1960 году — Большую национальную премию, а в 1968 году его
приняли в члены Французской академии.
В. Никитин
Закладка в соц.сетях
